Российская Федерация

Эдуард Лимонов

Российская Федерация

limonka

Вокруг Лимонова

Культура

Выступление на «Встрече трёх эмиграций»
(Париж, 27 февраля 1979 года)

Николай Боков

Уважаемые дамы, уважаемые господа!

У трёх русских эмиграций существует проблема взаимопонимания. Каждая из них несёт своё воспоминание о России: первая — о нормальной жизни, уничтоженной гражданской войной и террором, вторая — о коллективизации и сталинском терроре, третья — о первых актах гражданского мужества в удушающей атмосфере победившего коммунизма. Мы непохожи друг на друга, наши разные воспоминания и опыт определяют представления о России, о её будущем. В этой области воображения и возникает конфликт, находящий выход в глухом раздражении на страницах русской печати.

Однако представления всех трёх эмиграций не охватывают всей советской реальности. В самом деле, что думает молчаливое большинство, тот массовый человек, который терпит власть и вдруг, потеряв терпение, восстаёт против неё? Мы не знаем, полна ли чаша и когда она переполнится. И поэтому необходимо собирать и анализировать и мельчайшие частицы информации, как бы они ни противоречили порой нашему идеалу России, настоящей или будущей. Нам нужно знать реальность, а не бежать от неё. Я призываю к большей научности, если позволите, к трезвому анализу положения вещей.

Картина же складывается иная: политические течения в эмиграции поднимают на щит те высказывания в Советском Союзе, которые им близки идеологически, и говорят: видите, это, конечно, главный фактор освободительных тенденций в Советском Союзе, остальное неважно. На мой взгляд, главное содержание культурной жизни в России — это изживание последствий полувековой изоляции и уничтожения культуры, проявляющееся в интеллектуальном голоде: люди интересуются любыми идеями и любыми явлениями культуры. Хотя только-только начался период накопления идей и фактов истории, налицо тот самый плюрализм, который мне хотелось бы видеть сохранённым и в будущей России,— иначе она никогда не станет свободной страной.

Роль эмиграции велика. Здесь, на чужой, но свободной территории, возможно появление той или иной формы объединения, то есть политической партии. У неё есть шанс на успех, если она будет обладать достаточной политической и культурной широтой, могущей вместить все политические оттенки оппозиции. В противном случае останется групповщина — существование групп, не имеющих путей к достижению реальных целей, вся деятельность которых сводится к уютному проживанию на чужбине.

Поясню вышесказанное на примере журнала «Ковчег», коего я являюсь соредактором. В номере 3 «Ковчега» опубликовано произведение, которое не укладывается в рамки русской литературы так, как они понимаются сегодня. Оно вызвало и бурное одобрение, и яростную реакцию против. Воодушевившись, некоторые критики собрались написать об этом произведении для русских изданий. Неожиданно один критик отказался, говоря: «Не хочу потерять кормушку»,— то есть возможности зарабатывать на жизнь. Другой сказал: «Моя позиция слишком слаба, чтобы писать об этой вещи». Перед такими московскими разговорами в Париже я просто опешил.

И в чем же дело? Оказывается, Владимир Емельянович Максимов, ещё недавно боровшийся с цензурой в Советском Союзе, «высказал мнение», что об этом произведении следует молчать. Из истории и практики советской журналистики известно, что замалчивание — сильнейшее оружие против литературы. Но дело не только в личностях: нам предлагают молчать и о тех важных проблемах, которые поставлены в этом произведении впервые.

Так начинает зарождаться «тайная дипломатия», которую столь резко осудил в своё время Солженицын. Но Солженицын обращался к советскому правительству. А наша «диссидентская тайная дипломатия», которая только проклёвывается, видите ли, нормальна, и играющие в неё не отдают себе отчёт в том, что мы начинаем отказываться от свободы сами, без полицейского принуждения.

Я призываю эмиграцию не трусить ни перед какими явлениями жизни и литературы. Мы должны понять опасность попыток стерилизовать действительность, пропустить её через сито — и выбрать только то, что нам приятно слышать и знать. Мы должны научиться, наконец, принимать многообразие мира и нашей собственной жизни, ибо наша внутренняя свобода — залог свободы будущей России, в том числе и свободы политической.

Благодарю за внимание.

Евангелие от Иова
(Эдуард Лимонов. «Это я, Эдичка»)

Юрий Милославский

Мы живём плохо. Мы живём так плохо, что уже непонятно — как мы живём. Нет времени разобраться, ибо, как сказал Ганс-Христиан Андерсен, волосы седеют от мыслей о завтрашнем дне. Думать о завтрашнем дне для человека искусства — дело позорное. Но если завтра надо платить за воду, газ, электричество, квартиру; если сам себя убедил, что сухой колбасы и копчёной рыбы не любишь, а любишь только Пруста, и если все остальные спокойненько Пруста не любят — потому что у них есть деньги на приобретение копчёной рыбы и сухой колбасы,— то о завтрашнем дне думаешь, и волосы твои седеют.

Две ссылки на русскую классику. Лев Толстой в письме-предисловии к вариантам «Войны и мира» писал, что его герои находятся в таком общественном и имущественном положении, что имеют исключительную возможность различать между добром и злом. Лев Толстой всегда понимал, что к чему; Долохов, обыгрывающий в карты обеспеченных и благородных людей, дабы кормить мать и сестру, Долохов — полный ненависти и гордыни, цинично (!) доказывающий всем и всюду, что он не хуже, а лучше, не был им осуждён. Возможно, я не классически воспринимаю образ жестокого бретёра и нежного сына, но мне наплевать. Я его всегда так воспринимал.

Антон Павлович Чехов говаривал: «Писатель должен быть баснословно богат». Чтобы в случае душевного расстройства поехать куда глаза глядят; вообще, делать по желанию. Иначе возникает несоответствие желаемого и достигнутого. Отсюда все надломы. Мы живём плохо. Мы живём до того плохо, что я совершенно уверен — не будь у Блока денег на чёрную розу в бокале золотого, как небо, аи, он бы написал такую же книгу, как Эдуард Лимонов. Воззри, Господи, «Это я — Эдичка». Описал бы там, как сложно работать официантом: подавать пресловутый бокал с цветочком Незнакомке. И пьяницы не говорили бы у него на латыни, а оставались бы в пределах слэнга. Блок, понятно, не виноват, что мы так живём. Ему самому вскоре пришлось несладко.

Я живу так, что почти ничего не могу читать. Я, например, не могу читать книги, где ругают советскую власть. Я люблю читать биографии писателей новой эмиграции: «Многолетний член ССП. Лауреат Государственной премии. Участник Всесоюзного совещания писателей. Редактор в издательстве «Московский рабочий». Автор многих книг». Я не оставляю за ними права ругать советскую власть. Я не сужу их, я предлагаю им покаяться: заложить язык в задний проход и покрепче прижать ладошками ягодицы. Простоять в такой позе хотя бы столько же, сколько Эдуард Лимонов прожил на постоялом дворе «Винслоу». Тогда я, быть может, успею забыть о всесоюзном совещании молодых писателей и выслушаю их мнение о советской власти. Но участники совещания меня во внимание не принимают. Один недавно изобразил, как советские молодые работяги встречают большой государственный праздник: на столе стоят персики, груши, виноград, свежий салат и немного икры. Я оставляю в стороне вопрос о средствах (именно так), на которые работяги купили все это. Я готов забыть икру — я её не люблю, я люблю Пруста. Но больших празднеств в СССР два — первое мая и седьмое ноября. На первое мая фруктов в магазинах (никаких) ещё нет, а на седьмое ноября — уже нет. Можно достать? Скажите, где! Я готов съездить. Потом на празднество приходит другой молодой работяга и приносит пять бутылок коньяку. Бутылка одесского разлива — самая дешёвая — стоила в моё время пять рублей пятнадцать копеек. Итого: двадцать пять рублей семьдесят пять копеек. Средний молодой работяга получает сегодня семьдесят пять рублей в месяц. Но ради праздника он готов на любые жертвы. А может, он алкоголик? Нет, из текста такого вывода не сделаешь. Знаю, то, о чем я говорю,— некрасиво. Так рассуждали мелкие поэты-обличители прошлого столетия, вроде Розенгейма и Алмазова. Следовательно — я мелкий поэт-обличитель прошлого столетия. И зовут меня Розенгейм. А фамилия Алмазов. Мне все равно. Автор этой книги утверждает, что советская власть — порождение дьявола. Совершенно верно. То есть мне, опять-таки, все равно. Я не участвовал во всесоюзном совещании молодых писателей. Я не имел доступа в магазины, где участники этих совещаний покупали свои персики.

Вот так,— или, примерно так,— обстоят наши дела.

*

И уяснив положение этих самых дел, обратимся к книге Эдуарда Лимонова. Все, там написанное, я могу читать,— потому что я живу так, как Эдуард Лимонов. Возможно, что он сам не согласится с такой постановкой вопроса. Но никаких иных постановок вопроса для меня давно не существует. Человек, чей месячный доход превышает мой и лимоновский, должен сидеть и молчать — ждать, покуда мы разрешим ему раззявить рот в нашем присутствии. Если это называется классовая ненависть, то пусть это так и называется. Горький взгляд из окна собственной виллы вызывает у меня с трудом подавляемое желание запустить в грустное окошко булыжником. Если это называется криминальным марксизмом, то, следовательно, я — криминальный марксист.

Эдуард Лимонов рассказывает о том, как его бросила любимая жена. Она бросила его потому, что не хотела жить плохо; у неё и сил не было жить плохо, она не для того уехала из Москвы в Нью-Йорк. В Москве жить плохо было даже шикарно. Её муж был относительно известным литератором-нонконформистом, красивым, нетривиально одетым, плюющим на все и вся. Это только в России можно плевать на все и вся — там за слюноотделение уважают и даже сажают. В Нью-Йорке тебе за нетривиальное поведение ничего не будет — кроме комнатушки на постоялом дворе «Винслоу», полного отсутствия сопереживателей и уважателей. Тебя даже в ЦРУ нечасто приглашают. Женщина может жить плохо с нонконформистом. Жить плохо просто так — она не может. Люди вообще не обязаны жить плохо, считать каждую копейку. А юные нежные женщины — тем более. Это настолько ясно, что и упоминать не стоит. Стыдно. А вот Эдуарду Лимонову больше не стыдно. Он уже забыл, что подобные сюжеты разрабатываются в литературе довольно давно. Но ему не до литературы, как, впрочем, и мне. Поэтому он медленно и обстоятельно рассказывает нам, как и каким образом от него уходила жена — уходила, уходила — и ушла. А он ничего не мог сделать. Я прекрасно понимаю, что читать написанное Лимоновым тяжело. Можно просто отмахнуться от его неприятностей: у всех жена ушла. Ты поэт — так читай стихи, остальное меня не интересует. Но я живу так, что меня интересует одно остальное. Оттого я сижу и читаю, как Эдичка мастурбировал, напялив на себя трусики жены, покрытые чьей-то спермой, как Эдичка организовал в комнатке всяческие секс-аппараты, читаю — и плачу. И мне все равно, что у Набокова в «Лолите» о фетишизме чётче и короче. Я не люблю Набокова, я люблю теперь только Эдичку и его несчастную жену. Если бы я не знал, что это глупо, я бы написал ей письмо с просьбой вернуться к мужу. Он ведь согласен на её измены — лишь бы не уходила. Бывают, значит, времена, когда писателям — не до литературы. Если это называется соцреализмом, я — соцреалист. Мне уже все равно.

Я бы назвал книгу Лимонова Евангелием от Иова. Красиво — но не совсем верно. У Иова-то сначала все было, и, соскребая гной пред ликом Всевышнего, он, Иов, проклинал день, когда родился на свет — не хотел, следовательно, удовлетвориться приятными воспоминаниями. Эдичка готов, вроде бы, готов остаться при своём,— в Москве было продано восемь тысяч самиздатских сборников, латиноамериканские послы не только не посылали его, но и трапезу готовы были с ним разделить. А не помогает — и приходит на ум бедная и грубая пища, сошедшая с ума вторая жена, питво в подворотнях, куда послы не ходили… Ах так? Ну, ладно, забьюсь в свой угол с любимой женой: скромное и грешное существование. Лаура и Петрарка, Данте и Беатриче, Сальери и Моцарт… Горит свеча, гусиное перо бросает тень на полуисписанный лист, а Беатриче забавляется с резиновым вибратором, не желая отвлекать повелителя от создания художественных произведений. У кого суп не густ, у кого жемчуг мелок. Кесарю-кесарево, а… Но что-то все достаётся Кесарю, а Богу — только для Кесаря бесполезное. Литература, например. И не остаётся даже черепка, чтобы соскребать иовский гной. Нету ничего и не было ничего. Где тонко, там и рвётся. Простите, участники всесоюзных совещаний,— больше поговорок и пословиц не будет, последний раз.

* * *

Десять лет тому я совершил очень удачный книжный обмен: отдал одному интеллигенту том Верхарна, а взамен получил изданную в двадцатых годах книгу «Смерть Толстого». Это — сборник телеграмм, отправленных со станции Астапово в дни пребывания там Льва Николаевича. Никто эту книгу не писал, никто не редактировал — идут подряд журналистские сводки, железнодорожные рапортички, жандармские донесения, врачебные советы и заказы в аптеку Веркенгейма. Остались в целости и сохранности телеграфные обмолвки по Фрейду, забытые индексы и шифры, часы приёма, часы отправки, даты. Между прочим именно из этой книги знаменитые большевистские бесенята Ильф и Петров добыли свою могучую шутку: «Графиня изменившимся лицом бежит пруду». Союзы опущены — вот и получилось остроумно. Ничего лучшего о смерти читать мне не приходилось… Нет, я не случайно опустил фамилию умершего. В этой книге все на месте: и бросовая лексика первой полосы, и чиновничий переплев, и вескость начальственных распоряжений. Например; большой чин из столицы телеграфирует малому: «Известно, что местного священника уговаривают отслужить панихиду в случае необходимости. Он в сомнении. Посоветуйте не разрешать». Посоветовал. А дальше: «Пришлите с проводником бутылку одеколона». «Пришлите резиновый круг». «Дают отхаркивающее». «Дыхание — 80». И не бежит графиня к пруду — впустили её наконец к мужу. Но поздно. Побежали газетчики и топтуны на телеграф — сдавать фактаж. Пятнадцать раз подряд одно и то же: «Толстой скончался». За такую литературу — ругают. И вполне справедливо: передержка. Но не было там никакой литературы, никто тех телеграмм с художественными целями не создавал.

Ещё одна деталь: на фронтисписе сборника воспроизведён рисунок обоев астаповской комнаты Толстого. Так бы и следовало издать книгу Лимонова. С рисунком обоев номера в «Винслоу». Я рискую вызвать неудовольствие самого Эдуарда Лимонова: быть может, он хотел написать русского «Улисса», а я приписываю ему создание сборника телеграмм о самом себе. Дело же, на мой взгляд, заключается в следующем — «фокус» литературы состоит в воспроизведении психологически непротиворечивых обстоятельств. Говоря попросту, у читателя не должно возникать сомнения в том, что Евгения Онегина звали Евгением Онегиным — литература никакой вариантности не допускает. Писатель навязывает определённую модель бытия. Если читатель не убеждён — писатель проиграл. Легче всего прослеживается эта особенность в исторической романистике. Когда Юрий Тынянов написал своего «Кюхлю», принялись говорить, что, мол, на самом деле Вильгельм Карлович Кюхельбекер был не таков. Горький — прекрасно, кстати, разбиравшийся в книгах,— ответил: «Должно быть, он (Кюхельбекер — Ю.М.) таков и был. А если нет — теперь будет». Сила литературы — в умении настоять на своём, вопреки «очевидному». А её слабость? «Знаменательно, что именно беллетристы посредственные особенно охотно обращаются к истории, к биографии, точно они питают тайную надежду, что «жизнь» восполнит недостатки искусства. Истинный же сочинитель, как Пушкин или Толстой, выдумывает не только историю, но и историков». (Владимир Набоков. «Заметки переводчика»).

Ненаписанная никем книга «Смерть Толстого» и книга писателя Эдуарда Лимонова созданы по одному принципу: отказ от художественной обязательности. В самом деле, все могло происходить не в Астапово, не в Нью-Йорке, а Бог знает где. Но это происходило там. От нас не пытаются скрыть недостатки искусства, взывая к нашему доверию: «Хотите — проверьте!» Лимонов буквально криком кричит, отказываясь от литературы: пародирует в названиях глав «самого» Достоевского, заключает страшную сцену переделки игрушечных наручников в настоящие — чтобы сковать и изнасиловать жену — ироническим пуантом: «годится для Голливуда»…

…Я мог бы продолжать так и дальше — вплоть до подписи. А мешает нечто. Вопрос один мешает, вопрос нелитературоведческий, нефилологический. Такой вопрос: почему Бог сделал так, что все, происходящее с писателем, годится для литературы? Имена собственные, названия постоялых дворов, случайные встречи — и пятнадцать раз в конце книги «Толстой скончался».

***

Эту главу я пишу без особого желания. Поскольку нет здесь ни слова обо мне. Но я вижу скопление морд бывших членов ССП, вижу всесоюзные совещания молодых писателей в Париже и Сан-Франциско, принимающие резолюции с единогласным осуждением политических взглядов Лимонова. Они его обязательно осудят. А что им, беднягам, остаётся делать? Да и мне, бедняге, что делать, если на моей совести несколько туш профессиональных сторонников палестинского государства, а Лимонов собирается к ним присоединиться? Я-то знаю, что он не присоединится, скорее уж всесоюзное совещание молодых писателей в полном составе морально присоединится к чему-нибудь в этом роде. Я мог бы составить два скучных списка, наподобие того, что сделал Робинзон Крузо: «хорошо» — «дурно». Ну скажем, хорошо, что Лимонов считает сотрудничество с любой политической полицией злом; плохо, что он не понимает гениальности Александра Солженицына и не видит высочайшего религиозного смысла в преображении Савла (трижды героя социалистического труда, создателя смертоносного оружия) в Павла-апостола. Как не слышит Эдичка Голоса: «Савл, Савл, что ты гонишь Меня». Лимонов не слышит, зато члены ССП — слышат. Они всегда и все слышат вовремя. И то право на суд, которое не даётся никому, приобретается Эдуардом Лимоновым скорее, чем другими. Ибо Лимонов живёт так, как он живёт, а они живут малость полегче. У них есть возможность выбора, а у него — нет.

За рюмкой коньяку я услышал верную мысль: «Художник не может бытъ буржуа». И физическое отталкивание Лимонова от любого государства мне понятно и близко. Близка мне его блатная христианская тяга к малым сим — к черноликому преступному Крису, к подвальным обитателям ресторана «Хильтона», его ненависть к стриженым под полубокс участникам конгресса гнусной пульпы и пейпера. А палестинцы, а странные троцкисты, посещающие Москву, а произведший на Эдичку впечатление белым с золотом шёлковым сюртуком полковник Каддафи? Так ведь ему и форма официанта нравилась!.. Вот так человеку пришлось, вот так у него сложилось. Но нравственный предохранитель Лимонова сработает мгновенно — при встрече со злом. А хулители его давно свой предохранитель спилили,— как Эдичка «кнопку безопасности» на детских наручниках.

Я пишу статью о книге Лимонова в три часа утра. Писать не слишком удобно: каждые двадцать-тридцать минут надо вставать и бежать к воротам — отпирать их и впускать белые фургоны, привозящие рожениц. Это — моя непосредственная обязанность, так как я — ночной сторож, и сегодня моё дежурство при родильном отделении одной из иерусалимских больниц. Плохо и другое: больница религиозная, а сегодня ночь с пятницы на субботу. Над моею головой висит объявление: «В субботу не курить, не писать и не черкать». Не верите — проверьте. Курить я выхожу за ворота, а писать — пишу, и чёркать — чёркаю. Возможно, что и эту работу я потеряю — за оскорбление чувства верующих. Предыдущую работу — главного редактора мельчайшей партийной газетки — я потерял, приблизительно, за то же самое. За оскорбление бесчувственности неверующих. Но прежде, чем меня выгнали, я успел кое-что сделать: напечатал в своей газетке первую главу из книги Эдуарда Лимонова «Это я — Эдичка». А теперь она вышла чуть ли не полностью, и я могу её читать, могу писать о ней заметки. Спасибо и на том.

Под сенью синтетического вибратора или «Таракан от детства»

Нина Воронель

Я сижу и читаю повесть Эдуарда Лимонова «Это я — Эдичка». Я знаю, что сегодня порядочные люди повести этой не читают принципиально, а если читают, то не признаются — стесняются. И мне вспоминается при этом вещий Олег, который, узнав, что любимый конь его умер, так и не причинив хозяину обещанного вреда, пошёл, опечаленный, поплакать над трупом верного друга,— словно нарочно, чтобы не обмануть ожиданий волхва. Видать, был этот Олег недостаточно вещим и достаточно человечным, а то бы ни за что не пренебрёг предостережением волхва, не отмахнулся бы легкомысленно от его слов,— да уж больно хотелось ему убедить себя самого, что бояться тут нечего и можно пренебречь.

Так и мои «принципиальные» и «порядочные» друзья, пренебрежительно отмахиваясь от похабного Эдички, не желают признаться, что сквозь его парикмахерские черты отчётливо проступает костлявая маска могильщика нашей цивилизации. Я же, начав читать признания Эдички, увидела в них предзнаменование для всех нас. Я почувствовала приближение того тёмного, пронзительного — до пупырышков на коже — необъяснимого ужаса, который охватывает любого нормального человека при столкновении… ну, например, с пауками.

Когда-то, лет десять назад, шведский энтомолог Хальстрем, помешанный на идее грядущей гибели человечества под натиском насекомых, снял документальный фильм, посвящённый жизни и обычаям этих, по его мнению, самых страшных врагов человека. «Хроника Хальстрема» действительно наполняет человеческую душу мистическим страхом, который автор объясняет именно нашим подсознательным знанием о роковой для нас неотвратимости будущего поражения.

Именно таким, никакой логикой неоправдываемым моим ужасом поразило меня творение Эдички, а отнюдь не количеством матерных слов на квадратный сантиметр текста и не откровенным цинизмом многих его признаний.

Неизвестно, как скоро насекомые покончат с человеком в борьбе за жизненное пространство на земле — в любом случае конец нашей цивилизации гораздо ближе, и не стоит пренебрегать исповедью на удивление типичного представителя тех, кто всеми силами старается приблизить этот конец. Эдичка, воображая, что он со всей откровенностью раскрывает перед нами свою «неповторимую индивидуальность», на самом деле написал гораздо более значительное произведение, чем просто его, Эдички, духовный стриптиз,— он документально зарисовал во всей красе непосредственного саморазоблачения чистую душу человека «восставшей массы». Как ни горько ему будет это услышать — я думаю, он мне попросту не поверит,— в открывшейся нашему взору, вполне прозреваемой насквозь мелкой лужице его души нет ничего индивидуального: её появление массовым тиражом было зафиксировано давно и надёжно. Ещё в 1929 году Ортега-и-Гассет в «Восстании масс» дал точное описание того малопривлекательного облика, который в 1979 году Эдичка воспроизвёл с завидной обстоятельностью и верностью деталей: «XIX век создал совершенную организацию нашей жизни во многих её отраслях. И это совершенство привело к тому, что массы, пользующиеся сейчас всеми благами этой цивилизации, стали считать её за нечто естественное, природное. Только так можно понять и объяснить абсурдное поведшие этих масс: они целиком заняты собственным благополучием и в то же время они не замечают источников этого благополучия. Так как за готовыми благами цивилизации они не видят чудесных изобретений и конструкций, созданных человеческим гением ценою упорных усилий, то они воображают, что они вправе требовать себе все эти блага, как естественно им принадлежащие в силу их прирождённых прав».

Вспомните Эдичкино: «Но мне-то какая разница, по каким причинам мир не хочет отдать мне то, что принадлежит мне по праву рождения и таланта»! У него нет ни тени сомнения, что это ему принадлежит, так же как нет сомнения относительно своего таланта, своей избранности, своей отличности (в выгодную сторону, конечно!) от других — от всех этих пошлых производителей «пульпы и пейпера». Нет, нет, он и не думает отказываться от всех существующих в этом мире благ: от чёрных кружевных рубашек, белых элегантных костюмов, роскошных номеров в роскошных отелях, даже от той же пульпы и пейпера,— он только хочет получить все это ни за что, просто за свою «исключительность», о которой не перестаёт говорить в стихах и прозе (намекая, что такая исключительность требует больших усилий):

«Да уж сложная работа — быть от всех отличным
. . . . . . . .
Дорожит он этим знаком, быть, как все, не хочет!»

Увы, и это его качество было предусмотрено Ортегой в качестве основной, типической характеристики человека массы: «Человек массы всегда доволен собой, более того: даже восхищён собой».

Наш Эдичка тоже восхищён собой. Он восхищается собой неистово и бурно, он воспевает себя с пылкой страстью влюблённого, он неустанно, как зазывала, расхваливает своё тело («Ах, какой у меня животик — вы бы посмотрели — прелесть!»), свою душу («От природы своей человек я утончённый… Моя профессия — герой»), свою одежду — знак особой избранности («Рубашки у меня все кружевные, пиджак у меня из лилового бархата, белый костюм — прекрасен, туфли мои всегда на высоченном каблуке… есть и розовые… и покупаю я их там, где все вызывающе и для серых — нелепо»). И всякий собственный поступок для Эдички — тоже свидетельство его исключительности: «Я был счастлив и доволен собой…, когда, проснувшись, лежал с улыбкой и думал, что, конечно, я единственный русский поэт, умудрившийся поебаться с черным парнем на нью-йоркском пустыре…»*

И как естественное следствие этого безбрежного довольства собой возникает ненависть к миру, который не желает разделять Эдичкиных восторгов, не согласен задаром кормить, поить и холить предмет Эдичкиного обожания. Приговор, вынесенный этому миру Эдичкой, лаконичен и до гениальности прост: «Я разнесу ваш мир! Ебал я ваш мир, в котором мне нет места,— думал я с отчаянием.— Если я не могу разрушить его, то хотя бы красиво сдохну в попытке сделать это вместе с другими такими же, как я!»

Можно подумать, что он сознательно не хочет ни на йоту отступить от жёсткой схемы прозорливого Ортеги, пятьдесят лет назад запланировавшего Эдичку в полный рост: «В поисках хлеба во время голодных бунтов толпы народа обычно громят пекарни. Это может служить прообразом поведения нынешних масс в отношении всей цивилизации, которая их питает. Предоставленная своим инстинктам, масса … в стремлении улучшить свою жизнь обычно сама разрушает источники своей жизни».

И словно в подтверждение этих слов Эдичка истерически вопит: «Что ж ты, мир, еби твою мать! Раз нет места мне и многим другим, то на хуй такая цивилизация нужна?! Свалить эту цивилизацию, свалить с корнем, чтоб не возродилась!»

Но выкрикивая это, Эдичка начисто забывает, что свалив с корнем эту цивилизацию, он заодно уничтожит всех создателей кружевных рубашек и розовых башмаков на высоких каблуках, не говоря уже о других радостях земной жизни, так милых его сердцу потребителя. Ему в этот миг кажется, что кружевные рубашки, как воздух и солнечный свет, рассеяны в пространстве и ждут только справедливого распределения, чтобы усладить своим нежным касанием тела всех желающих.

И в то же время Эдичку нельзя назвать очень уж принципиальным противником нашей, казалось бы — столь ненавистной ему цивилизации. Чего стоит одно его признание, что он в любую минуту готов её принять и даже полюбить, только бы она, подобно сказочной избушке, повернулась «к морю задом, а к нему передом»: «Напротив моего окна виден отель «Сан-Реджис-Шератон». Я с завистью думаю об этом отеле. И безосновательно мечтаю переселиться туда, если разбогатею».

Как именно он разбогатеет, ему неважно: он готов на все. Ему все равно: написать ли письмо «вери аттректив леди» из газеты «Виллидж войс» в надежде, что она купит его сексуальный пыл, или послать подборку стихов в Москву, в журнал «Новый мир», в надежде, что там купят его пыл литературный. А если никто на его предложения не откликнется, то можно и иначе: «Воровать надо, грабить, убивать,— говорю я».

Альтернативу, которую Эдичка предлагает миру, можно сформулировать в трёх словах: «Кошелёк — или жизнь!» От грабителя с большой дороги его отличает только масштаб требований и угроз: он ставит этот выбор не перед одиноким оробевшим путником, а перед всей нашей цивилизацией; а получить хочет не горсть жалких монет, а все освоенное человеком жизненное пространство.

Угрозы такого рода в демократическом обществе неподсудны. Эдичка это знает и потому не утруждает себя дурацким маскарадом: тёмный лес, захрапевшие от испуга лошади, маска на лице. Он с радостной готовностью сообщает свой адрес, он позволяет нам обозреть его лицо во всей красе, предпослав повести свою фотографию: любуйтесь, вот он я — Эдичка! А чтобы мы, не дай Бог, не упустили какой черты в его облике, он предстаёт перед нами голый по пояс (почему только по пояс, Эдичка?!), украшенный лишь висящим на шнурке крестом.

Честно говоря, я не понимаю, какой смысл для него имеет этот крест. Ни одна строка в его повести (равно как и в стихах) не свидетельствует о его необходимости для Эдички. Подробнейшим образом описывая свои оргазмы и мастурбации, нежнейшим скальпелем препарируя свою творческую мастерскую, не забыв познакомить нас со своими любимыми блюдами и нарядами, похвалясь изобретательностью в области эротических радостей, Эдичка нигде и ни разу не обмолвился о своём отношении к потусторонним ценностям, к вере или к Богу. И поскольку вряд ли кто из читателей решится обвинить автора в чрезмерной застенчивости, то это умолчание нельзя объяснить стыдливым нежеланием впускать посторонних в интимные заповедники своего «Я». Просто смешно заподозрить в такой щепетильности Эдичку, с таким смаком описавшего, как он онанирует, напялив ещё тёплые, залитые чужой спермой, колготки неверной жены; Эдичку, пригласившего фотографов запечатлеть «Мемориал святой Елены» — выставку, сплошь составленную из тампексов и нижнего белья покинувшей его возлюбленной.

Похоже, что, нацепив крест для украшения своей нагой персоны, Эдичка в действительности — как и подобает истинному «человеку массы» — не верит ни в Бога, ни в черта и, сам чуждый высших побуждений, начисто отрицает возможность таких побуждений за другими. Сам он, хоть и непрестанно рекламирует себя как одного из лучших поэтов России, время от времени проговаривается об истинных целях своих поэтических попыток; а ведь Фрейд давно подметил, что для понимания личности проговорки и оговорки куда важней прямых деклараций. Вот истинное поэтическое кредо Эдички: «Поэзия, искусство — это высшее, чем можно заниматься на Земле. Поэт — самая значительная личность в этом мире… Для поэта лучшее место — это Россия… Десятки тысяч поклонников… и прекрасные русские девушки, Тани и Наташи, все были его… Потому что речь идёт о хлебе, мясе и пизде. Не на жизнь, а на смерть борьба. Это вам не шутка».

Неудивительно, что первые свои поэтические успехи Эдичка эксплуатировал в целях мелкой личной наживы: «Я выступал в роли херувимчика-поэта — читал, обычно это происходило на танцевальной площадке или в парке, раскрывшим от удивления рты девушкам стихи, а Саня Красный в это время… легко и незаметно, он был в этом деле большой артист, снимал с девушек часы и потрошил их сумочки». И так же неудивительно, что он подозревает и других в столь же низменных побуждениях: «Печатал же свои книги Солженицын… здесь, на Западе, его совесть не мучила, по сути дела, он думал только о своей писательской карьере, но не о последствиях и влиянии своих книг». (Интересно, кто, по мнению Эдички, потрошил сумочки западной общественности, пока Солженицын заставлял её раскрывать от удивления рты,— уж не Сахаров ли?).

Эдичка не сомневается, что речь всегда идёт «о хлебе, о мясе, о девочках»: «Удачно сидел в тюрьме или психбольнице там — получай деньги здесь». А он, Эдичка, не удостоился такой чести — ни в тюрьме, ни в психушке не посидел, вот никто ему «здесь» и не платит; и даже потаскухой, как его бывшая жена, он стать не сумел — ну как тут не возроптать?! Ведь он страдает «только потому, что такое неравенство, что у неё есть пизда, на которую есть покупатели, а у меня нет!» Но никто его ропота не слышит, а жить дальше надо, и пока он не набредёт «на вооружённую группу левых экстремистов, таких же отщепенцев», как и он, Эдичке остаётся только онанизм — физический, столь красочно им воспетый, и духовный — воспоминания о славном его прошлом: «В моей стране я был одним из лучших поэтов… я образ русского человека в своих книгах сумел создать. И русские люди меня читали… ведь наизусть повторяли, читали».

После таких слов невольно задумаешься — ведь если человек говорит о себе такое, что-то за этим, наверно, стоит? И я беру Эдичкины стихи, опубликованные в журналах «Эхо» и «Ковчег», и снова перечитываю их — может, чего увижу? Но нет, я — не вижу. Но ведь я — всего лишь человек, могу и ошибаться. Что ж, можно попробовать иначе,— я напишу на одной половинке страницы несколько строк, которые мне кажутся представительными для того, что именуется «русской поэзией», а на другой, параллельно,— несколько строк из Эдички: пусть читатель сам оценивает, та же ли это культура, тот же ли поэтический мир, та же человеческая вселенная?

Блажен, кто смолоду был молод,
Блажен, кто вовремя созрел,
Кто постепенный жизни холод
С годами вытерпеть сумел…

О, как на склоне наших лет
Нежней мы любим и суеверней.
Гори, гори, прощальный свет
Любви последней, зари вечерней!

Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Столетье с лишним — не вчера,
А сила прежняя в соблазне
В надежде славы и добра
Глядеть на вещи без боязни.

Хорошо и скушно быть поэтом
Только русским комариным летом
На старинной даче с самоваром
Хорошо поэтом быть нестарым
Да ещё с бутылкою порой
Обнимаясь тонкою рукой.

И грибы — отрада для желудка
В лес пойдёшь — загадочно и жутко
И с подругой Леной у воды
Вы плюёте в тёмные пруды

Отец заменяет в кармане платок
Душит затылок, скрывает плешь
В мае всегда винный дымок
Красиво одетый пирог ешь.
Мама танцует и папа плясал
Да только присел он — устал
Звучит гитара. А задний план —
На клабдище мочится хулиган

Я хочу пояснить — я говорю не о качестве стихов; в конце концов, в наше время не только Лимонов руководствуется принципом «Друг Аркадий, не говори красиво», и даже неискушённому читателю понятно, что косноязычие его стихов — нарочитое. Я говорю о принципиальном противостоянии лимоновского мира миру русской классической литературы. Своё отношение к ней он сам выразил весьма недвусмысленно на страницах Эдичкиных откровений: «Таская собрания сочинений, мутно-зелёные корешки Чеховых, Лесковых и других восхвалителей и обитателей сонных русских полдней, я со злостью думаю обо всей своей родной, отвратительной русской литературе, во многом ответственной за мою жизнь. Бляди мутно-зелёные… и буквы-то мне маленькие многочисленные противны».

Это своё отношение он подтвердил и практически, написав поэму «Русское», которую тоже можно разбить на две части и выписать на одной странице в две колонки, показав, что эти части относятся к двум разным культурам, друг другу враждебным; тогда в одной колонке окажется нечто вроде пародийных отрывков из «блядей мутно-зелёных», а во второй — строки, представляющие поэзию, принадлежащую «новой» культуре, не только не наследующей старую, но и прямо ей противостоящей:

Тропинкой они спустились на дно оврага
Здесь бежал ручей и плакала вода

Лил дождь. Она в мокром платье
шла по бульвару. Ей было все
равно, куда идти

Стулья иногда бывают на трёх ногах

Прекрасны горы Кавказа
Хороши хребты Тибета

Я главная русская акула!

Голые сидели на коленях у голых

Конечно, не Эдичка положил начало этой новой культуре, не он сказал в ней первое слово. Он просто последователь, подражатель, эпигон других, более ранних, сильных своим невежеством и неразборчивостью претендентов на первородство в русской поэзии. Когда в начале века всеобщее образование, насаждаемое закомплексованной интеллигенцией, выплеснуло на культурную арену массового читателя, желающего стать массовым писателем, встревоженный Н.Гумилев писал: «Все это очень серьёзно. Мы присутствуем при новом вторжении варваров, сильных своей талантливостью и ужасных своей небрезгливостью».

Но и этот, испугавший Гумилёва, всплеск «литературной» пены на гребне высоко взметнувшейся волны восставшей массы не был первым сигналом надвигающегося потопа. За пятьдесят лет до того беспощадная рука Достоевского с пугающей точностью набросала портрет первого апостола новой культуры, утверждающей приоритет Желудка перед лицемерными высокими идеалами XIX века:

«Жил на свете таракан,
Таракан от детства,
И потом попал в стакан,
Полный мухоедства…
Место занял таракан,
Мухи возроптали,
Полон очень наш стакан,
К Юпитеру закричали…

— тут у меня ещё не докончено, но все равно, словами!..— Никифор берет стакан и, несмотря на крик, выплёскивает в лохань всю комедию, что давно надо было сделать».

Узнаете? Да, да, это он — капитан Лебядкин, автор замечательных строк о том, как «краса красот сломала член», истинный первооткрыватель новой страницы духовной жизни нашего времени. Явление этого пророка народу замечено не мной первой, о нем уже писали другие. Вот что сказал об этом один современный русский критик, имени которого я, к сожалению, не могу пока назвать: «Устами капитана Лебядкина заговорил Желудок,… доросший до того, чтобы иметь свою жизненную философию. Вот … его концепция мироздания, его кредо: ничего нет, ни Бога, ни черта, ни вечности, ни разума, ни смысла. Все это чушь, ерунда, интеллигентские бредни. Есть только стакан, полный мухоедства, … никакого Юпитера нет в помине, есть только Никифор, который выплёскивает это мухоедство в лохань, на помойку. А коли так, какой смысл стеснять свои желания, если «мухоедство» — единственный закон земного бытия? И в полном соответствии с нарисованной им картиной мироздания Лебядкин чётко формулирует новую мораль нового человека, свою единственную заповедь, которая настолько всеобъемлюща, что одна способна противостоять всем заповедям Моисея и Христа: «Плюй на все и торжествуй!» Так легко и просто расправился капитан Лебядкин с двумя великими тайнами, терзавшими Канта: звёздным миром, нас окружающим, и нравственным законом внутри нас».

Путь был давно проторён, так что Эдичке было не так уж трудно по нему пуститься. Он выехал, вышел, выполз в «стакан, полный мухоедства»: «В литературе тут своя мафия, в любом виде бизнеса своя мафия. Мафиози никогда не подпустят других к кормушке. Дело идёт о хлебе, о мясе, о жизни, о девочках». Выполз — и заорал: «Нам надоело защищать ваши старые вылинявшие знамёна, которые давно перестали быть ценностями, надоело защищать «Ваше». Ну вас всех на хуй!.. Может, набреду на вооружённую группу левых экстремистов…— пострелять хочется!— а может уеду куда-нибудь, к палестинцам или к полковнику Кадаффи, в Ливию» Он уедет к кому угодно, только бы разрушить мир, в котором нет ему, Эдичке, места, «принадлежащего» ему «по рождению и таланту». Но и это тоже уже не ново: «Свету ли провалиться иль мне чаю не пить? Я скажу, чтоб свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить…» (Ф. Достоевский, «Записки из подполья»).

Надо, правда, отметить, что Эдичка выражает свои чувства по поводу света, которому он желает провалиться, куда более энергично и решительно: «Я ебал вас всех, ебанные в рот суки! Идите вы все на хуй!».

Содрогаетесь? Непривычно? Но, я думаю, вы содрогаетесь не столько от естественного отвращения к бранным словам в печати, потому что ведь не сами слова страшны, их ведь все знают, даже те, которые не употребляют,— вас пугает другое: этот потомок капитана Лебядкина, который вышел из подполья, этот таракан, который выполз в стакан, полный мухоедства, и в предсмертном отчаянии изрыгает свои проклятия нам, «блядям мутнозеленым», защищающим ненужные ему, изжившие себя ценности. И хоть отчаяние его кажется ему самому предсмертным, он не хочет умирать без борьбы, он ещё попробует, кто кого — он нас или мы его. Никакие сомнения, никакие доводы устаревшей морали не омрачают при этом его чистую душу — они ему неведомы, он от рождения не знает разницы между уборной и гостиной. Так что вы правильно содрогаетесь: когда автобус, в который вы посадили свою жену с ребёнком, взорвётся на ваших глазах, разбрасывая далеко вокруг окровавленные ошмётки человеческих тел, не сомневайтесь — это Эдичка выполняет свою программу расправы с нашим миром. А когда кучка вооружённых негодяев захватит ваш самолёт и поставит вас к стенке в бараке далёкого африканского аэропорта,— будьте уверены, что Эдичка выполняет своё обещание. Если вы не верите мне на слово, можете прочесть опубликованное в номере пятом нашего журнала интервью с «отставным» немецким террористом Михаэлем Бауманом, который был центральной фигурой многих кровавых событий, отметивших деятельность немецких «левых» в последнее десятилетие. Вы увидите, как много общего у него с нашим милым Эдичкой — хоть, в отличие от Эдички, он не рассказывает подробностей о своём опыте группового секса. Зато он со знанием дела поясняет, какие психологические преимущества даёт ущербному человеку ощущение пистолета в кармане: «Ощущаешь чувство превосходства,— стоит только спустить курок». Отличное средство против комплекса неполноценности! Он не скрывает, что главной целью всех террористических актов была и остаётся самореклама, шумиха в прессе, известность: «По сути дела, пресса создала нас. Мы всегда боялись, как бы наши акции не прошли незамеченными прессой: ведь это лишило бы нас рекламы». Вот он, Эдичка, «по рождению и таланту» заслуживающий, как ему кажется, права быть знаменитым, чтобы «все девочки были его», а наделе никому он не нужный, никому не известный, затерянный в многомиллионной толпе таких же охотников за славой. Тут уж, конечно, на все можно пойти — например, «в знак протеста» против поднимающего голову фашизма заложить бомбу … в еврейском общинном центре в годовщину Хрустальной ночи. Что с того, что центр еврейский,— важно, чтобы «репортаж об этой акции облетел весь мир». Интервью с Бауманом кончается весьма выразительным пассажем о возможном атомном шантаже, цель которого описана так: «С такой вещью (с атомной бомбой) в руках можно заставить федерального канцлера сплясать канкан на столе и показать это по цветному телевидению». Вот и весь высокий полет идей: взорвать полмира, полного мухоедства, чтобы остальная половина по телевизору могла лицезреть федерального канцлера, пляшущего на столе канкан по требованию тараканов, ни на что, кроме насилия, не способных.

* * *

Мы живём в безумном, безумном, безумном мире, атакуемом полчищами маленьких людей, желающих казаться значительными, жаждущих славы и готовых для этого на вес, ибо «по рождению и таланту» они лишены всякого морального барометра, регистрирующего разницу между добром и злом. Такие люди, собственно, всегда водились в любом обществе, вернее — вне любого общества, но в нашем веке роковой перелом определился изменением их числа на общественной арене и их влияния на судьбы мира. И нельзя сказать, что в предшествующей литературе не было попыток описания их тараканьей души (или того, что у них вместо души),— но ни одна не была столь совершенной и полной, как попытка Эдички. Воистину, Эдичку следует поздравить с большим литературным успехом — он ухитрился превзойти в этом деле таких писателей, как Михаил Зощенко и Владимир Марамзин, все своё мастерство отдавших воссозданию облика восставшего человека массы. Причина эдичкиного успеха очевидна: там, где Зощенки и Марамзины пытаются с помощью высокого мастерства влезть в шкуру простого человека, понятия не имеющего ни о звёздном мире, ни о нравственном законе, там Эдичке не надо ни мастерства, ни искусства,— он сидит в этой шкуре по праву рождения и таланта, он от наших «мутно-зелёных» игр с противными маленькими буквами совершенно свободен, ему нет нужды подгонять слова друг к другу — ведь он рассказывает о себе, а не о своём «лирическом герое». Это он, Эдичка, а не плод его, Эдички, художественного воображения, похваляется тем, что стегал ремешком по пипке свою жену, или так же откровенно восхищается своей исключительной образованностью на том основании, что знает наизусть несколько строк Т.С.Эллиота в русском переводе. Ему неведомо авторское отношение к персонажу, ибо нет нравственного зазора между Эдуардом Лимоновым и его Эдичкой, нет иной точки отсчёта, иного угла зрения, выводящего произведение из плоскости существования в пространство искусства. Жизнь, как справедливо подметил Эдичка,— бессмысленный процесс, не знающий нравственных ограничений, у жизни нет моральной составляющей, она по сути своей аморальна, и только человеческое сознание придаёт значение таким понятиям, как грех и добродетель. Искусство — это одна из форм, в которых человек пытается осмыслить и упорядочить своё представление о жизни, и потому оно всегда написано в присутствии неких потусторонних ценностей, лежащих за пределами биологического существования. Как ни старается Зощенко перевоплотиться в Васю Былинкина, утверждающего, что соловей «жрать хочет — вот и поёт», ему не удаётся перестать быть писателем Михаилом Зощенко, и посмеивающимся над простоватым Васей, и чуть-чуть боящимся его уверенной в себе «простоты». Эдичка же искренно восхищается собой, Эдичкой,— и образ его, им же созданный, свободен от потустороннего отношения создателя к персонажу, от насмешливого подмигивания автора читателю, от ужаса художника перед описанным им тараканом. И потому образ этот — кристально чист и целен. Он весь, как на ладони, бесстыдно вывернутый наизнанку,— ибо главное достоинство Эдички состоит именно в полном отсутствии стыда — к чему он ему? Ведь стыд, как и боль, есть индикатор морального непорядка, а Эдичка, живущий по ту сторону добра и зла, незнаком с моральным порядком, о нарушении которого возвещает стыд. Вооружившись бесстыдством, как главным и единственным литературным приёмом, он пишет — как дышит, не затрудняя себе искусством и прочей косметикой: он и без косметики прекрасен и конгениален себе самому.

Я не иронизирую, я повторяю совершенно серьёзно: я считаю повесть Э.Лимонова крупным литературным событием, равным которому могла бы быть только расшифровка дневников человекообразной обезьяны в момент превращения её в человека. Это произведение необходимо было предать гласности, то есть напечатать и обсудить, невзирая на все осложняющие публикацию обстоятельства. И я безмерно благодарна Н.Бокову и А.Крону за то, что они избавили наш журнал от этой тяжкой общественной обязанности,— ведь если бы не они, это пришлось бы сделать нам: наш принцип неутаивания правды не позволил бы нам уклониться. А теперь вся тяжесть последствий такой публикации ложится на плечи «Ковчега», и мы можем с чистой совестью обсуждать повесть Лимонова за чужой счёт.

Я в последний раз перелистываю творение Эдички и слышу, как на соседней странице горькими слезами завистника плачет Юрий Милославский. Он завидует и надрывно утверждает, что он тоже замечательный, как Эдичка, что он тоже — таракан и поёт лишь потому, что жрать хочет. И при этом горько плачет, ибо в глубине души знает, что это — не так. Он доказал это и себе, и нам, умудрившись написать о книге Эдички без единой цитаты из него. После всех своих хвастливых деклараций писатель Юрий Милославский в растерянности запнулся перед тем, что он, так и не решившись на «прыжок в бездну», скромно назвал в конце концов «синтетическим вибратором» и чему Эдичка, ничтоже сумняшеся, дал истинное полновесное имя. И не поможет Милославскому попытка подольститься к Эдичке и обещание шагать с ним в ногу: когда полчища тараканов ворвутся в наши края, они Милославского не пощадят, своего в нем не признают, они мигом смекнут, что все, им написанное, писано в присутствии «Того, кто сотворил Небо и Землю, сломал меня пополам, так что от хруста собственного станового хребта ничего другого не услышишь…» (Ю.М.) . А таких в тараканы не берут, нечего и проситься: ведь если что постороннее и присутствует в тараканьих писаниях, то это всего лишь вышеупомянутый синтетический вибратор, заменяющий таракану «Того, кто сотворил небо и землю» — и мы должны быть благодарны Эдичке за искренность, с которой он в этом признается.


* Честно признаюсь — мне не так просто было решиться цитировать Эдичку без купюр. Я, конечно, прекрасно понимала, что Эдичка с купюрами — уже не Эдичка, но рука все же не поднималась. Я даже пробовала прибегнуть к многоточиям, но получалось ещё хуже — вроде: «На заре ты её не…, на заре она сладко так…» Тогда я отложила статью на несколько дней в надежде, что время само подскажет, как быть. Но время не подсказывало ничего, кроме честного цитирования. Я чувствовала себя, как когда-то на одних литературных именинах в моей прошлой московской жизни: за столом сидели милые, холёные, нарядно одетые люди, и все они поголовно были бывшими мужьями и жёнами друг друга. Слева от меня пятый муж четвёртой жены хозяина оживлённо обсуждал с третьей женой второго мужа своей первой жены общих внуков, а справа третья и четвёртая жены второго мужа хозяйки с возмущением говорили о неполадках в отоплении их общей, через этого мужа, дачи. Вокруг меня все, погрузясь в увлекательные общие заботы, дружно наслаждались семейной беседой, а я сидела молча, чужая им всем, и с внезапным стыдом отводила глаза от своего единственного мужа, старомодного, как резной буфет, у которого ни с кем, кроме меня, не было общих дач, а если говорить честно, то и вместе со мной тоже не было. Я чувствовала, что я безнадёжно устарела, вышла в тираж, выпала из обоймы. И вот сейчас такое же чувство своей чудовищной несовременности заставило меня в конце концов решиться на отчаянный шаг: сказав себе, что из песни слова не выкинешь, даже если оно матерное, я взяла на себя ответственность цитировать текст повести, как он есть,— без купюр и многоточий.

Крик одиночества

Алла Биндер

В нашей политизированной, в нашей идеологизированной читательской среде вошло в неискоренимую привычку, в своего рода интеллектуальный автоматизм — прочитав книгу, немедленно её классифицировать, подгонять под рубрику, вычленять из неё идеологию автора, анализировать его политические взгляды, обобщать его социальный опыт. На худой конец — помещать его в так называемый «литературный ряд»,— а ряд этот состоит сегодня из непременной обоймы модных имён, этакого джентльменского набора, куда входят обязательный ныне Набоков, обязательный Булгаков, обязательный Домбровский, Битов и прочие.

Заставленная идеологическими табличками и знатными именами, книга попросту перестаёт существовать сама по себе. Исчезает острое ощущение первичного восприятия, сопровождавшее во время чтения. И тогда все, что потом говорится и пишется о ней, только раздражает своим несоответствием этому простому нерасчленённому критическим скальпелем движению души навстречу авторскому слову.

Я не думаю, что вся эта классификация производится из одних только пагубных целей. Но я думаю, что иногда бессознательно она этим целям служит, помогая отделаться от мучительного ощущения, что вот, неприятная книга — а чем-то волнует и притягивает. В таких случаях социальное, идеологическое или литературное препарирование, бесконечно удаляя от первоначального ощущения, помогает его снять, забыть и тем самым — как бы устранить. Объяснение, в сущности, становится формой освобождения из-под власти книги, но ничего в этой власти не объясняет.

Именно это, мне кажется, происходит с книгой Лимонова. Обсуждают взгляды Лимонова, позицию Лимонова, кредо Лимонова, место Лимонова в литературном процессе и даже в судьбах современной культуры. Лимонов разрастается, укрупняется, обобщается, превращается в Лимоновых, в символ «эпохи». А я при этом ощущаю, что все сказанное (очень умное и тонкое само по себе, как некое интеллектуальное упражнение) нисколько не объясняет мне (а может — и другим читателям, на которых книга подействовала так же), чем она захватывает, что мне в ней открылось, почему она запомнилась.

Я понимаю, что можно очень стройно и логично объяснить всю генеалогию, идеологию и социологию Лимонова-автора: маленький диссидентствующий поэт; полу-блатной парень; привык к лёгкой удаче и лёгкой славе; сомнительные моральные качества; выброшен за кордон волной эмиграции; не любит и не хочет работать; пошёл на дно; озлоблен; всем завидует; всех ненавидит; предъявляет обществу непомерные претензии; воинственно враждебен к нему за то, что оно не торопится эти претензии удовлетворить. Кстати, для меня далеко не ясно, кто прав в этом извечном споре Поэта и Толпы: вспомним хотя бы судьбу Ван-Гога, Достоевского, Цветаевой, Мандельштама и тысяч других, умерших в голоде, нищете, одиночестве и проклинавших общество, которое равнодушно отвечало им: «А вы работайте,— как все

Я понимаю, что над этой генеалогией можно возвести любые самые 192 сложные конструкции: Лимоновы — знамение антилитературы, Лимоновы — знамение антикультуры, Лимоновы — знамение антицивилизации.

Но едва начинают говорить о «Лимоновых», то есть об обобщённом до социального явления авторе, Лимонов как единственная (а каждый для себя — единствен) человеческая личность исчезает, и с ним исчезает все, что составляет его трагедию.

Я не считаю, что для суждения о книге читателю непременно нужно знать о её авторе, развратник он или аскет, пьяница или трезвенник, красив или уродлив, как смертный грех. Я не думаю, что для суждения о книге читателю нужно во что бы то ни стало знать о литературном процессе и культурных подвигах нашего времени. Давайте представим себе на минуту, что наша цивилизация уже погибла, засыпанная каким-нибудь чудовищным землетрясением, и через тысячу лет археологи откопали из всей нашей культуры одну только книгу под странным названием «Это я — Эдичка». Я думаю, они бы поняли, что с их стороны было бы просто некорректно по одной, случайно найденной книге строить догадки о нашей культуре, нашем литературном процессе и тому подобное. Вероятно, они сочли бы для себя наиболее правильным — как нахожу и я,— просто попытаться честно прочесть эту книгу, как послание человека — человеку, как исповедь души перед другой душой (в надежде, что такая — близкая, понимающая, сопереживающая душа найдётся) . Они ничего не знали бы об авторе, и поэтому им пришлось бы оставить всякие домыслы о нем. Им пришлось бы говорить только о книге, о том, что в ней, а не вне её: о герое и о том, что с ним происходит. Их не смущал бы густой мат, обволакивающий каждую страницу и каждую строку — они бы попросту его не замечали (как не замечаю я), считая индивидуальной речевой характеристикой героя, склонного употреблять несколько излюбленных и непонятных слов в каждой фразе. (Я упоминаю об этом потому, что многим сегодняшним читателям это наверняка покажется главным в книге и навсегда закроет путь к её главному, подлинному). Их не раздражали бы политические выпады автора против неведомых Сахаровых и Солженицыных (а это тоже может отбить охоту к чтению или предопределить оценку книги сегодня). «Но что же тогда осталось бы от книги?» — воскликнете вы. Я отвечу, не беспокойтесь. Вот тогда и осталось бы то, о чем она действительно говорит,— во всяком случае, мне.

Я не хочу ничего знать об авторе, я опускаю мат, я отбрасываю политику, я пренебрегаю даже высокими претензиями поэтической натуры, которые, несомненно, с большим сочувствием будут смаковать другие «обделённые» поэты, я не хочу искать для книги место в «контексте эпохи» — я хочу, пройдя через все эти нагромождения слов, подойти вплотную к Эдичке Лимонову — лирическому герою книги писателя Эдуарда Лимонова (совпадение имён и фамилий — случайное) и поговорить с ним один на один.

Я хочу услышать, наконец, что говорит он,— а не все его толкователи.

— Тебе плохо, Эдик?— спрошу я.— Только не ёрничай, я же вижу, что тебе плохо…

— Знаешь,— ответит он,— так паршиво, что хоть подыхать. Видно, кранты мне, дошёл Эдичка до точки…

— Ну что паршиво-то, Эдик? Денег нет, работы нет, что?

— Да е…л я эти деньги!— закричит он.— Заработать я хоть сейчас могу, разве в этом дело! Тошно мне на этом свете, понимаешь, ненавижу я все это, ох как ненавижу — разнёс бы все под корень!

— Ну почему, Эдик, почему?

И тут он впервые за все время поднимает на меня тоскливый сумасшедший взгляд:

— А ты будто не знаешь?

А я свой взгляд — отведу. Потому что я действительно — знаю. И все, кто через это прошёл,— знают тоже. Все мы за эдиковой ненавистью, непрерывным матом, злобой и завистью, внезапными приступами «социальной» и «политической» ярости угадываем их главную и единственную причину. Неустранимую причину, непобедимую боль, которая может навалиться на любого человека, во всяком месте, во все времена — при всех режимах и во всех культурах.

Это — боль одиночества.

Не «одиночества в толпе», не культурного одиночества высокого ума в обывательской массе, не трагического одиночества опередившего свой век политического провидца, не… не… не…

Просто того одиночества, которое — по разным причинам, по стечению жизненных обстоятельств — может достаться в удел любому человеку: мне, вам, Эдичке Лимонову.

Того одиночества, когда вокруг — ни души; когда хоть вой, хоть о стены головой — никто не вспомнит, не откликнется, не подойдёт, не спросит; когда умер, исчез, ушёл последний, единственный, самый близкий человек; когда готов на что угодно, самое чудовищное, сумасшедшее, раньше невообразимое до ужаса: с негром переспать, дать объявление в брачную газету, целовать чьи-то вонючие трусики, сорваться среди ночи с постели и броситься на панель к любому прохожему, провалиться в беспробудный сон или запой на недели, месяцы, годы, убить кого-то, убить себя — только бы освободиться от этой сверлящей, этой ни на секунду не покидающей душу и тело боли, только бы затихла эта разрывающая сердце тоска… Может быть, только мать на свежей могиле своего ребёнка знает такую мгновенно опустошающую весь мир боль, когда невозможно и незачем подняться и хочется одного — камнем в беспамятстве катиться вниз, вниз, в абсолютный, последний мрак… Вот так и одинокий человек, по-настоящему одинокий человек воет над такой могилой — своей собственной…

Исповедь Эдички Лимонова — это крик одинокого человека из беспросветного мрака своего одиночества. Это не вопль, не стон, а вой души, которая жаждет любой близости, любой ценой — хоть ценой продажи своего тела жирному педерасту-импотенту, хоть ценой продажи своей души тощим импотентам-троцкистам. Но всякая близость оказывается лишь мгновенной — даже самая бескорыстная, почти любовная (именно потому, что бескорыстная) близость с негром в грязных развалинах Нью-Йорка. И потому её хочется продлить, задержать, об неё согреться… Люди вокруг? Какие люди? Вселенная же пуста, я же вам именно об этом кричу, как же вы не понимаете?! Никого нет, нигде — только я один!

Он завидует ушедшей жене, потому что у неё есть «дырка» — а значит чья-то постоянная близость. Он завидует богатым, потому что у них есть деньги — а значит возможность в любое время купить близость. Он завидует всем, кто не одинок, а это значит — большинству «нормальных» людей, составляющих «общество». Он всем завидует и всех ненавидит за то, что у всех есть то, в чем ему отказала судьба. Не деньги, не слава, не безделье, не машины, даже не родина или семья, е—л он все это! а есть у них — ничем не заслуженное, просто так подаренное, дуриком подвалившее счастье: не быть одиноким.

И — какая разница, отчего постигла его эта беда? В ней не виноват никто — и виноваты все, весь мир; жизнь-сука виновата, что она так устроена, человек-падло виноват, что он так устроен — нужны ему другие, позарез нужны, хоть одна близкая душа на свете каждому ведь положена,— а её нет. И он сидит на краю ледяной пустыни, по-волчьи воет в ночной мрак и тоскливо прислушивается: не долетит ли с другого края ночи чей-нибудь ответный вой?

А случайному путнику от этого воя — жутко. Он зябко вздрагивает, оглядывается исподлобья и крепче сжимает в кармане пистолет. Пулю, пулю, ещё пулю — прямо в тень, упруго метнувшуюся из кустов на дорогу. Вот и закрылись глаза, ещё секунду назад горевшие тоскливой надеждой…

Если снять с книги Лимонова все наслоения и помыслы, останется книга об экзистенциальном, то есть всеобщем, всечеловеческом страхе — остаться одному. Предельно искренняя и беспощадная исповедь человека, которому не повезло — он заболел этой экзистенциальной болезнью, которая часто бывает смертельной. Я думаю, что именно этим она и затрагивает душу, всякую душу, способную ощутить чужую трагедию и почувствовать в ней собственную. Оглянитесь в толпе — видите: там… и вон там… и вот ещё — смотрят на вас тоскливые глаза, горящие сумасшедшей надеждой. Смотрят — и тут же отворачиваются…

Эдичка Лимонов и другие

Яков Ашкенази

— Возьмите нас с собой, мы тоже все умеем!
(Крик души).

А крикнула это милая, интеллигентная девочка из интеллигентной компании, гулявшей где-то в Крыму возле правительственных дач. По лесной дороге съезжались, солидно шурша, чёрные широкие автомобили. Они таинственно исчезали где-то там, куда даже близко подходить не разрешалось. Интеллигентные мальчики и девочки говорили о роскошной жизни там, о том, как эта таинственная и роскошная жизнь происходит.

— Подумаешь!— сказала самая хорошенькая и очень женственная.— Подумаешь! Мы тоже все умеем!— И она побежала навстречу чёрной машине.— Возьмите нас!— закричала она ей.— Возьмите нас с собой! Мы тоже все умеем!

Но машина её не расслышала и равнодушно прошуршала дальше, обдав девочку лёгким, безразличным облачком пыли.

Тем мальчикам и девочкам было лет по двадцать. Нынче им больше тридцати, но они не перестали мечтать о роскошной жизни. Малая часть из них осталась мечтать на месте, многие — уехали, поселились в Америке, кое-кто в Австралии и в Канаде, надеясь проникнуть туда, где пьют лучшие вина, курят сигареты высшей марки, вкусно едят и сладко спят.

Так случилось, что мечты их не осуществились. Более того, их иллюзии разбились вдребезги. Мальчикам и девочкам хотелось, чтобы окружившая их западная действительность приняла их такими, какие они есть. А жестокая действительность хочет, чтобы они приняли её такой, какая она есть. Возник конфликт. Никто уступить не хочет. Мальчики и девочки убеждены, что они гениальные, многообразно талантливые, необычайно прекрасные внутри, а некоторые — и снаружи. За обильные достоинства им хотелось бы получить небольшое возмещение в виде вышеуказанной роскошной жизни. А действительность не возмещает. Конфликт усиливается, ожесточается. И, как часто случалось прежде, перерастает в конфликт социальный.

Вроде бы все нормально. Не грозит ли это нам бунтом недовольных, социальным протестом, пугачёвским мятежом?

Нет, не грозит. Как говорила та милая, интеллигентная девочка на лесной дороге возле правительственных дач в Крыму, мальчики и девочки тоже все умеют. Только их не берут. Мальчики и девочки готовы выскочить из себя, лишь бы их взяли, они даже пробуют (и часто — удачно!) выскочить из себя, преодолеть себя и в себе, но их не берут. Оказывается, они не умеют. Девочка на лесной дороге была слишком самоуверенной. У них не получается.

На этой стадии мальчики и девочки злятся. Злые мальчики и девочки ищут единомышленников в левых организациях, желая отомстить проклятому обществу. Какому? А тому и этому! Всем! Всем! Всем! Те не взяли и эти не берут?! Так отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с наших ног? Но единомышленники из местных левых обнаруживают, что мальчикам и девочкам как раз очень нужен златой кумир, и перестают считать их в своих. Мальчики и девочки остаются в гордом одиночестве, противостоя мрачной действительности.

Ах, если бы — в гордом! Ах, если бы — противостоя! Увы! Они завидуют самым жалким образом. Они завидуют и ненавидят, где бы они ни были — в Израиле, в Америке, в Австралии, в Канаде и на Канарских островах, если их возьмёт с собой туда сжалившийся покровитель. Они ненавидят и этого покровителя, потому что он взял их на Канарские острова только на летний сезон или на полсезона или на время летнего отпуска.

Им хочется навсегда! Им хочется роскошную жизнь с вином, сигаретами, люксовыми номерами, золотыми (или с платиновыми?) зажигалками, шуршащими по гравию широкими машинами — навсегда! Они готовы на все, они почти все умеют, а не умеют — будут стараться научиться! Они отдадут ради такой жизни что угодно, просто теперь уже отдавать нечего! А им плевать, им очень хочется! Но им не дают…

Тогда они обрабатывают свои дневники, в которых подробно описывали, как они хотели и как им не дали. Обнаруживается, что у них есть талант; он и вправду есть. Он проявляется, например, в той самой прекрасной части дневников, где рассказывается о познании бездны одиночества, одиночества абсолютного, в котором и в помине нет роскошной жизни. Когда человек ищет человека, человек любит человека и ненавидит то, что мешает им найти и любить друг друга. И совсем не завидует.

Но и большая часть истории Эдички Лимонова, где рассказывается о зависти, очень интересна. Потому что она — документ, свидетельствующий о том, что проделали с тридцатилетними русскими, с теми, кто родился после Войны. Ведь в школе им внушали, что цель общества, в котором они живут — материальное благосостояние, та самая роскошная жизнь сидящих в чёрных, широких машинах. Они к этой жизни и стремились. Им объясняли про временные трудности, и они восприняли свои западные неудачи как временные трудности. Они только стараются эти трудности преодолеть своими средствами. А зависть как доминанта чувств советского интеллигента к хозяевам жизни стала, видимо, одной из важных тем русской литературы ещё со времён Юрия Олеши. И этим история Э.Лимонова интересна тоже.

общественно-политический и литературный журнал еврейской интеллигенции в Израиле «Двадцать два» (Тель-Авив), №8, июль 1979 года

limonka

Путешествие от «А» до «Я»,
или От «неофициального» искусства к проповеди антисоветчины

А. Степанов

«Не являясь рупором какой-либо группировки, журнал предоставляет страницы всему новому, яркому и независимому». Такая многообещающая реклама обнародована в одном из первых номеров выходящего в Париже на русском и английском языках журнала «А—Я». На обложке указаны названия городов — Париж, Нью-Йорк, Москва (?!), чем, по-видимому, предполагается подчеркнуть масштабность издания. Здесь же имеется и недвусмысленный опознавательный знак: «журнал неофициального русского искусства». «Неофициальное» — это завлекающий мазок: напечатаем, мол, всё что угодно, лишь бы противоречило принципам социалистического реализма.

Издатели журнала бросились искать «непризнанных гениев» среди отщепенцев, проживающих как на Западе, так и в нашей стране.

Итак, «А—Я» как «рупор всего нового, яркого, независимого».

С трудом удалось найти издателям несколько основательно трёпанных молью материалов о художниках-авангардистах 20-х годов К. Малевиче и М. Матюшине, а также кое-что о небольшой группке их современных «последователей». Это к вопросу о «новом».

А вот что касается «яркого». На лесной опушке четверо молодцов повесили здоровенную катушку, на которой намотано 7 километров (!) белой верёвки. Отошли метров за 200 — и принялись тянуть верёвку. Пока всю не вытянули. В течение полутора часов за «перформансом» (так модернисты именуют сей «самостоятельный художественный метод») наблюдало десятка два зрителей, собравшихся «вместе воспринять это произведение искусства». Журнал приводит даже фотографию удостоверения, выдававшегося участникам и свидетелям этого действа… Куда уж ярче.

Ещё один пример «перформанса»? Пожалуйста. «Забег в сторону Иерусалима». Дистанция — 1 метр 41 сантиметр: частное от деления расстояния между Москвой и Иерусалимом на цифру года, в котором произошло событие. Ну, это уже ближе, надо полагать, к «независимому».

А вот некий образчик теоретического глубокомыслия на страницах журнала. «Белый цвет на этом уровне выступает как всё-отрицание, абсолютная пустота, как отвержение жизни и её противоположность». Оказывается, это рассуждение о восприятии… троллейбусного билета. А можно подобные философские экзерсисы проделывать и «на уровне» расходного кассового ордера или квитанции о приёме телеграммы. Изображения упомянутых бумажек прилагаются — можно созерцать, ощущая, как «свет и энергия белого идёт на нас».

Эти и подобные им неуклюжие теоретизирования можно было бы оставить на совести издателей, а обвинения в конформизме, предъявляемые всему советскому изобразительному искусству, отнести за счёт уязвлённого самолюбия «наследников русского авангарда», не сумевших доказать свою творческую состоятельность. Но от номера к номеру «А—Я», приходя к отрицанию всего социалистического искусства, всё более выявляет политическую окраску. Вот, скажем, на обложку выносится коллаж — рабочий и колхозница из известной всему миру скульптуры Веры Мухиной лишены рук. Очередной модернистский выверт? Да. Но очевидна его политическая направленность — разрушить один из символов советской эпохи.

Несведущему западному читателю пытаются внушить мысль, будто в нашей живописи нет ничего выше, чем рыночные картинки 40-х годов типа «Люби меня, как я тебя». А статьёй о студии Грекова авторы стремятся создать впечатление «милитаризации советского изобразительного искусства», а заодно привлечь внимание к «росту советской угрозы». Начав с декларации о продолжении традиций «революционного искусства», «А—Я» закономерно дошёл до злопыхательства, последовательной клеветы на всё советское.

Немудрено, что подобную «независимость» журнала быстро оценили такие антисоветские издания, как «Континент» и «Русская мысль». В порыве родственных чувств они не пожалели сил на рекламу новоявленного эмигрантского детища, вторили им и некоторые радиоголоса, вещающие на нашу страну. «А—Я» представлялся ими как поборник беспредельной «свободы» мнений.

Тогда почему же, позволительно спросить, авторы журнала изливают потоки желчи на коллекционеров из ФРГ — Г. Наннена и П. Людвига? Чем не угодили эти двое «А—Я»? Да тем, оказывается, что осмелились отправить в путешествие по Европе передвижные выставки, где были представлены работы видных советских живописцев, чем и разоблачили лживые утверждения журнала об «упадке» современного искусства в нашей стране. Да заодно коллекционеры из ФРГ покачнули политический престиж «А—Я». Он, правда, и так был весьма невысок, как, впрочем, и тираж — мизерный, и авторитет — ничтожный.

Пора рассказать о событиях, предшествовавших появлению «А—Я» на свет. В середине 70-х — начале 80-х годов дня не проходило без того, чтобы западные радиоголоса не вещали о происходящем в среде «советских художников-авангардистов». Не последнюю роль в затеянной шумихе играли некоторые дипломаты и аккредитованные в СССР корреспонденты буржуазных средств массовой информации. Тщились представить некие молодые «непризнанные таланты» как некую альтернативу «официальному», «догматическому», «несвободному» искусству. Иным «дарованиям» нашли покровителей. Они-то — едва ли, впрочем, за собственные деньги — покупали «шедевры» непризнанных и вывозили туда, где «поймут и оценят». А за туманные посулы благ «там» приходилось отрабатывать здесь, в Москве, участием в самозванных выставках, рассчитанных исключительно на западных журналистов, поставкой специалистам по идеологическим диверсиям «фактов» о зажиме свободы творчества.

После создания при Московском объединённом профсоюзном комитете художников-графиков секции живописи те, кого действительно интересовало искусство, плодотворно трудятся. Многие из членов секции были приняты в Союз художников СССР.

А спекулянты от искусства — немногочисленная, хотя и шумная группка,— подались за рубеж.

Такой поворот событий специалистов по психологической войне явно не устраивал. Тогда для провокационной возни и был замыслен «А—Я». Ему отводилась роль, центра, под эгидой которого группировались бы «непризнанные».

Уровень «художественных исканий» центра, явно третьесортный, уже был продемонстрирован. Но трудно удержаться, дабы не привести образчик из «Литературного издания «А—Я»», дочернего, так сказать, ответвления, призванного поддержать основательно упавшие акции «папаши»:

весна весна весна весна
весна весна весна весна
весна весна весна-весна
И правда весна.

Такие вот убогие подражания визуальной поэзии — авангардистскому изобретению более чем полувековой давности — выдаются за «новое, яркое, независимое» слово «Литературным изданием «А—Я»». Как на подбор и авторы у него — один «перерос и преодолел свою эпоху», другой — «самородок, отшлифованный природными силами». А все вместе они отлично, надо полагать, понимают, что все их рассуждения о литературе и искусстве всего лишь приправа к главному — дежурным антисоветским блюдам. В самом деле, ведь не заботой же о развитии современной русской прозы вызваны злобные фантазии члена объединённого профкома художников-графиков В. Сорокина и нецензурная брань проживающего на Западе Э. Лимонова.

Да каких таких особых новаций можно ждать от журнала, у руля которого стоит фигура на удивление заурядная. Это некто И. Щелковский, в августе 1985 года лишённый советского гражданства. Когда-то скульптор средней руки (но человек весьма амбициозный), не сумевший реализовать творческие потенции — в силу отсутствия таковых — ни в Советском Союзе, ни на Западе, Щелковский пытается в «А—Я» выглядеть солидным, но, по существу, его деятельность в качестве редактора характеризуют клевета и подтасовки. Ничтоже сумняшеся он записывает в «непризнанные» и «гонимые» известных членов Союза художников, участников представительных отечественных выставок. Атмосфера творческого, в том числе и критического, осмысления художественных процессов в культурной жизни нашей страны выдаётся им то за проявления «диссидентства» со стороны художников, то за репрессии по отношению к ним.

Стремясь удержаться на плаву, а заодно и отработать хозяйские сребреники, Щелковский решил внести лепту в борьбу за «права человека в СССР» и оконфузился. Пытался защитить привлечённого к ответу за изготовление и распространение порнографии В. Сысоева. А тот, выйдя на свободу, обратился к непрошеным зарубежным защитникам с настоятельной просьбой не использовать его имени в антисоветских целях.

Злобой и ненавистью дышат писания редактора о преданной им Родине. «Страх и брезгливость» вызывает у него русская нация. Иных взглядов от непременного участника всех антисоветских сборищ на Западе ожидать не приходится.

Ещё один характерный штрих к портрету Шелковского — его сотрудничество в яро антисоветской «Русской мысли». Наводит на размышления и то, что печатается «А—Я» на издательской базе этой газеты. Не иначе, как хозяин у них один и тот же — ЦРУ. Тогда становится понятным, почему явно убыточное издание не засохло на корню — из-за океана «подкармливают».

Под стать себе Щелковский подбирает и авторов… Среди них озлобленные на всё советское сионисты В. Комар и А. Меламид, покинувшие СССР в поисках мифического израильского рая. Чем только не пытается привлечь к себе внимание эта пара — вплоть до забрасывания глав правительств телеграммками типа: «Канцлеру Хельмуту Шмидту. Мы, Комар и Меламид, Иерусалим, несём ответственность за землетрясение 3 сентября 1978 года. Это была первая акция из серии терра-арт магических выступлений…» По понятным для нормального человека причинам эта переписка оборвалась, и почтовая активность двух «гениев» увяла, не успев расцвести.

Ещё один пример. Чуть ли не самая яркая «звезда» на небосклоне «современного русского искусства» — так издатели характеризуют В.Бахчаняна, автора упомянутого нами коллажа на тему скульптуры «Рабочий и колхозница».

Собственно говоря, на этом можно было бы поставить точку — горстка отщепенцев, содержащихся на иудины сребреники, тискает журнальчик собственных полубредовых художеств. Однако дельцы от «аячества» не только умствуют в узком кружке «непонятых изгнанников», а точнее — родинопродавцев. Они всячески пытаются наводить «творческие мосты» с живущими в СССР отдельными художниками, пользуясь услугами некоторых иностранцев, приезжающих в нашу страну с определенной «миссией».

Тайно представляли интересы «А—Я» в Москве и Ленинграде гражданин США Т. Блудо, одно время стажировавшийся в Институте русского языка имени А. С. Пушкина, швейцарская переводчица С. Бонадурер, французская туристка К. Террье.

Кое-кого посулы зарубежных эмиссаров, подарки «знакомых с Запада» прельстили. Например, члена Союза художников СССР, иллюстратора детских книг Э. Гороховского. В журнале «А—Я» его творчество открывается иной стороной — как «непризнанного», «неофициального» художника. Работы Э. Гороховского без ведома Союза художников и других творческих организаций публиковались в Австралии, Франции, США.

«Шутками» и склонностью к излишне «смелым» разговорам «за чашкой чая» пытается сегодня объяснить свою тягу к зарубежным публикациям член молодёжного объединения при МОСХ Н. Алексеев. Но для редколлегии «А—Я» не были забавами те сборища на квартире Алексеева, о которых она, захлёбываясь от восторга, сообщала из номера в номер. Из неловких шуток вытягивали смысл политический, антисоветский, чем превращали их в предосудительные акции.

Удивление вызывает поведение художников, которые, казалось бы, должны отличать чёрное от белого. Пока можно только гадать о том, что почувствовали члены Союза художников СССР график И. Кабаков, живописец И. Чуйков, скульптор В. Сидур, увидев свои работы в «А—Я» рядом с дилетантскими поделками бойких малых от «неофициального» искусства. Приносит ли им чувство удовлетворения та грязная возня, которая устроена дельцами от «А—Я» вокруг их имён и имён некоторых их знакомых? Как долго они собираются это терпеть?

Кстати, ещё и о простофилях. В их числе оказались члены некоей бывшей «художественной» группы, бестрепетно назвавшей себя «Мухоморами». Однако «Мухоморы», где главную роль играл С. Гундлах, несколько преувеличивали мнимую «ядовитость» своих выходок. Попытки сказать собственное слово у этих профессионально слабых кандидатов в «гении» с пугающей быстротой выродились в жалкие попытки очернить нашу жизнь. Показательно и смакование в их «творениях» похабщины и непристойностей.

Пример «Мухоморов» лишний раз доказывает, что «неофициальное» искусство — это, как правило, сырье, не дотягивающее до уровня искусства истинного, а то и просто отходы, отбросы, а зачастую и гниль.

«А—Я» же и ему подобные издания, поднимающие дешёвое «неофициальное» искусство на щит, выдающие его за «новое, яркое, независимое», сами превращаются в скопище отбросов, квазиинтеллектуальную помойку. Сказав «А», издатели и авторы журнала вынуждены были говорить вплоть до оплаченного подрывными спецслужбами «Я» — до вульгарной, набившей оскомину антисоветчины.

«Московская правда», 20 апреля 1986 года

Глава 9. Святые грешники и грешные святые

Григорий Климов

Анализ гомосекса

⟨…⟩

Ещё одна интересная иллюстрация. Есть у нас в Нью-Йорке советская графиня Щапова, она же — Леночка Лимонова, написавшая книгу «Это я — Елена. Интервью с самой собой» под редакцией поэта Кузьминского. Вот, кстати, её фотография.

— Очаровательная девушка… Любой мужчина мечтал бы на такой жениться… Какая детская невинность в очаровательных глазах…

— Да… Эта очаровательная советская графиня Щапова сама признаётся, что она — лесбиянка, садистка и наркоманка из Третьей волны. Кроме того, она — бывшая жена писателя-порнографа педераста Эдички Лимонова.

Так вот, эта графиня Щапова, в своей книжке «Это я — Елена» описывает такие вещи, о которых даже я, профессор грязных дел, должен признаться, не слыхал. Чем же занималась бывшая жена писателя-педераста Эдички Лимонова?

Она, оказывается, привязывала себе на бёдра резиновый мужской член и натягивала им мужчин-педерастов в задницу, предварительно привязав их к столбу и совершая при этом всякие неописуемые садо-мазохистические операции.

А вот вам другая фотография из этой книги — та же самая советская графиня Щапова уже полностью обнажена и сидит на чёрной лошади.

Слева от неё — висит на крюке окровавленная мясная туша, в центре — сама голая лесбиянка на лошади, а справа — в наполеоновской треуголке весь одетый в одежду из чёрной кожи, стоит известный в эмиграции художник Михаил Шемякин, которого, в своё время, выбросили из Советского Союза.

На этой фотографии вы найдёте всё — и комплекс Наполеона (Шемякин на голове носит треуголку, т.е., явная мания величия), и садо-мазохистические атрибуты в форме чёрной кожаной одежды, в которую он затянут с головы до ног и обнажённое женское тело, сидящее на живой чёрной лошади, и висящая рядом окровавленная говяжья туша.

Этот Наполеон-Шемякин собирается вскоре устраивать выставку своих работ в матушке Москве…

— Григорий Петрович, бывший муж Елены — открытый педераст Эдуард Лимонов имел подозрительно «хорошую прессу» на Западе, а теперь в Союзе, вдруг, прикинулся ярым национал-патриотом, причём, его охотно печатают коммунистические газеты…

— Поэтому, философы и говорят про дьявола, что он — страшный путаник. Такой же путаник и этот Эдичка Лимонов. Вчера он был анархистом, сегодня он писатель-педераст, а завтра он может стать «истинным» национал-патриотом.

Кстати, свою эмигрантскую карьеру Лимонов начал в Нью-Йорке. Сначала он здесь приторговывал своей задницей, как гомопроститутка, но, через некоторое время, получил повышение.

Его взял к себе поваром один еврей-педераст, известный на всю Америку миллионер. Он как-то узнал, что Эдичка, кроме всего прочего, хорошо готовит украинский борщ, ну и влюбился в него…

Они там оба оказались мастера на все руки — и борщи варят, и книги пишут, и из автомата стреляют. Его скандально известная книжка «Это я — Эдичка» подробно описывает все его педерастические похождения в Нью-Йорке.

В ней — масса порнографии, причём — грязной порнографии. Но, одновременно с этим, он там так красочно описал всю эту американскую «свободу», что, в какой-то мере, её можно даже назвать… патриотической книгой.

Сегодня этот педераст-патриот носится по всему миру с маленьким чемоданчиком, в котором у него имеется весь садомазохистический набор: кожаная майка, кожаные трусы и кожаные плётки разных сортов, так сказать, на всякий любовный случай…

Десять лет назад, в январе 1977 года, когда Лимонов был ещё никому не известным представителем 3-ей евмигрантской волны, он выпросил у меня по почте книгу «Дело номер 69», где, как раз, шла речь о диссиденции и о диссидентах.

Где-то через месяц он мне позвонил, сказал, что он — представитель Московской и Харьковской литературной богемы, работающий сейчас корректором в Нью-йоркской газете «Новое Русское Слово» и попросил разрешения приехать и поговорить «по душам».

Он был тогда в истерике и бурно переживал недавний разрыв со своей женой Еленой, которая его бросила, как педераста-неудачника, и ушла к более перспективным педерастам…

Меня этот тип заинтересовал тогда именно, как свеженький представитель советской богемы, и я согласился его принять.

Как сейчас помню — приехал истеричный взвинченный молодой человек, который почти час бегал по моей кухне и исповедывался мне во всех своих грехах.

Оказалось, что это — «чисто русский» православный и ходящий в церковь парень, поэт из Харькова, отец которого — Вениамин Иванович, служил в войсках НКВД.

Эдичка рассказал мне тогда, что он был женат уже три раза, причём, второй женой у него была некая мадам Рубенштайн, седая еврейская старуха, которая была много старше его и которая, после 5 лет брака с ним, сошла с ума на сексуальной почве…

Его третья жена Леночка первым браком была замужем за старым евреем, который в союзе ещё тогда имел белый мерседес… И это было только начало его исповеди…

Он постоянно говорил, что восхищён моей книгой и что всё написанное в ней — абсолютная правда, т.к. он сам крутился среди всей этой диссиденции и прекрасно всех их знал.

Видя, что человек не в себе, я старался не раздражать его своими оценками его поступков, а дипломатично успокаивал — мол, с кем не бывает… Через час, немного успокоившись и излив мне свою наболевшую душу, Лимонов, наконец-то, ушёл.

Каково же было моё удивление, когда, спустя несколько лет, один из моих читателей прислал мне газетную вырезку со статьёй «Моё интервью с Климовым», написанную тем самым Эдичкой Лимоновым.

Я с интересом прочитал всё, что этот истеричный гомик поместил в этой статье и, должен вам сказать, что был глубоко разочарован…

Мне тогда показалось, что я вижу педераста, признающего свои грехи и вступающего на новую, чистую и светлую дорогу…

Однако, практически всё, написанное им в этой заметке, оказалось злобной ложью и выдумкой больного воображения этого, как оказалось, так и не раскаявшегося педераста.

Я тогда грустно улыбнулся и положил эту вырезку в папку «Легенды и мифы о Григории Климове»…

Если вы думаете, что Лимонов и его бывшая супруга графиня Щапова обидятся на меня за то, что я вам здесь о них рассказал, то вы глубоко ошибаетесь. Они оба будут только благодарны мне за рекламу их литературных произведений.

⟨…⟩

Григорий Климов
«Красная Каббала» (роман), 1987 год

Лимонов о Бродском

Публикацию подготовил Арт РУ

Классиков с «корабля современности»!

По причине отсутствия в сегодняшней России литературной критики, авторы, не приемлющие поэзию Иосифа Бродского, выступают с внелитературных позиций (П. Горелов, например). Выступление Эдуарда Лимонова может быть понято (и оценено) лишь в контексте общей позиции этого писателя в литературном процессе. Эта позиция, в частности, отразилась в интервью, которое Лимонов дал журналисту А. Мирчеву (Мирчев А. 15 интервью.— Нью-Йорк, 1989). Для Лимонова характерен эстетический (и социальный) радикализм, именуемый им «авангардом». В прошлом поэзии он выделяет фигуры, созвучные этим принципам — Хлебников, Маяковский. С точки зрения лимоновского «авангарда», продолжающего «обычай» «сбрасывания с корабля современности» классиков, ниспровержение «классика» Бродского оказывается единственно возможным. Более того. Бродский, говорящий о том, что акмеизм — единственное течение, представляющее в XX веке Поэзию, и Лимонов, с восхищением цитирующий Маяковского — всё это похоже на продолжение давней полемики акмеизма и футуризма. Публикуемый ниже текст был прочитан автором 14 мая 1990 г., в день 50-летия Иосифа Бродского, в передаче Би-Би-Си.

Против того, что Бродский — поэт и против его Нобелевской премий спорить не приходится. Можно оспаривать яркость этой литературной звезды и её возраст. Я лично убеждён, что звезда средней яркости и очень старая, запылённая даже. Бродскому-поэту куда более его пятидесяти лет, в сущности он родился где-то в 1888 году в районе города Сент-Луис штат Миссури, в Соединённых Штатах Америки, а расцвет его творчества приходится на эпоху между двумя войнами, в эпоху джаза, психоанализа и усыпляющих романов Пруста. Поэт-мизантроп, тяжёлый, пыльный и душный, невозможно долгий, Иосиф Бродский хорошо смотрится на полках библиотек после Байрона и перед Брюсовым, то есть я хочу сказать, что он поражающе несовременен. И в тревожную эпоху перестройки Бродский ещё более мёртв, чем когда-либо. Этим объясняется явное равнодушие к нему советского читателя, не привлечённого даже нобелевским нимбом. Чтобы читать Бродского, нужно быть сытым и спокойным, лучше всего делать это в кресле-качалке в эпоху застоя. Советский читатель лишён сегодня этих атрибутов или, если хотите, компонентов. Перестройка — первая неудача Бродского. До сих пор он был счастливчиком и баловнем судьбы. Не знаю, отмечает ли он юбилей своего процесса, но по сути дела он всем обязан глупым ленинградским властям 60-х годов, дядям и тётям, сделавшим его всемирно знаменитым, вытащенный на мировую сцену в лучи прожекторов из паутины ленинградского катакомбного искусства в возрасте 24 лет, Бродский сделался для всего мира Поэтом с большой буквы, символом преследуемого искусства. Именно в этом качестве он и получил в конце концов Нобелевскую премию. И тотчас упал занавес, эпоха кончилась и началась иная, в каковой пострадавшие на 101-м километре от Ленинграда поэты ни у кого не вызывают слез. Его счастье, что он успел получить свою премию под самый занавес, задолго до падения Берлинской стены. В 90-м ему не даст премии даже Нобелевский комитет. Последние два года Бродский устарел на столетие.

* * *

Считаю важным уточнить, что всё это я написал сегодня утром по просьбе Би-Би-Си. Самому мне и в голову не пришло бы сейчас думать о Бродском.


Один из виднейших писателей русского Зарубежья Э. Лимонов родился в Дзержинске Харьковской области. В 60-х годах переехал в Москву, где довольно быстро снискал известность как один из лидеров неофициальной поэзии. В 1973 г.— арест и «предложение» уехать. В 1974 г. Лимонов уезжает в США. В 1979 г. там выходит книга его стихов «Русское» и первый (и самый знаменитый) роман «Это я — Эдичка». За «Эдичкой» последовали — «Дневник неудачника», «История его слуги», «Подросток Савенко». Ныне Димонов живёт в Париже, является «ситуаен франсэ» [citoyenneté française]. Лимонов принадлежит к числу французских писателей (около 500 человек), живущих исключительно литературным трудом.

«Alma mater», №1(3), сентябрь 1990 года

Брат богатый наш, ЛИМОНОВ…

В «Собеседнике» (№№ 43, 44, 45) мы опубликовали три статьи русского писателя-эмигранта Эдуарда Лимонова: «Мазохизм — государственная политика СССР времён перестройки» (о нашем преувеличенном обличении своей послереволюционной истории), «Под сенью развесистых клюкв» (о нашем искажённом представлении Запада), «Брат богатый наш, Кальвин…» (о психологической невозможности построения капитализма в нашей стране). А теперь — слово читателям.

Ничего оригинального в лимоновском мыслеблудии нет. Эти же взгляды выражены в манифесте слабоумной старушки Нины Андреевой. Лимонов всего лишь плотоядный зверёк из семейства шакаловых, которым всё равно, кто у власти: Чингисхан или Ленин, Сталин или Гитлер — только бы им, зверушкам, перепадали крохи со стола хищников. То, что Россия сейчас балансирует на краю пропасти,— результат 70-летнего кровавого пира партийной мафии. Это очень хотели бы забыть лимоновы, лигачёвы, полозковы…

А. Т.
Москва.


Есть муж честен во еженедельнике «Собеседник» — это мсье Лимонов, парижанин, запечённый в западной печке, но заквашенный в Москве. Он, 16 лет горе мыкавший «там», сменивший тринадцать профессий, прошедший через безработицу, не забыл всё-таки советской сказки о пользе сплошной коллективизации. И призывает: забудемте о советском капитализме! А зимой будем лапы сосать, правда, без сахара, и поглядывать с завистью с русской печки (нетопленой) на чужие елисеевские поля брата нашего, Лимонова… Постой-ка, брат мусью! «Советы постороннего» мы уже проходили. Кальвин с ним, с капитализмом, пожалуйте к нам, на Восток! Или Париж стоит массы, то бишь коллектива?

А. Денисов.
Москва.


Эдуард Лимонов высказал своё мнение смело, чувствуя себя за стеной границы. Но, я думаю, высказал с болью, как истинный русский человек. Я родился в так называемые «застойные времена» и всё своё детство и свою юность вспоминаю как один солнечный день. Моему сыну сейчас два года. А что вспомнит он? Что даже конфет не было? Что играл деревянными игрушками? «Времена застоя», говорят. У нас тогда в любом магазине по нескольку сортов колбасы было! А от развитых стран мы отставали совсем немного. А что сейчас? Я убеждён, что дефицит — это спланированная Западом акция. Капиталисты специально заморозили всю нашу продукцию, разрушили нашу экономику, чтобы мы покупали еду у них, расплачиваясь золотом и полезными ископаемыми. Ещё бы им не любить Горбачёва! И не надо всё валить на прошлое, нельзя разрушить историю и построить новую. Так что знай, Эдуард, ты не один. Я твой союзник.

Галактионов.
Тобольск.


С Э. Лимоновым мы были сведены судьбой и жаждой приключений на 4-годичных курсах при Московском управлении КГБ. После выпускных экзаменов я, Лимонов и ещё трое слушателей оказались в США. Легенды и прикрытие для каждого из нас были индивидуально разработаны. Из моих наблюдений над Лимоновым у меня сложился образ беспринципного, среднеумного и желающего красиво жить человека. Литературные опусы и статьи, которые печатаются сейчас в СССР за подписью Лимонова, скорее всего ему не принадлежат. Ищите литературных подёнщиков, получающих гонорары от ведомства великого чекиста Дзержинского! Завтра я улетаю в Хельсинки, поэтому не опасаюсь ни КГБ, ни МВД.

Н. Крепов.
отель «Националь», №004, Москва.


Я прочитал статьи Лимонова и прошу продолжить публикацию материалов автора, трезво размышляющего о советской действительности из-за рубежа. Мы сейчас слишком увлеклись в поклонении Западу, мы создаём себе новых кумиров и фантомов. Хорошо, если кто-нибудь нас будет возвращать с небес на землю.

Н.Лобачёв.
Клин.


Мнения, приведённые выше, являются исключительной собственностью их авторов.

«Собеседник», №49(354), декабрь 1990 года

Комплекс неполноценности или бездействия?

Точка зрения • Вадим Белоцерковский, комментатор радиостанции «Свобода», Мюнхен

По поводу статьи Э. Лимонова «Мазохизм — государственная политика СССР времён перестройки».

«Экспериментируя с сексом и наркотиками,

— пишет Лимонов,—

«исследуя» помимо своей воли дно американского общества, я чувствовал себя несчастным, но спокойным… Моим внутренним спокойствием я был обязан тому факту, что страна, где я родился, предохраняет меня ментально своей имперской могучей тенью… я чувствовал,

— продолжает,—

что мир — спокойное место с моей страной в нём… Если я имел мужество возражений по поводу внутренней советской политики, то у меня никогда не возникало возражений против советской внешней политики».

Таков исходный посыл Лимонова. И тут, как говорится, комментарии излишни. Подавление Берлина, Будапешта, Праги, Афганистана, гонка вооружений, поддержка агрессии Северной Кореи и Северного Вьетнама, кубинский кризис и берлинские блокады плюс берлинская стена — всё это не вызывает, надо понимать, возражения у Лимонова. Но зато возражения и возмущение вызывают у него такие события, как

«варварская

— я цитирую Лимонова —

бомбардировка союзными войсками гражданского населения Германии во второй мировой войне, заключение тогда же в США японцев в концентрационные лагеря и, конечно, атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки».

Но я уверен, что Лимонову прекрасно известно, что массированные бомбардировки немецких промышленных центров были, к сожалению, необходимы, чтобы решительно сокрушить мощь гитлеровской военной машины; что заключение в концлагеря японцев, граждан США, после нападения Японии на Перл-Харбор — следствие преувеличенного страха перед японским шпионажем — теперь самими американцами признано постыдным деянием. Знает наверняка Лимонов и о той долгой дискуссии, которая велась в США после войны по поводу атомной атаки на Японию, знает, что без этой атаки пришлось бы совершать массированные бомбардировки японских промышленных центров и проводить вторжение, что в целом привело бы к значительно большим жертвам среди гражданского населения.

Всё разобрать в одном комментарии невозможно, и я остановлюсь лишь ещё на одном важном аспекте. Лимонов:

«Запад, решительный сторонник независимости советских республик, есть абсолютный враг движений за независимость на своей собственной территории. Англия держится за Северную Ирландию кровавыми руками и не хочет её отпустить… Испания упорно отказывается предоставить независимость баскской провинции… Франция имеет колонии повсюду в мире и никогда не отдаст их».

И опять же господин Лимонов не может не знать, что против отделения Северной Ирландии выступают две трети её населения, протестанты. В Басконии только 10 процентов населения поддерживают отделение. Неправда говорится и о «колониях» Франции, как Лимонов называет регионы, имеющие статус заморских департаментов со всеми правами департаментов в самой Франции. Статус этот везде был утверждён референдумами. В Гвинее, бывшей французской колонии, большинство населения высказалось за полную самостоятельность — и французское правительство де Голля это желание немедленно удовлетворило. Но среди примеров порочности Запада есть и верные примеры, но загвоздка здесь в том, что все они относятся к …колониальному периоду, точнее, к его концу — послевоенному десятилетию. И тут уже не только Лимонов, но и многие другие эмигрантские, а равно и советские публицисты не осознают чрезвычайно важного обстоятельства. А именно того, что мы являемся свидетелями революции против насилия, величайшей революции в истории человечества. В её ходе были освобождены все колонии и расформированы все империи Запада, создано Европейское и Атлантическое сообщества и сделались немыслимы войны внутри него. Победно стали распространяться Всеобщая декларация прав человека и международные правовые пакты, возникло и набрало силу немыслимое в прошлом международное правозащитное движение с такими альтруистическими самостоятельными объединениями, как «Международная амнистия» (несколько сот тысяч членов в десятках стран). Неизмеримо усилилось социальное обеспечение, могущество профсоюзов, правовая защита граждан, возникло Хельсинкское движение, экологическое, появились такие рыцари в борьбе с насилием, за права и жизнь людей, как Альберт Швейцер, Мартин Лютер Кинг, Андрей Сахаров, мать Мария. Новые государственные деятели, такие, как Джон Кеннеди, Джимми Картер, Вилли Брандт. И новые, не применяющие насилия, оппозиционные движения, такие, как «Солидарность», демократическое движение в СССР и других странах, студенческие и молодёжные движения 1968 года. Всего не перечислишь.

Международный терроризм, вспухший было в этот же период,— свидетельство отчаяния всяческих экстремистов, теряющих почву под ногами. Неожиданная оргия насилия первой половины века с двумя мировыми войнами, со Сталиным и Гитлером не прошла, видимо, бесследно, стала, возможно, началом конца многотысячелетней эпохи всяческого насилия. И на этом фоне советская империя, которая так успокаивала Эдуарда Лимонова, стала выглядеть всё более одиозной, всё более похожей на «империю зла». Лимонов, живя на Западе и в упор не видя этой революции, пишет тем не менее в «Собеседнике»:

«Это не железная необходимость экономического кризиса подвигнула Горбачёва к перестройке, но огромнейшее психологическое давление Запада, его общественного мнения и пропагандной машины против советской политической системы».

Горячо! — как говорится в детской известной игре: Лимонов здесь недалёк от истины. Только пропагандная машина тут ни при чём. А вот влияние нравственной революции против насилия и унижения человеческой личности — революции, охватывающей мир, наверняка сказалось!

И ещё один тезис Э. Лимонова: западные руководители, средства массовой информации и общественность

«никогда, ни при каких обстоятельствах не признавались в совершенных ошибках, не говоря уж о преступлениях».

Вот примеры.

Германия. За преступления нацистов власти и общественность ФРГ не только раскаялись и продолжают раскаиваться (существует уже гигантская литература на эту тему), но и выплачиваются до сих пор пенсии людям, в том числе живущим в других странах, пострадавшим от нацизма. Репарации выплачивались Германией и государству Израиль. Причём в Германии, за исключением малочисленных неонацистских групп, никто не пытается сваливать ответственность только на Гитлера, или на нацистскую партию, или на инородцев.

США. Вспомним мощное движение против войны во Вьетнаме, волна разоблачений и раскаяния за относительно немногочисленные преступления американских солдат против гражданского населения Вьетнама, судебные процессы над виновными. Или эпопея Уотергейта и «ирангейта»!

Франция. Борьба против войны в Алжире, волна разоблачений преступлений французских войск в Алжире.

Израиль. Гласный судебный процесс над офицерами израильской армии, виновными в том, что они не дали немедленного приказа подчинённым подразделениям пресечь резню в палестинских лагерях в Ливане. При этом израильские войска бездействовали меньше суток. Сравним с Сумгаитом, с Баку!

Эти сравнения наводят на очень важную мысль. Да, волна раскаяния и самокритики в Советском Союзе в перестроечное время действительно имеет деморализующее влияние, но не из-за чрезмерности или несправедливости, а из-за её бездейственности!

Сколько, к примеру, пишется и говорится о преступлениях ЧК-НКВД-КГБ, однако КГБ не распущен, судебных процессов над виновниками даже совсем недавних преступлений — в использовании психиатрии, в жестоком содержании заключённых и вообще в преследовании инакомыслящих — не проводится; мы даже не знаем, не продолжают ли служить в КГБ те же самые люди. Более того, до сих пор не реабилитировано большинство их жертв, не реабилитировано большинство бывших политзаключённых и нынешних политэмигрантов. Не привлечены к ответу и руководители партии, государства и армии, персонально ответственные за преступления режима. Создаётся сюрреалистическая кафкианская ситуация: при безрезультатности критики в ней часто принимают участие и ответственные за преступления и тяжёлые ошибки.

Должен сказать и о том, о чём уже писал в статье «Зачем России капитализм?», опубликованной в «Неделе» (№№ 44, 90). На мой взгляд, среди всех выдвигаемых обвинений и разоблачений одно является действительно чрезмерным и неоправданным: пишут о том, что Октябрьская революция была совершенно бессмысленным и случайным событием, делом рук большевиков. Ведь если это так, то народы России, и прежде всего русский народ, представляются неразумным стадом, которое погнала на революцию маленькая кучка ленинцев. Я сейчас перечитываю Чехова и поражаюсь (прежде я этого почти не замечал), как везде у него проступает неизбежность и близость революций, вызревавших веками и охвативших огромные страны, где проживает едва ли не половина населения планеты. Но не может быть случайностью и то, что все они быстро вырождались в тирании, в казарменный госсоциализм. Большевистский социализм представляет собой, на мой взгляд, ярый антитезис капитализму, перелёт, перехлёст, бросок в противоположную крайность, неизбежные при любом движении и развитии. И вот за то, что этот «антитезис» укрепился надолго в Советском Союзе (нэп открывал путь к синтезному укладу), его народы уже несут какую-то моральную ответственность. А революцию им в вину ставить нельзя.

Но подытожу: за исключением упомянутого революционного сюжета, беда, по моему мнению, заключается не в чрезмерности самокритики и раскаяния, а в очень слабом их влиянии на жизнь страны. А это действительно может порождать у людей комплекс неполноценности.

«Собеседник», №49(354), декабрь 1990 года

Несколько монологов о Венедикте Ерофееве

Владимир Муравьёв

⟨…⟩ Было у Венички однажды столкновение. Есть такая тёмная личность — писатель Лимонов, который, как это ни забавно, пришёл к социалистической идеологии. Прямая противоположность Веничке. Так вот, Лимонов вызывал Веничку на лестницу морду бить. Тот про Лимонова слышать потом не мог — руки тряслись. «Я писатель Лимонов! Ерофеев, пойдём на лестницу, я тебе всю морду побью!» Да нет, это были не принципиальные разногласия, а по пьянке, но на самом деле, когда Ерофеев прочёл кусок лимоновской прозы, он сказал: «Это нельзя читать: мне блевать нельзя». Но и это тоже была не ненависть, а скорее смесь презрения и омерзения. Редкий случай. Другого такого не могу припомнить. Впрочем, людей, о ком бы он всегда говорил особенно тепло, из друзей и знакомых — тоже не было, только далёкие. Он говорил: «У меня грибоедовский комплекс: мне требуются Булгарины в неограниченном количестве». ⟨…⟩

«Театр», №9, сентябрь 1991 года
+
Венедикт Ерофеев «Мой очень жизненный путь»
// Москва: «Вагриус», 2003,
твёрдый переплёт, 624 стр., иллюстрации,
тираж: 5.000 экз.,
ISBN 5-9560-0136-4,
размеры: 245⨉147⨉34 мм

Душа Эдички при переходе в сумерки

Силуэт • Александр Тимофеевский

Бархатные брюки повытерлись и вышли из моды.

Когда в самом конце семидесятых годов в Союзе появился роман Лимонова «Это я — Эдичка», среди читающей «тамиздат» московско-ленинградской интеллигенции разразился скандал. Автор мог торжествовать: это несомненно входило в его планы. Во все времена и во всех сообществах скандал возникает по одной причине: из-за нарушения господствующей типовой морали или нормативной эстетики (что, в общем, одно и то же). Типовая мораль той относительно продвинутой и очень узкой части интеллигенции, которая имела доступ к «Эдичке», была оскорблена по крайней мере трижды.

Прежде всего, в романе была оскорблена «американская мечта», волей-неволей владевшая умами людей времени развитого социализма. Миф о том, что только у нас нам плохо, а там, за морем, замечательно, что только у нас все чахнут, а там расцветают розами, миф этот при всей своей восхитительной наивности был довольно стойким, в первую очередь потому, что стойкой была система. Ни о каких переменах (разве что к худшему) тогда, разумеется, никто из читателей Лимонова не помышлял. Все были свято убеждены, что советская власть срослась с нами навеки, как трусы с телом амазонки. На этом свете «американская мечта» была последним прибежищем, иллюзией драгоценной и бережно хранимой. Лимонов разрушал её демонстративно и беспощадно. Удар оказался настолько болезненным, что об этом предпочитали впрямую не говорить. Охотнее обсуждалось другое — то, что задело меньше, но чем можно было возмущаться более комфортабельно.

Вкупе с «американской мечтой» в романе «Это я — Эдичка» были поруганы те, кто, на взгляд Лимонова, эту мечту насаждал в Союзе,— диссиденты-правозащитники во главе с Сахаровым-Солженицыным. И диссидентов-правозащитников, и Сахарова-Солженицына Лимонов писал через мысленный дефис, не видя между ними никакой разницы. По большей части не видела этой разницы и публика, читавшая в те годы «Эдичку». Её возмутило не содержание претензий, вполне идиотских (кто, где, когда и каким образом насаждал у нас «американскую мечту»?), а само их наличие, не говоря уж о форме — матерной, преимущественно,— в которой они были высказаны.

Но не одним только диссидентам сопутствовали в романе матерные выражения. Они плотно окружали любовь «Эдички», ставшую третьей и главной темой разразившегося скандала. Собственно, это относится всего лишь к одной главе романа, с негодованием отвергавшейся и, как всегда в таких случаях бывает, зачитанной до дыр. В злосчастной главе во всех физиологических подробностях живописались объятия героя с негром-уголовником на заброшенном нью-йоркском пустыре. Главу обсуждали и осуждали, багровея от возмущения, хотя сами по себе гомосексуальные объятия вряд ли могли кого-то поразить. В кругах первых читателей «Эдички», тесно связанных с богемой, такого рода объятия были столь же распространены, сколь сейчас, и не то что бы очень скрываемы.

На самом деле возмутили не объятия, а кому и как они оказались распахнуты. Оскорблена была не нравственность, а нечто другое, за нравственность выдаваемое, нарушена не типовая мораль, а нормативная эстетика (что только доказало их принципиальную близость). Всех, наверное бы, устроило, случись любовь не с бандитским негром, а с балетным амуром, не на заброшенном пустыре, а в заброшенном замке со следами упадка, не настолько, впрочем, сильными, чтоб там не нашлось немножко «буля» или хотя бы георгианской мебели…

Относительная для русского романа эстетическая новизна «Эдички» глухо игнорировалась его оппонентами, потрясёнными моральным обликом Лимонова. Но эта же эстетическая новизна приобрела абсолютное значение в глазах его поклонников, более или менее равнодушных к любым моральным обликам и политическим инвективам. Так на интеллигентских кухнях конца семидесятых — начала восьмидесятых годов вокруг романа «Это я — Эдичка» вызревал конфликт, которому суждено было выйти далеко за пределы простых вкусовых предпочтений. Не имея тогда никаких шансов даже эхом откликнуться на страницах печати, он отразился там лишь спустя много лет в виде явно запоздалой и уже почти параноидальной дискуссии между «шестидесятниками» и «восьмидерастами». Интересно, что роман «Это я — Эдичка» оказался в ней практически не задействован, в одночасье мифологизированный и впоследствии благополучно забытый. Лимонов как будто и сам напрашивался на мифологизацию. В русской литературной традиции нет такого произведения, где бы личность героя столь декларативно соответствовала личности автора. Кажется, что Эдичка абсолютно равен «Эдичке», и недаром в литературных кругах его иначе не именуют.

В этом соответствии Лимонов так умело непосредствен и вызывающе подробен, что невольно начинаешь во всём сомневаться, подозревая литературную игру там, где она простодушно отсутствует. Против литературной игры говорит вроде бы всё. Ну хотя бы то, что большинство произведений, написанных после «Эдички»,— и «Дневник Неудачника», и «Подросток Савенко», и «Молодой негодяй», и многие рассказы — варьируют одни и те же автобиографические мотивы, одну и ту же исповедальную интонацию, только с куда меньшим успехом, чем это было в первый раз. Но при всей видимой безыскусности лимоновского позирования перед зеркалом в нём отражается образ, созданный исключительным мастером деланья имиджей, как бы случайно выстраивается судьба, до тошноты литературная.

Лимонов родился в Харькове в конце войны. Начав простым рабочим, он… К такой сухой биографической справке никак не сводится то, что под пером Лимонова, сохраняя всю ощутимую обыденность, приобретает масштаб и поступь легенды. Герой восстал из самой черноты, из самой глубины — со дна моря народного — и прошёл через ряд чёрных испытаний: чёрное блатное детство, чёрную грязную работу, чёрную московскую богему, шитье чёрных бархатных штанов, чёрную зависть литературной клики, чёрного негра из чёрной нью-йоркской ночи и т.д. Но в чёрной агрессии обступившего чёрного мира есть нечто стабильно белое: белый бледный Эдичка в дивном белом костюме, в сверкающих брюках, до Страшного Суда облепивших его нежную белую попку. Её оттопыренности, как известно, завидовала сама Эдичкина жена — белая прекрасная Елена.

В этом мире Елена — то белая, то чёрная — единственная точка пересечения, где заданные световые полярности на мгновение сходятся, чтобы навеки разойтись. Чёрно-белую Эдичкину судьбу определяет сюжет сказки о Золушке, развивающийся по спирали: новый круг сообщает новое качество. В первом круге уже упомянутая Елена выступает не столько в роли принцессы, сколько в роли принца. Бедной харьковской Золушкой приезжает Лимонов в Москву — шьёт для заказчиков штаны и заодно себе — на бал; ан глядь, он уже знаменитый поэт, женат на профессорской дочке Елене и танцует с ней на вечном празднике жизни, устроенном в семидесятые годы венесуэльским послом Бурелли.

Кончен пир, умолкли хоры, опорожнены амфоры — супруги в Америке-разлучнице, надругавшейся над всеми сказочными законами. И прагматичный принц уходит от своей Золушки к красношеим аборигенам потому только, что они могут платить. Оставленная Золушка-поэт моет в Нью-Йорке посуду, пребывая в воспоминаниях о Бурелли и невозможности поделиться ими с аборигенами — по незнанию языка. Время от времени она отправляется за принцем, ища его среди крепких чёрных парней манхэттенского дна. Зассанный подъезд — невольный приют своей любви — Эдичка-Золушка честно принимает за дворец — это не моя фантазия, это фантазия героев, описанная в романе. Но за обольщением следует разочарование, и всякий раз Эдичка сухо констатирует: не тот. Тем оказывается, как и положено, всё-таки не нищий, а миллионер: к нему Золушка пристраивается пусть не принцессой, но мажордомом. Так закончился круг второй.

Но тикают часы, весна сменяет одна другую, розовеет небо, меняются названья городов — и новый круг уже в Париже. А годы не те, и не те желанья, и не так манит головокружительная партия, как тихая спокойная жизнь под сенью Закона. Новый принц уже не женщина и даже не мужчина, а коллективный соборный орган. В роли головокружительной партии выступает коммунистическая партия: с помощью ФКП Лимонов получает вожделенное французское гражданство.

Педантично докладывая о новом круге в своей прозе или статьях, скажем лучше, в свидетельском тексте, Лимонов описывает события, развивающиеся по одной и той же неумолимой логике: изначальная честность — страдания-мытарства — вожделенная награда. И уже неважно, то ли он сам мифологизирует пространство, то ли жизнь у него такая. Важно, что всякий, попадающий в поле его зрения, начинает функционировать по законам персонажа, становясь литературным героем с литературной судьбой. И вполне житейская история его бывшей супруги выглядит сочинённым эпилогом к «Эдичке»: отстрадав своё за неверность, так и не сделавшись знаменитой нью-йоркской фотомоделью, она нашла успокоение в Вечном городе, став графиней Щаповой де Карли и автором романа «Это я — Елена».

Особенности лимоновского мифотворчества живо обсуждаются сейчас, когда он, видимо, пошёл по четвёртому кругу, решившись хотя бы духовно вернуться на родину своими статьями в «Советской России». Поменяв ФКП на РКП, он заделался любимым автором газеты, выступая на протяжении последнего года с регулярностью постоянного обозревателя. Но если б под статьями не было подписи Лимонова, то об авторстве мудрено было б догадаться. Прав Бродский — зло, особенно политическое, всегда плохой стилист. Но не до такой же степени. Лёгкий на подъём Эдичка пишет в «Советскую Россию» с одышкой, как кирпичами ворочает. Продраться сквозь его необъятные газетные простыни под силу немногим ценителям. Тяжёлый и вместе с тем истеричный прохановско-бушинский стиль выдержан здесь с блеском литературной версификации. Чего стоят одни названия: «Две капли в море прозрения», «Ждут живые и павшие». Воля ваша, мысль о том, что нас разыгрывают, возникает сама собой.

Сидя в далёком Париже, Лимонов с точностью снайпера выбирает как раз те темы, которые и без него замусолены до блеска штатными сотрудниками газеты. Две капли в море его прозрения относятся целиком на счёт Шеварднадзе. Понятно, почему местные авторы «Советской России» так трепетно воспринимают бывшего министра иностранных дел: это ненависть партийцев к собственным ренегатам, куда более острая и живая, чем к любой демократической Новодворской. Но что Эдичке Гекуба? Зачем он выдавил из себя две капли и бережно пронёс их через государственные границы? Ему что, Шеварднадзе в суп написал?

Нынешняя лимоновская публицистика вызывает даже не протест, не досаду и — упаси боже!— не желание с ним спорить, а одно чувство недоумения: зачем ему всё это? И, думая над самому себе заданным вопросом, отчётливо понимаешь, что у него нет другого выхода. Всегда ставя на скандал, будучи сам олицетворением скандала, он не умеет иначе самовыражаться. Так было пятнадцать лет назад, в пору «Эдички», так осталось и сегодня. Но если тогда было достаточно одного негра, то сегодня не спасёт и целый полк. Никто и бровью не поведёт. Единственным способом привлечь к себе внимание, безотказным до сих пор способом, является бушинско-прохановская интонация, на которую наша интеллигенция по-прежнему реагирует, как лошадь на звук боевой трубы.

Поэтому чем грубее, чем топорнее, тем лучше. Поэтому над лимоновской статьёй «Ждут живые и павшие» гордо реет девиз: СССР не последняя империя, а многонациональное государство. Этот набор бессмысленных слов и есть звук трубы, который сам по себе, может быть, и имеет для него значение, но, думается, второстепенное. Точно так же, как эстетическая новизна сцены с негром волновала его в последнюю очередь. И сейчас, и пятнадцать лет назад для него было важно любой ценой взойти на помост и оказаться перед нами в ослепительно белом костюме с ослепительно белой душой, несущей добро и красоту. И чтобы все признали: Это он — Эдичка.

В сущности, споры, которые велись вокруг Лимонова на московско-ленинградских кухнях конца семидесятых годов, были во многом пустыми. И роман совсем не случайно выпал из дальнейшей полемики «шестидесятников» и «восьмидерастов». По отношению к «Эдичке» они были одинаково не правы — и те, кто обвинял роман в отсутствии морального пафоса, и те, кто ему за это аплодировал. С моральным пафосом в «Эдичке» всё в полном порядке. В этом смысле роман, в своё время зачитанный до дыр, оказался попросту непрочитанным.

В современной русской литературе трудно найти другой роман, отличающийся таким прямым открытым морализаторством. Но и внутри самой книги глава «Крис» — сцена с негром на пустыре — высочайшая патетическая нота в Эдичкином моральном регистре. Два люмпена, два одиноких, не нужных никому человека, негр и вэлферщик, сошлись на пустыре Великого города, космически равнодушного к их отринутости. Сошлись для кровавой драки и кончили любовными объятиями, по-детски беззащитно уснув друг на дружке. Если отбросить некоторые физиологические подробности, то выйдет гимн маленькому человеку, униженному и оскорблённому, способный вдохновить самого Короленко.

В эстетическом плане именно это было самой большой новацией: помещение пафоса Короленко в глубоко чуждые ему обстоятельства Жана Жене. Вряд ли кто-нибудь из «профессиональных» писателей сегодня осмелился бы на подобное. «Профессиональный» писатель эпохи постмодернизма насквозь пронизан иронией, от которой Эдичка божественно свободен. Из-под его пера вышло повествование, по-своему совершенно уникальное: роман без автора, без того неизбежного сегодня остранения, которое столь же неизбежно занижает любой драматизм. Освобождённый драматизм вырвался на волю, представ во всей своей ошарашивающей непосредственности.

Много лет спустя в статье для «Советской России» «Душа Иванова при переходе от социализма» он в иносказательной форме, изображая некого собирательного, живущего в стране Советов маленького человека, попробует достичь того же драматизма, того же накала, но надутый пустотой шарик лопнет, повиснув тряпочкой. Публицистика Лимонова куда хуже его романа не потому вовсе, что идеи у него плохие — никаких идей там вообще нет, а потому только, что, выражая себя иносказательно, он бесповоротно проигрывает. Подлинное страдание становится фальшивым. И, испытывая чувство мучительной неловкости, хочется спросить: зачем ходить кругами? За взвинченными общими местами лимоновской публицистики смутно угадывается личное и важное — то, что толкнуло Эдичку в его «четвёртый круг», в Россию. Этой Россией недаром стала «Советская Россия». Лимонов хочет вернуться не куда-нибудь, а туда, где был молод, счастлив и любим Еленой. А это была именно советская Россия, и никакой другой она не могла быть, и никакой другой не должна быть вовеки. Для Эдички, не склонного к остранению и праздным поискам утраченного времени, прошлое существует в реальности, как бы где-то застывшее, и ценно только тем, что в любой момент его можно физически ощутить и заново пережить. За политической риторикой типа «СССР не последняя империя, а многонациональное государство» стоит менее всего политический смысл. За этой риторикой — мольба о пощаде да глухая ненависть к злым дядям и тётям, к Шеварнадзе с Т. Толстой, задумавшим погубить Эдичкино прошлое, сделавшим так, что возвращаться ему некуда и незачем. Играя в бушинско-прохановскую риторику как в лучшую игру, способную привлечь к нему внимание, Лимонов выбирает самый действенный, но чужой скандал. Выходит «охранение», выходит «литература», профессиональное писательство вялой публицистики, нечто прямо противоположное тому, что породило успех «Эдички».

Тогда получился замечательный роман, написанный его персонажем, нечто подобное тому, как если б коллизии Достоевского начал изображать Смердяков. Получилась картина пленительная и отвратная, но от которой русский Нью-Йорк уже неотделим навеки. Получилась история любви и утраты, горькой любви Эдички и Елены, самой чистой любви, рассказанной самыми грязными словами. Получился истошный вопль, исполненный последнего отчаяния. Вопль, созывавший сирых и убогих на войну со всемирным заговором билдингов, на борьбу одновременно с Кремлём и Белым домом, на баррикады, где Эдичка — весь в белом, а перед ним мир — весь в чёрном.

Так и застыл он в этой позе на баррикадах, застыл на десятилетия, а бархатные штаны, сшитые ещё в Москве, тем временем вытерлись и вышли из моды, а белый костюм обвис и не обтягивает уже самой оттопыренной в мире попки. И строчит Эдичка статьи в газету «Советская Россия», описывая то увиденный по телевизору «помпезный военный парад» в Вашингтоне, где «много тысяч мясистых молодцов в маскировочных пятнистых хаки», то «появившихся в советской жизни спортивного вида молодчиков-рэкетиров». Описывает плюралистически и грустно, жалуясь одновременно и на американскую, и на советскую угрозу. Жалуясь единственно на то, что угрозы больше нет,— и суждено ему отныне щупать «много тысяч мясистых», лишь водя рукой по экрану телевизора. Жалуясь, как некогда в романе, крича криком и переходя на шёпот, только ещё отчаяннее, ещё беспомощнее, потому что в неотвратимо наступающей старости, в ночи, сменяющей сумерки, даже он, белый, станет чёрным. Жалуясь уже вполне бескорыстно, как Золушка, давно не ждущая принца, истоптавшая все свои хрустальные башмачки.

«Столица», №41–42, октябрь 1991 года

Эдичка без позолоты

Константин Кедров

Знаменитый роман Э. Лимонова не стал сенсацией в его бывшем Отечестве.

Как же беспомощна и груба наша критика, когда говорить надо не о политике, а об искусстве.

Не расслышали даже библейский вопль «Это я, Господи» в новом романе Лимонова «Это я — Эдичка».

Новый он для наших издателей, но не для читателей. «Эдичка» давно облетел все страны мира, собрав гигантские тиражи, и наконец устало приземлился на российских книжных лотках.

Сенсации в «метрополии» (так эмигранты наши называют СНГ) не случилось. Виноват сам автор. Перебил успех весёлой своей книги нудными политическими статьями.

Впрочем, отсутствие успеха ничего не говорит о самом романе. У нас и Набоков как-то так прошёл бесследно и вяло.

Люди, лишённые эстетического чутья или вскормленные в традициях семипудового «реализьма» (именно так, с мягким знаком), сочтут, что перед ними собрание очередной похабщины. На эту приманку клюнул Алексей Ерохин в «Московских новостях», обозвавший Эдичку современным Корчагиным; но Корчагин для Островского — герой, а вот Эдичка для Эдуарда Лимонова отнюдь не является предметом гордого восхищения.

Это, скорее, антиплакат, где герой, наделённый всеми пороками, никак не может превратиться в злодея. Вспоминается бессмертное высказывание Толстого об Л.Андрееве «Он пугает, а мне не страшно». Тут только тонкость одна. Эдичка и пугать никого не собирался.

Этот роман в чем-то похож на «Исповедь» Руссо. Автору казалось, что он раскаялся перед читателем в самых гнусных пороках; а все прочитали и полюбили неистового женевца самой нежной любовью.

Таков закон литературы, за искренность читатель платит любовью. «Эдичка» — роман искренний. Роман русского эмигранта с нью-йоркским негром, конечно, вымысел, но искренность-то какая. Ведь это, если хотите, эмблема — герб русского эмигранта, выброшенного из своего Отечества в иную среду. Да кто же из нас не эмигрант в этом мире?

Эдичка соткан из душещипательного городского романса и грубого совдеповского плаката. Он написал свой роман с яростью брошенного, отвергнутого любовника. Простите меня за банальность. Это ведь ещё и роман о несчастной любви. Я понимаю, что не актуально, не к месту; но что поделаешь. Ещё влюбляются, ещё разводятся, ревнуют и любят, любят!

У нас, к сожалению, не изданы ранние стихи Лимонова, где он писал:

«Эдичка и Елена,
как Ромео и Джульетта,
как Лейли и Меджнун,
как Мао дзе Тунг и…».

Прерву цитату, потому что уже не помню имя любимой жены Мао Цзэдуна, осужденной и наложившей на себя руки.

Недавно мы видели бывшую жену Лимонова по тогда ещё советскому TV, и я восхитился. Надо же! Осуществил Эдичка свою мечту, заставил весь мир с восхищением следить за его любовью к Елене.

Эдичка не похож на советского писателя, даже если принять его в Союз писателей РСФСР им. Бондарева, даже если он перекроет Жириновского по количеству проимперских лозунгов.

Советского человека в Америке я узнаю сразу по сгорбленной спине, пишет Лимонов. И это смертный лютый приговор всему, что он так яростно и бездарно защищает в своих статьях. Даже для меня советизм у Эдички — из той же лексики, что и его похабщина.

Поэт мстит обывателю за свинцовую глухоту.

К сожалению, Лимонов писал и другие романы. Они на 100 процентов ниже искромётного «Эдички». «Конец прекрасной эпохи», напечатанный в журнале «Знамя», можно читать только под наркозом. Издали бы лучше стихи Лимонова, за которые он вылетел из брежневской совдепии, как пробка из бутылки с прокисшим квасом.

От развалившейся советской империи мы унаследовали и дореволюционную имперскую враждебность к эстетической игре и веселью, к тому, что Михаил Бахтин назвал «карнавальным началом». Раз и навсегда мы решили, что есть поэзия, а что не является таковой. Какой должна быть литература? Да ничего она не должна.

Приведу отрывок из неопубликованной у нас статьи Эдуарда Лимонова, чтобы дать представление о другой, все ещё непризнанной и неизвестной в России литературе. Статья называется «Поэт бухгалтер».

«Для невинного и неискушённого читательского восприятия писатель — святыня. Для своего брата писателя он более или менее любопытный шарлатан со своими методами оглупления публики…».

Стихи Бродского нравятся всем. Почему? Они соответствуют представлению и обывателя, и профессора о том, какими «настоящие» стихи должны быть. Так гигантские картины в золочёных рамах, выполненные маслом на холсте, впечатляют испуганного провинциала в музее. Мимо листочка бумаги с рисунками Клее обыватель пройдёт пренебрежительно, не замедлив шагов. Бумага вещь несерьёзная. Для возникновения уважения обывателю нужны вес, квадратные метры холста, рама и позолота.

Так вот прошла пренебрежительно советская критика мимо поэзии Эдуарда Лимонова, а теперь брезгливо воротит нос от его романа, конечно же, не похожего на «Войну и мир» или «Тихий Дон» с его государственной позолотой. Слава Богу, Лимонов к этому готов. Ничего другого от нас он и не ожидает.

Всё-то мы гневно осуждаем, всё-то мы критикуем. Да полноте. Давайте лучше посмеёмся. Ну не над Эдичкой, так хотя бы вместе с ним над собой. Это ведь ещё Николай Васильевич Гоголь очень советовал. Все-таки Бахтин прав. Смех очищает душу.

«Известия», московский вечерний выпуск,
№7(23581), 9 января 1992 года

Маленький сверхчеловек русской литературы

Литературное обозрение • Виктор Малухин

«Это произведение непреодолимо тошнотворно даже для завзятого фрейдиста, а для публики оно будет просто отвратительно… Всё в нём построено на извращении. Что возмутительно, так это то, что автор хочет, чтобы это произведение было издано… Я считаю, что оно должно быть погребено под каменной плитой на тысячу лет».

Этот отзыв американского редактора о рукописи «Лолиты» приводится в статье о Набокове, помещённой в журнале «Пентхаус форум».

Аналогично складывалась и издательская судьба скандально знаменитого романа Эдуарда Лимонова «Это я — Эдичка». Отвергнутая тридцатью шестью издательствами в США, торжественно преданная огню перед зданием библиотеки в Сиэтле русской эмигрантской общиной, книга эта сегодня, спустя десятилетие после первого парижского издания, переведена на дюжину языков, а рецензиями на неё, по свидетельству автора, «можно было бы заклеить тротуар». Русская диаспора, как уже говорилось, приняла «Эдичку» в штыки. В этом смысле наиболее значимым для меня лично явилось выступление блистательного эссеиста Бориса Парамонова, который посвятил писателю Лимонову несколько уничижительных периодов в своей статье, красноречиво озаглавленной «Ной и хамы» («Звезда» №8, 1991). И нет никаких оснований надеяться на то, что интеллектуальная элита усыновит «Эдичку» по другую сторону океана, в России. Впрочем, он и сам на это не рассчитывал, публично аттестуя в послесловии к роману прозу Татьяны Толстой как «старушечью», прозу Андрея Битова как «пробирочную», прозу Саши Соколова как «фальшивую» и т.д. Точь-в-точь как это делал Набоков, ядовито поминавший в своём «Постскриптуме к русскому изданию» «Лолиты» особо чтимых в России «Гемингвея, современного заместителя Майн-Рида, да ничтожных Фолкнера и Сартра, этих баловней западной буржуазии», не говоря уже о «картонных тихих донцах» или «лирическом докторе с лубочно-мистическими позывами», вышедших из-под пера двух советских Нобелевских лауреатов.

Ровно год назад Эдуард Лимонов писал автору этих строк:

«…Для живого писателя всё это невыносимо. Колёса и узлы Солженицына, ожоги Аксёнова и Чонкины Войновича заполонили советские журналы на много лет вперёд. Чувствуешь бессильную ярость, и только… Прошу прощения. Увы, в 90 году у меня не опубликовано ни единого даже рассказа в советской печати. Только статьи».

А вот теперь, наконец, к нам пришёл и сам «Эдичка», выпущенный практически отдельным изданием под обложкой журнала «Глагол». И поскольку почти полмиллиона экземпляров романа уже разошлись с рук книжных спекулянтов, нам остаётся лишь воспроизвести предуведомление «Глагола»:

«Учитывая использование автором ненормативной лексики, редакция не рекомендует данную книгу для чтения лицам, не достигшим совершеннолетия».

Впрочем, отношение девиц к маменькиным предостережениям давно известно. К тому же «Эдичку», как предрекает с высоты тринадцатисантиметровых своих каблуков автор,

«уже не выставить из литературы. Создание русского духа, так он в ней и останется. Вместе с девочкой Лолиткой и донским казаком Григорием Мелеховым».

Не уверен, что Набоков счёл бы общество Григория Мелехова подходящим для своей Лолиты, однако по сути Лимонов прав, нравится это или нет. В школьных хрестоматиях или в благородном собрании «Эдичке» себя, конечно, не увидеть никогда, но вот читать эти тринадцать глав о свойствах страсти будут наверняка много и долго, символом чего может служить апокрифическая история о старшем сыне Солженицына, втайне от отца глотавшем непотребный роман Лимонова, страницу за страницей. Впрочем, если будет затеян когда-нибудь современный аналог горьковской серии «История молодого человека XIX столетия», без «Эдички» тут вряд ли обойдётся.

*

Пересказать содержание книги и очень легко, и очень трудно по той простой причине, что это книга о любви. Попробуйте-ка в двух словах изложить историю Абеляра и Элоизы. В глазах оппонентов Лимонова такое уподобление будет выглядеть дико. И всё-таки «Эдичка» — это книга о превратностях любви, об одиночестве, отчаянии, ненависти и надежде. О «лирическом сексе», как сформулировано в предисловии к роману. Да, здесь вещи называются впрямую, своими именами, если только считать таковыми грязные уличные обозначения того, что составляет интимную тайну человека. «Теперь ей больше не в чем было отказать ему» — это зеркальный антипод лимоновского стиля. Западные критики нередко связывали окончательное освобождение советской литературы с публикацией Лимонова на Родине. В России Андрей Битов говорил о том же в связи с выходом у нас первой книжки Юза Алешковского. Теперь напечатаны оба. Но можем ли мы, подобно Ельцину, дважды облетевшему статую Свободы, утверждать, что стали вдвое свободнее? Разумеется, эти публикации сами по себе являются для цензуры свидетельством о смерти. Но они же — знак нарастающей десакрализации культуры, с чем примирится далеко не всякое сознание. Равно как далеко не каждый пишущий и читающий согласится принять новые правила литературной игры, ориентированной прежде всего на традицию англо-французского словоупотребления и взрывающей русскую прозу. И хотя ныне найдётся немало авторов, готовых расшифровать нам в своих текстах солженицынское «маслице да фуяслице» и прочие эвфемизмы, это ещё совершенно не означает, что им под силу написать «вокруг» них «Один день Ивана Денисовича». Вместе с тем эстетическая честность в каждом таком случае потребует от нас ответа на вопрос о целесообразности разрушения культурных табу в рамках конкретной художественной задачи.

В одной из северных деревень мне случилось видеть, как отец оплакивал умершую девочку, и слова, которые он произносил при прощании, были чудовищны и невозможны над гробом, но более сильных и простых выражений его горе не могло сыскать в родном языке, и эта сцена переворачивала душу. Что-то похожее есть в том, как Лимонов прощается со своей любовью. Да, так описывать отношения мужчины и женщины немыслимо в русской культурной традиции. И уже полный скандал — изображённые со всеми подробностями любовные связи рассказчика с несколькими мужчинами, не исключая и чернокожих. Что и говорить, такого у нас в литературе ещё не бывало, и такое способно достать кого угодно. И потому три практических совета. Во-первых, не стремиться, пусть даже подсознательно, отождествлять себя с героем книги, как это свойственно вообще читательскому сознанию,— так вы сохраните присутствие духа в непереносимых обстоятельствах. Во-вторых, не ставить перед собой вопроса, в целях ли саморекламы фраппирует Лимонов сексуальное большинство придуманными историями или не обинуясь выкладывает то, что было на самом деле (на французском книжном рынке роман появился под коммерческим названием «Русский поэт предпочитает больших негров»). И, наконец, самое главное: перед нами художественное произведение, а это значит, что любой эпизод здесь существует в целостном контексте книги и поверяется им же. А также логикой характера героя. К слову, привести в литературу нового героя, как это сделал Лимонов, удаётся далеко не каждому писателю.

Борис Парамонов в уже упоминавшейся статье говорит о писательской ущербности Лимонова, подтверждая на его примере «худшие опасения Тынянова» о торжестве «голой темы, взятой на голой эмоции» (тыняновский отзыв, напомню, относился к Есенину). Пожалуй, что и так, есть грех голой темы на голой эмоции, но в этом смысле лимоновский «Эдичка» нечувствительно оказывается типологическим собратом и молодого Вертера, и кавалера де Грие. Так что тыняновская формула становится приговором только в том случае, если произведение не выдерживает критики с точки зрения художественности. Именно это имеет в виду автор статьи, когда оглашает свой вердикт:

«Лимонов писатель никакой, не существующий. Но вместе с ним исчезает литература как художество, как «метод», он — знак этого исчезновения. Поэтому он — событие большое, хотя и отрицательное. Отрицательность здесь не оценка, а математическое понятие: меньше, чем ноль, но не ноль».

*

К Лимонову может быть множество претензий, но метод и художество, как к ним ни относись, у него на месте. Положим, дневник, автобиография или послание — жанры сегодня маргинальные, нечастые, но это вовсе не означает, что «Эдичка» существует вне литературной традиции. Традиция как раз очень чувствуется, и вот она-то весьма сомнительного достоинства, это — линия так называемой исповедальной прозы или молодёжной прозы, или прозы «Юности» шестидесятых годов, именно её незамысловатые приёмы использует Лимонов для организации своего «материала внеэстетического характера». В аналогичной ситуации оказался и Солженицын, когда писал в лагере свои пьесы, прикидывая сценографию и режиссёрское решение по воспоминаниям о довоенных постановках Ростовского драмтеатра.

К тому же сам Лимонов соглашается с обвинениями в том, что пишет в «стиле, заимствованном из советских газет». Кажется, этот писатель не подозревает о существовании сублимации посредством искусства, он исповедует литературу прямого действия, по отношению к читателю он сознательно провокативен и потому неизменно втягивает его в личные отношения, он герой своей прозы в масштабе один к одному и творит её напрямую из своей жизни. Но именно в этом пункте упрёк автору в том, что его герой таков, а не иной, теряет всякий смысл. И да не обманет нас художественная безыскусность «Эдички», в противном случае критика никогда не ответит на вопрос, как могла явиться столь живая книга, состоящая из одних недостатков своего автора. Есть в романе эпизод, где Эдичка, распадающийся на куски после ухода жены, развешивает по стенам опустевшей квартиры её одежду и белье, а потом, пришпилив к каждой вещи этикетку с полубезумными признаниями, созывает друзей на выставку «Мемориал Святой Елены». Возможно, именно это и есть «голая тема, взятая на голой эмоции». А мне всё кажется, что где-то неподалёку от этого трагического мемориала бродят Кабирия, предавшая огню вещи неверного любовника, и Гумберт Гумберт, стыдливо согрешивший с носочком Лолиточки. Правда, ни Феллини, ни Набоков никогда не пользовались языком советских газет.

*

Помимо яркой любовной линии, в романе «Это я — Эдичка» присутствует столь же мощная социально-психологическая коллизия, в которой сопряжены герой и окружающий его мир. Все атаки на Лимонова идут в основном по этой линии, и здесь я согласен с многочисленными его критиками. Вместе с тем утверждение писателя о том, что его «Эдичка» есть «современная русская книга par excellence», не кажется преувеличением. Пятнадцать лет назад, когда писался «Эдичка», его автор как социальный психотип был явлением очень редким, и книга вовсе не выглядела исповедью сына века. Сегодня, при всеобщей либерализации сознания с одновременной его люмпенизацией, такая личность, со всеми свойственными ей комплексами и амбициями, становится массовой, как мечта об эмиграции. И эта личность, новый человек эпохи безвременья и смуты, во все возрастающих количествах отбывает туда, откуда к нам сегодня прибыл Эдичка,— в Новый Свет, где бы он ни находился. Тогдашний авторский самоанализ идеально укладывается в сегодняшнее самоощущение совка (не выношу это слово, да другого нет).

Роман Лимонова стал невротической реакцией советского сознания на американские обстоятельства, и потому автор совершенно прав, оценив его как истинно современную русскую книгу («Мы — национальный герой» называется одна из лимоновских вещей). Эдичка мог бы повторить вслед за Сартром: «Ад — это другие». Другие в его случае — это целый мир, который ему должен, но почему-то не отдаёт и потому виновен. Сахаров и Солженицын своими идеями задурили голову харьковскому мальчику с богемно-уголовным прошлым, но не предупредили, что за границей нет спроса на русских поэтов. И русская литература «во многом ответственна» за то, что Эдичка так обманулся. И богатая Америка норовит сплавить иммигранта в рассыльные, мойщики посуды и грузчики, совершенно не желая платить большие деньги за тонкую душевную организацию, чувство прекрасного и незнание английских идиом. А если все послать к чёрту, откупается пособием по безработице, уравнивающим в образе жизни с обитателем советской общаги. В то время как богатые имеют всё, будучи бездушными машинами для загребания долларов. Их мир соблазняет и впускает в себя Эдичкину любимую, но захлопывает двери перед ним самим, тоже желающим туда, где вечный праздник. Злой мир, плохой, с ним не хочется водиться.

«Мне с моим темпераментом нечего было выбирать. Я автоматически оказывался в числе протестующих, недовольных, в инсургентах, партизанах, повстанцах, в красных, педерастах, в арабах и коммунистах, в чёрных, пуэрториканцах… Я жеста геройского ищу в жизни…»

Это, конечно, во многом метафора. А вот антибуржуазный бунтарский пафос — вполне интернациональная черта поэтического сознания, и об этом русская литература ещё вспомнит.

*

Рассказывают, что однажды во время дискуссии с Лимоновым Юз Алешковский бросил ему с убийственным сарказмом: «Да какой ты русский! Ты — цитрусский». Между тем Эдичка очень русский тип, человек крайностей, соединяющий в себе национальную тягу к саморазрушению с Американской Мечтой, иначе говоря, начало анархическое и начало буржуазное. Сын капитана НКВД и внук бойца штрафного батальона, по отзыву Андропова, это «убеждённый антисоветчик», а по мнению «Вашингтон пост», лимоновскому антиамериканизму «позавидовал бы Ленин». Это аутсайдер с чемпионским комплексом, маленький сверхчеловек русской литературы, вызывающий к себе очень смешанные чувства, как и всякий нутряной ницшеанец из русских мальчиков. Это человек-аттракцион, джентльмен из дворецких, декадентствующий хулиган, провинциальный Уайльд, он вечный подросток Лимонов и литературный плейбой Савенко, а всё вместе — истошный «вопль индивида против засилья коллектива».

Подобно Маяковскому, он соединил в своей жизни эротико-социалистический комплекс с Парижем. Ещё он бисексуал, вуайерист, мазохист, трансвестист, фетишист, эксгибиционист и вообще всё, что сыщется в сексологическом справочнике, но только — в сочетании с мучительной моногамией. И если этот блудный сукин сын не потерян для любви, то он, наверное, не потерян и для Бога.

Когда Эдичку называют аморальным типом, это неточно сказано. Если воспользоваться выражением Андре Жида, он имморалист, и поэтому, дойдя до содомистского эпизода с негром, более корректным будет всё-таки вспомнить историю Дафниса и Хлои, а не перебирать в уме литературных подонков. К тому же это может привести к неожиданным результатам. Пример из области кино — «Ночной портье» Лилианы Кавани, фильм, создававшийся в одно время с «Эдичкой» и поставивший тогда же в тупик очень многих: садомазохистская история, замешанная на фашизме, неожиданно оборачивается пронзительным символом любви и жертвенности. Так что Лимонов — далеко не единственный повод поразмышлять о странностях искусства.

Сатанинский эгоцентризм сочетается в Эдичке с неожиданным смирением, иждивенчество — с великодушием, мазохизм — с агрессией, вульгарность — с дендизмом. Он такой же нарциссичный, самоотверженный, инфантильный, вычурный, плоский, трогательный, бесстыдный и простодушный, как и его книга. Если бы честолюбивого самиздатского поэта Лимонова впустили в своё время в Союз писателей СССР, его творческая судьба наверняка сложилась бы иначе. Но в застойные годы это было исключено, а ждать нынешней конъюнктуры, когда состарившихся детей литературного подземелья станут принимать в демократический СП партиями по сто голов, Лимонов не мог и не хотел. Но даже если бы по каким-то причинам для него сделали тогда исключение, думаю, очень просчитался бы тот, кто решил приготовить из этой гремучей смеси коктейль для себя.

За годы перестройки «советского националиста» Лимонова пытался приспособить к своим нуждам и либеральный истеблишмент, прощавший ему портрет Дзержинского над столом, и консервативный, закрывавший глаза на «порнографию». Но искренних друзей у Лимонова нет ни в одном лагере, поскольку он по мере сил компрометирует всякую идеологию. И ещё потому, что слишком сильно бродильное начало. И потому что у него психология рок-звезды, даже свой литературный успех он измеряет по шкале поп-культуры, соревнуясь с Элвисом Пресли и говоря при этом о себе в третьем лице, как ребёнок. Как и следовало ожидать, успех «Эдички» вызвал к жизни книжку «Это я — Елена», написанную героиней лимоновского романа, нынешней графиней Щаповой де Карли. Такой вот сюжет для чувствительных домохозяек и попсовых девочек. Осталось отметиться большому негру, предпочитающему русских поэтов. Я нисколько не иронизирую, это шоу-бизнес.

Ведь Эдуард Лимонов прежде всего коммерческий писатель, и нет ничего удивительного в том, что он один из очень немногих наших соотечественников, способных прокормиться на Западе своим литературным трудом. Он всё-таки прорвался и завоевал себе место под солнцем. Он отомстил враждебному миру, столь долго отказывавшему проклятому русскому поэту в славе и деньгах. Но отомстил не так, как обещал. Не с оружием в руках, а с чековой книжкой, подобно некогда осуждавшимся им Миро, Дали и Раушенбергу. Это существенное обстоятельство, когда речь идёт о биографии, претворяемой в литературу: нет драматичной биографии — нет и литературы, что, к сожалению, подтверждают последующие книги Лимонова.

Русский бунт в Америке оказался осмысленным и бескровным. Правда, Лимонов, как и обещал, не воспользовался услугами ни одной клики. И Эдичка должен в нём болеть до сих пор. А все же немного грустно перечитывать сегодня яростный финал романа. Я лишён возможности его процитировать, потому что там много непечатного. Скажу лишь, что, несмотря на это, он очень напоминает мне заключительные строки «Постороннего» Камю. Эта книга когда-то открыла моему поколению, что у гуманизма может быть и нехрестоматийное измерение. Нынешней дегуманизированной молодёжи «Эдичка» доказал, что о жизни и любви можно рассказать её бедными словами,— и стать бестселлером.

«Известия», московский вечерний выпуск,
№20(23594), 23 января 1992 года


Малухин Виктор Николаевич родился в 1949 году в Москве. Литературный критик. Окончил МГУ. В настоящее время заместитель главного редактора журнала «Октябрь». Данная статья выражает личное мнение критика.

Такова литературная жизнь

Сюжеты и лица • …

В Большом зале ЦДЛ состоялся авторским вечер писателя и публициста Эдуарда Лимонова, автора известного романа «Это я — Эдичка». Вечер вели главный редактор газеты «Советская Россия» В. В. Чикин и зам. редактора газеты «День» Владимир Бондаренно. Обсуждались: нерушимость границ СССР и военная тема, заговор демократов и еврейский вопрос. О литературе говорилось мало. Подлинным украшением встречи оказалось присутствие в зале Владимира Жириновского, а также неожиданное появление на сцене громадного цэдээловского рыжего кота, расценённое участниками вечера как «провокация левых». Кота храбро изгнал со сцены критик В. Бондаренко.

«Литературная газет», №12(5389), 18 марта 1992 года

Избита жена Э. Лимонова

Париж • Николай Долгополов

В парижской эмиграции Наталья Медведева — фигура заметная. И не только потому, что красива, великолепно сложена, да и ростом под метр восемьдесят. Бывшая совподданная и бывшая известная американская манекенщица, а ныне гражданка Франции издала в Париже две удачные книги «Мама, я жулика люблю» и «В стране чудес» — последняя, конечно же, о наших чудесах. И, как мне кажется, стиль Медведевой напоминает манеру выражения писателя Эдуарда Лимонова. Ничего удивительного, ибо Наталья и Эдуард — супруги. А ещё Медведева — автор немалого количества песен, журналистка, пишущая для журнала «Мадам Фигаро», и певица, выступающая с русскими народными и ненародными песнями в ночных программах наимоднейших парижских ресторанов «Распутин» и «Балалайка».

Но быть красивой женщиной и петь в ночных, пусть наимоднейших кабаре, всё-таки опасно. Позавчера около 5 часов утра Медведева была найдена без сознания в одном из помещений «Балалайки». Вокруг — лужа крови. Наташу убивали отвёрткой: шесть ударов, и всё в лицо, один прошёл в нескольких миллиметрах от височной артерии. Видимо, Медведева сопротивлялась, и нападавший сломал ей руки.

И всё-таки певица, мгновенно доставленная в госпиталь, выжила. Не лицо, а кровавое месиво — Наташу изуродовали на всю жизнь. Она в шоке, но после операции речь возвратилась, у полиции есть теперь приметы нападавшего: усатый, темноволосый. Некоторые свидетели вроде бы видели его ночью в ресторане, другие уверены, что в «Балалайке» такого не было.

«Комсомольская правда», №???, 2 апреля 1992 года

* * *

На днях в печати появилось сообщение о том, что жена писателя Эдуарда Лимонова Наталья Медведева найдена в зале парижского ресторана «Балалайка» (в котором она работала певицей) без сознания. Её лицо было изуродовано ударами отвёртки. Что произошло, не месть ли это?

А. Кротков, Санкт-Петербург

Наш корреспондент дозвонился до парижской квартиры Лимонова и попросил писателя рассказать о подробностях этого драматического события.

Эдуард Лимонов

Это случилось 30 марта в пять утра. В ресторане накануне был большой званый вечер, и к этому часу гости ещё не разошлись. Меня там не было. Именно в это время неизвестный напал на мою жену и стал наносить удары отвёрткой в лицо. При этом он сломал ей руку. Хозяин ресторана утверждает, что, оттолкнув его, нападающий выбежал на улицу. Никто не смог его задержать. (Очевидцы говорят, что, судя по всему, это был русский). Наталья же, истекающая кровью, доползла до туалета и закрыла за собой дверь. Она была в совершенном шоке. Говорили, что она так кричала…

Сейчас жена уже четвёртый день находится в госпитале, в отделении реанимации. Почти сразу же ей была сделана операция на сломанную руку. Пока нельзя сказать, удастся ли врачам с помощью пластических операций хоть как-то поправить ущерб, нанесённый её внешности. Когда я приехал в госпиталь, она выглядела ужасно: вся в крови, лицо совершенно изуродовано… я видел такие раны на лицах погибших в Югославии.

Пятого апреля я собирался приехать вместе с женой в Москву. Цель моего приезда — политическая: ведь 6-го числа должен начаться Съезд народных депутатов. Также я намеревался совершить поездку в Приднестровье, думал даже принять участие в формировании там добровольческих отрядов. Теперь, конечно, ни о какой поездке речи быть не может. Имеет ли произошедшее какую-то связь с моими планами, сказать трудно. Пока полиция только возбудила уголовное дело против неизвестного о нападении с намерением убийства. Возникла версия, что преступник мог быть знаком с нашей семьёй. В сумочке своей жены я нашёл визитные карточки нескольких министров из южных республик СНГ (их фамилии я пока называть не хочу, ведь они могут оказаться совершенно ни при чём).

«Аргументы и факты», №14, 8 апреля 1992 года

Барышня-и-хулиган

Валерий Туровский

Послесловие к встрече с Эдуардом Лимоновым в Концертной студии «Останкино».

Он поначалу прекрасно чувствовал телекамеру и зал. Он счастлив, что отражается во всех объективах и на него устремлены все взгляды. И он знает, что ему можно — всё. Всё, что он ни скажет, какую изысканную позу он ни примет — будет значительно, весомо. Он уверен в этом.

И как же ему не быть в этом уверенным, если, заломив женственно руки и поправив модную причёску, он без страха и упрёка бросает в зал: «Да здравствует любовь! Да здравствует Советский Союз!» И зрители хоть и не бурно, но редкими аплодисментами поддержали его.

Он, бесспорно, обладает какой-то магией, если бесстрашно признается в вещах, которых бы истинно интеллигентный человек устыдился. А ему всё сходит, для него всё — норма. С гордостью говорит он о том, что раньше его окружение составляли Леонид Губанов и Венедикт Ерофеев. И это для него хорошо, и это славно. И с такой же гордостью оповещает он население, что теперь его окружение — это Виктор Алкснис и Виктор Анпилов. И понять, где он настоящий, а где он деланный, кажется, не представляется возможным.

По интонации, по блеску глаз чувствуется, как Лимонову одинаково важно всё, что происходило и происходит в его извилистой жизни. Выслали из страны, лишив советского паспорта,— предмет особой гордости. Вернули в страну, вручив советский паспорт,— предмет ещё более особой гордости.

Всем своим видом, томным своим голосом он даёт знать, сколь он себе интересен. При нестройной поддержке зала, несносно фальшивя, он вдруг затягивает куплет про Красную Армию, что всех сильней. Кажется, ещё немного, и он бы пустился в пляс, так сильно его разгорячила реакция зала.

Милостиво соглашается прочитать что-нибудь из своих поэтических работ — а стих оказывается за гранью поэзии, но в границах графомании. Силится что-то рассказать о своём трудном детстве и тревожной молодости, а все выходит про то, как пошивал штаны, служил мажордомом и не прочь выпить.

Телевидение очень коварная штука. Оно умеет «раздеть» самого закрытого и модно «упакованного» своего персонажа. И чем вычурней и изящней хочет казаться персонаж, тем мельче предстаёт он на экране. И наигранная самоуверенность становится оборотной стороной медали неуверенности, слабости и размагниченности.

Казалось бы, писатель, так мастерски владеющий пером и словом, мог бы и поскладнее рассказать о себе, о литературе, о жизни, мог бы даже на самые неинтересные вопросы дать интересные ответы.

В том-то и дело, что уже, к несчастью, не может. Привычка жить против всего стала его потребностью и второй натурой. Исписав отборным матом страницы своей первой книги «Это я — Эдичка!», разозлив и покоробив почтенную публику, он теперь эту же публику учит не пользоваться бранными выражениями. Пронеся через юность ненависть к режиму, сейчас он с автоматом наперевес требует его реставрации.

Он заигрался, запутался так крепко, что в иные моменты, глядя на экран, его становилось по-человечески жалко.

Жалко, да, но кто, как не он сам со своим вечным желанием говорить и делать сегодня совсем не то, что говорил и делал вчера, создал себе репутацию человека, от которого можно ждать всего? И вряд ли его самого радуют сейчас шум и ярость, которые он вызывает. Иначе откуда бы взяться этой тоске во взоре и этой неуверенности, которой никогда не знал?

Лиманов попытался сыграть на своём телевизионном бенефисе роль баловня судьбы и оглушительно в этой роли провалился. Триумфально начав встречу, он к её финалу сник и поблёк. Как вдруг оробевший актёр, он за бодрыми своими словами не умеет скрыть внутреннее состояние своей заблудшей души.

И в этом внутреннем монологе безошибочно прочитывается его тоска, что оказался не с теми, не у тех, не на той улице. Он может себе в этом не признаваться, в том нет никакой нужды. Взгляд и жест досказывают и доказывают это.

Мне нет никакого дела до сегодняшних политических симпатий Лимонова, и судить его за то, что он водит дружбу не с теми, с кем бы мне хотелось, не стану никогда, не имею права. Но судить о том, что сейчас происходит в душе писателя Лимонова,— право имею.

Внутренний разлад, внутренний слом, внутренний надрыв — это сегодняшнее своё душевное состояние ему скрыть не удалось. Как и не удалось сымитировать бодрое состояние духа. Да и откуда взяться бодрому состоянию духа, если его — человека, бесспорно, талантливого — наверняка одолевают страхи за своё писательское будущее, которое он подставил под удар своим стремлением войти в большую политику.

Но его претензии на роль политического деятеля выглядят жалкими и беспомощными. В политике он такой же графоман, как и в своей претенциозной поэзии. Он большой охотник давать советы стране советов, а страна берёт и не слушает своего доброхотного советчика — несносно! как пережить такое?!

Представ перед многомиллионной аудиторией в качестве несуществующей политической фигуры, он вдруг стушевался. «Оппозиция», в лице Лимонова получившая эфирное время, причём время самое удобное, не смогла внятно сформулировать свою позицию.

И это естественно, потому что нельзя сформулировать то, чего нет.

Поэтому так невнятен и аморфен был Лимонов в течение целого часа — ему просто нечего было сказать. А признаться в том, что своим новым друзьям, всякого рода «нашим» он нужен только до тех самых пор, пока он писатель, Лимонов не в силах. На миру и смерть красна — это не для него.

Грустная встреча в «Останкине» высветила грустную перспективу писателя Лимонова. На телеэкране предстали барышня и хулиган, принц и нищий — в одном лице. И это не было лицо победителя. Это было лицо человека, начинающего, кажется, понимать, что за легкомысленные смены убеждений придётся расплачиваться, что «наши» потискают его в своих грубых мужских объятиях, выставят напоказ во время очередной маёвки — и выставят за дверь, когда воочию убедятся, что крупным политическим деятелем он так и не стал, а до крупного писателя стал сильно недобирать.

И если это не так, если я кругом не прав, то откуда же тогда у него этот далеко не радостный взгляд, как не от смутного предощущения жизненной и творческой опустошённости, загнанности?

Меньше всего мне хотелось, чтобы предощущение это когда-нибудь сбылось. Но только самому Лимонову под силу избегнуть такого поворота своей судьбы.

«Известия», московский вечерний выпуск
№206(23780), 15 сентября 1992 года

Сказка о гадком (русском) утёнке на лебедином западе

Лев Наврозов, американский публицист

Русские склонны жаловаться, а американцы — скрывать свои личные неудачи, болезни, несчастья, банкротства, супружеские измены, наркоманию в семье к вообще всё, что не есть успех. Англо-американская поговорка гласит: «Ничто так не способствует успеху, как успех». Надо изображать успех — и тогда придёт успех. А пожалуешься — и неудачи пойдут косяком.

Есть, впрочем, в США одна социальная группа, которая часто готова изображать успех ещё больше, чем коренные американцы. Эта группа — эмигранты из России. Я называю их игру сказкой о гадком русском утёнке, ставшем лебедем на Западе. Жил-был в советской России гадкий утёнок. Ему не давали печататься, исполнять сдою музыку, выставлять свои картины, стать миллиардером или хотя бы миллионером. Словом, гадкий утёнок. Но вот он на лебедином Западе, где гадкие утята превращаются в лебедей. Бунин, Солженицын и Бродский получили Нобеля, а Набокова даже читают! Грустную подоплёку успеха на Западе этих четырёх лебедей я изложил в газете «Московские новости» 2 августа, и нет места её пересказывать. Так или иначе, русские гадкие утята, собирающиеся превратиться в лебедей на Западе, забывают, что Цветаева, гениальная поэтесса, прозябала на Западе на гроши, полученные от эмиграции, что Замятин, предвосхитивший Оруэлла на добрых тридцать лет, умер на Западе в нищете и безвестности, а гениальный мыслитель Бердяев не оставил на Западе и следа.

И вот эмигрировавший в США российский поэт узнает, что его московский друг-литературовед посетит США и желает мимоездом увидеться с ним. Поэт в панике! Ведь он же должен был превратиться в прекрасного лебедя, а у него квартира куда хуже, чем была в Москве!

Непонятно, как российский поэт мог преуспеть на Западе, если на Запасе нет ни одного поэта, который бы жил с продажи своих стихов. В лучшем случае поэт может стать преподавателем литературы, получая жалованье за преподавание, скажем, истории поэзии, неизвестно зачем. На такое жалованье живёт Бродский с первого дня своего приезда в США. Но разве можно все это объяснить московскому другу-литературоведу? Он уверен, что российский гадкий утёнок-поэт превратился на сказочном Западе в прекрасного лебедя. Что делать?

Во-первых, не приводить друга-литературоведа к себе домой. Упаси, Боже! Во-вторых, встретить его в аэропорту в роскошнейшем белом (лебедином) лимузине с шофёром и отвезти в шикарный ресторан.

Такой лимузин стоит тысяч этак двести, и в нём, как известно, есть всё, от бара до телевидения, не говоря уж о телефоне. Но снять его на полдня вместе с шофёром можно долларов за триста. Ресторан — ещё двести долларов на двоих. Конечно, для поэта и пятьсот долларов были безумной, немыслимой суммой, но чего не сделаешь ради сказки о гадком (русском) утёнке? Главное — небрежно ввёртывать время от времени слово «моя» («моя машина») и имя шофёра (которое оказалось Джон) с хозяйским видом. Например: «Сейчас подойдёт моя машина…» Или: «Я скажу Джону, чтобы он…»

Ни один американец не представляет себе поэта в таком лимузине. Во-первых, все знают, что эти лимузины можно взять напрокат, и все их давно видели в кино и по телевидению. Это как бы ходячее кино-теле-клише богатства, его затасканный театральный реквизит. Во-вторых, даже если поэт получает жалованье, как профессор литературы, такой лимузин ему как постоянная собственность не по карману. А в-третьих, ни поэту, ни профессору не пристало вести образ жизни банкира. Вспомним, что ещё в 50-х гг. американская интеллигенция качала носить в качестве вечернего платья или костюма рабочие спецовки, ставшие потом известными как джинсы. Это был вызов богатству. Поэт всё ещё ассоциируется с богемой и мансардой. Разъезжать ему в лимузине так же невозможно, как появиться среди богемы во фраке и в цилиндре. Лимузин, фрак и цилиндр будут приняты за шутку, пародию, клоунаду.

Но московский друг-литературовед был потрясён белым лимузином поэта и увёз в Москву ещё одну сказку о превращении гадкого утёнка в лебедя или по крайней мере в красивую жирную утку.

Вскоре после моего приезда в США в 1972 году ко мне на дом был доставлен чемодан рукописей на русском языке с просьбой найти хоть полстраницы, достойные печати. Надо помочь гадкому утёнку стать на Западе прекрасным лебедем. Я старался вовсю выполнить просьбу, но вынужден был сказать, что такой полстраницы в чемодане нет. Не все гадкие утята — лебеди. Автор чемодана рукописей, некто Лимонов,— графоман.

Около двух лет назад (21 февраля 1991 года) советская газета «Красная звезда» поместила в честь наступавшей годовщины Советской Армии статью Лимонова, оговорив, что «не со всеми её положениями согласна», ибо для «Красной звезды» Лимонов был слишком прямолинейным, ревностным, безоговорочным поклонником Советской Армии, начиная с 1918 года и включая сталинскую эпоху. Странно. Когда мне был прислан чемодан с рукописями Лимонова, он был мне представлен как жертва советского режима. А теперь он звучал, как Брежнев или как Сталин. Но не в этом дело. А в том, что «Красная звезда» объяснила своим читателям, что это куда более краснозвёздный, чем «Красная звезда», штатский — на Западе «известный писатель»! Но ведь вне русскоязычной эмиграции ни один американец не знает даже этого имени: Лимонов, хотя Лимонов пробыл в США до 1980 года. Да и в русскоязычной эмиграции два её главных журнала — «Континент» и «Время и мы» — не печатали Лимонова, считая его графоманом. Среди русскоязычной эмиграции он известен лишь скандально: он опубликовал в 1976 году первую после 20-х гг. порнографическую книгу на русском языке, с обильным матом и описанием своего романа с негром. Эмиграция из России до 1917 года была в ужасе, ибо в России такие книги относились к публичным домам, а не к литературе. Эмиграция из России после 1970 года была в изумлении, ибо таких книг в Советской России после 20-х годов не издавали. Однако на Западе существует индустрия порнографии. Кто же будет обращать внимание на приехавшего советского кустаря-порнографа? С таким же успехом Лимонов мог рассчитывать удивить Запад шитьём штанов, которые он шил в России.

В своей статье в «Красной звезде» прошлого года и во всех своих высказываниях по Российскому телевидению этого года Лимонов выступает как «истинно русский человек», презирающий «гнилой Запад». Но в своей порнографии Лимонов пытался перешибить «гнилой Запад» своей доморощенной гнилью, дабы обрести известность. Мол, Запад — гнил, а я так гнил, что даже Запад зажмёт нос. Но ничего не вышло. Не обратили внимания.

Как же эмигрант Лимонов сумел превратить себя в российском воображении в «известного западного писателя»? С помощью каких взятых напрокат белых лимузинов? Видимо, а России все ещё не понимают, что слово «издать» на Западе означает не более, чем в России выражение «напечатать на машинке», ибо каждый на Западе может «издать» кого угодно и что угодно, как каждый может взять напрокат роскошнейший лимузин, чтобы изобразить успех.

«Известия», московский вечерний выпуск,
№218(23792), 1 октября 1992 года

Отлучение Эдички

рубрика «NB (Nota bene): Бывает»

Краснодарское руководство Православной церкви запретило альманаху «Кубань» продавать изданные в качестве приложения книги Эдуарда Лимонова — по причине широкого использования автором ненормативной лексики.

«Собеседник», №22(483), июнь 1993 года

Лимонов — конец века?

NB (Nota bene). Интимности • Дмитрий Быков

В начале апреля этого года издательство «Конец века», известное одноименным альманахом, заказало Эдуарду Лимонову книгу о его недолгой дружбе с Владимиром Жириновским и бурном разочаровании в нём. Через три недели оперативный писатель представил свою рукопись «Лимонов против Жириновского», которая и вышла в свет в последние майские денёчки.

Как всё написанное Лимоновым, книга не представляет интереса в политическом и представляет немалый интерес в литературном отношении. Это своего рода «Дневник неудачника-2»: история о том, как Жириновский не давал Лимонову слова сказать на выступлениях своего теневого кабинета, как эксплуатировал парижские связи своего друга, надоедал ему претензиями, а один раз даже не дал как следует выпить с казаками.

Главный пафос книги Лимонова вполне понятен и привлекателен: не след нерусским эксплуатировать русскую национальную идею.

Книга содержит уникальные наблюдения над голым Жириновским: Лимонов с бывшим соратником парился в бане. В талии Ж. полноват, тело бело-розовое, телосложение нормальное. Лимонов жалеет, что не разглядел как следует член члена Госдумы и оттого не может с полной уверенностью сказать, обрезан он (член) или он (Жириновский) пощадил свою крайнюю плоть.

Впрочем, возможно, что и размеры члена сыграли свою роковую роль в разрыве Эдички и Вовочки. Двум большим литераторам в одной партии так же тесно, как и в одной бане. Этой книгой Лимонов начинает собственную предвыборную кампанию, и начинает он её хорошо: с выбалтывания интимных гадостей о конкуренте. Так держать, дорогой Эдуард Вениаминович! Не могли бы вы теперь попариться с Руцким?

«Собеседник», №22(530), июнь 1994 года

Лимонов против Вольфовича, Волки против Лимонова

NB (Nota bene). Презентации • Э.Р.

Широко разрекламированная презентация книги о Жириновском известного писателя и бойца Эдуарда Лимонова в рок-клубе «Секстон-Фозд» чуть было не сорвалась.

Пришедшие натолкнулись на объявление на двери: «Мероприятие отменено серыми волками». Правда, здесь же подсказывали заглянуть за угол. И там действительно ровно в девятнадцать действительно Лимонов старательно отвечал на вопросы немногочисленных журналистов.

Из ответов маститого писателя стало ясно, что политик он ещё молодой, что собирается баллотироваться на президентский пост, что с помощью созданной им национал-большевистской партии надеется даже на победу.

Слушали Лимонова лениво, кривясь и отмахиваясь от облаков тополиного пуха. Самым внимательным казался Игорь Мартынов из «Комсомолки», сделавший в своё время немало для возвращения творений Эдички на родину.

Э.Р.

Р.S. Расследование показало: «Серые волки» — это известная рок-группа. А также опекающие их крутые парни — настоящие рокеры.

«Собеседник», №25(533), июнь 1994 года

ИНФОРМ

⟨…⟩

Лимонов рвётся к диктатуре

Пресс-конференция Эдуарда Лимонова по поводу выхода его книги «Лимонов против Жириновского» всё-таки состоялась — хотя и не в клубе «Секстон-Фо.З.Д» [Sexton Fo.Z.D.], как было объявлено, а на улице. Внутрь Лимонова не пустили совладельцы клуба «Ночные волки», которые, по собственным словам, хотят быть «вне политики».

Новоявленный лидер «лево-правой радикальной оппозиции» хоть и обиделся («Я сам если не рокер, то старый попутчик рок-н-ролла»), но держался достойно. Своё документальное творение он назвал «предупреждением русскому избирателю» и «обвинительным заключением по делу Жириновского».

Проработавший с лидером ЛДПР больше года, Лимонов считает своего бывшего босса «безусловно талантливым человеком с задатками тирана», который даже в бане «оставался вождём». На вопрос о собственных политических планах автор скромно признался, что президентом быть не собирается, хотя «диктатором бы пошёл». И вообще в жизни он хочет «кайфа по дороге».

⟨…⟩

«Комсомольская правда», №???, 25 июня 1994 года

Эдичка против Вовочки

SX — Светская хроника • Григорий Резанов и Татьяна Хорошилова

В рокерском гнезде, на ступеньках клуба «Секстон», где продаются «косухи» да гонят «метал», прошла презентация книги Эдика Лимонова «Лимонов против Жириновского», приложение к альманаху «Конец века». Став сразу же бестселлером, она опередила по популярности книгу Ельцина.

Шемякин оказался прав, утверждая, что циничный Эдичка в лагере правых лишь для того, чтобы изучить и описать. И кому-то не поздоровится.

Хотя окружение Жириновского и называло Лимонова — «наш Эдичка». Но Эдичка был не «их». В 92-м году, когда приехал из Парижа в Москву, его интересовала именно политическая оппозиция, и он «искал банду», к которой можно было бы примкнуть. Между «боярами оппозиции» существовало неприкрытое соперничество за первый ряд у борта трибуны. Именно на трибуне Невзоров обвёл Лимонова с головы до пят и сказал: «А, православный Лимонов! Что ж вы так бедненько одеты, парижский писатель!». «Замаскировался»,— ответил Лимонов. В лидерах оппозиции Лимонов не видел соперников, т.к. писательское тщеславие его было удовлетворено.

Оппозицию, которую мы знаем внешне по статьям и митингам, по штурму «Останкино», Лимонов описывает изнутри: по совместным посещениям ресторанов, бань, дач, поездкам… Сплошная «светская хроника» с отступлениями автора и обильным цитированием различных газетных статей.

Однако наблюдения автора относительно самого Жириновского отнюдь не поверхностны. Писатель Лимонов соучаствовал в делах ЛДПР. И во время, например, поездки Жириновского в Париж Лимонов стоял на ушах, но организовал встречу Жириновского с Ле Пеном, пресс-конференцию с журналистами. Эти встречи хорошо «взвинчивали» Жириновского. По той же причине Жириновский захотел встретиться с Ротшильдом и Азнавуром… Не преминул он в Париже и побывать в злачных местах.

Между прочим, нам как-то пришлось побывать на выставке «голубого» художника с присутствием представителей секс-меньшинств. На вернисаж был приглашён и Жириновский. И организатор выставки, известный Ярослав Могутин, утверждал, что Жириновский — их человек…

Но не это, конечно, пристрастие оттолкнуло Лимонова от Жириновского, сегодняшнего лидера ЛДПР, «защитника русских, а в недавнем прошлом активиста еврейского общества «Шолом»…» И книгу «Последний бросок на юг», утверждает Лимонов, Жириновский писал, имея я виду не русскую армию, а солдат Израиля, куда Жириновский собирался эмигрировать…, да не стал. Изменилась обстановка в России.

«…Жульничая с национальностью, втянул Жириновский весь мир в какую-то комедию». И эта чума — на оба наших дома: потому что комедия грозит стать трагедией. Россия для Жириновского, утверждает Лимонов, лишь территория, на которой «враг России», сын Вольфа (в перев. «волк») может стать президентом.

В 93-м Алёша Митрофанов, министр иностранных дел теневого кабинета ЛДПР, юноша с сиропным лицом торговца «рахат-лукумом» и номенклатурной дачей, полупьяненький, сказал Лимонову: «Владимира Вольфовича готовят на президента». «Кто готовит?» — спросил Лимонов. «Мы готовим…— последовал ответ.— Те, кто готовил Ельцина».

«Нет, он — не Ельцин, он — другой…»

«Комсомольская правда», №???, 29 июня 1994 года

«Лимонка» под президента

Елена Лория

Бесстрашный русский революционер, писатель и скандалист Лимонов-Савенко в очередной раз решил привлечь к себе внимание. Очевидно, ему не даёт покоя бывший соратник, а ныне кровный враг Жириновский.

Национал-большевистская партия России обратилась к председателю Государственной думы Ивану Рыбкину с просьбой включить в повестку дня сессии законодательное предложение, согласно которому президентом России может быть избран только русский и гражданин русско-славянской национальности. Об этом говорится в переданном в «Интерфакс» законодательном предложении НПБР, председателем которой является Лимонов.

Возможно, предложение Лимонова могло бы обрадовать довольно многочисленную армию русских националистов.

Бывший антиамериканский писатель-эмигрант Эдичка чувствует, что начинает проигрывать Жириновскому, и начинает действовать агрессивно. Национальная карта, разыгрываемая Лимоновым, по его мнению, «соответствует чаяниям русского народа». Благородный борец за права своих соотечественников считает, что введение в конституцию такой статьи «оградит наиболее бессознательную часть избирателей от воздействия наглых аферистов с Ближнего Востока и Юга». Чувствуете, как всё это перекликается с небезызвестной книгой «Последний бросок на Юг»?

Лимонов считает, что «президентская власть слишком мощное оружие, чтобы отдать её в руки нерусских, и русский народ должен быть застрахован он случайностей». «Мы не желаем, чтобы власть попала в руки Руцкого, а тем паче в руки Эдельштейна-Жириновского».

«Комсомольская правда», №???, 22 сентября 1994 года

Это графиня, Эдичка!

Скандалы • Наталья Александрова

Скорее всего жёны Лимонова скоро здорово поссорятся. Не успела его вторая жена, бывшая манекенщица, писательница графиня Елена Щапова-де-Карли пожаловать в Москву, как сразу же начались неприятности. В одном из интервью нынешней супруги Лимонова Натальи Медведевой она усмотрела намёк на якобы существовавшие между дамами интимные отношения. «Эта любовная связь для меня — большой сюрприз!» — воскликнула Елена на своём творческом вечере в ЦДРИ.

И тут же объявила о своём решении вчинить судебный иск в 100 тысяч долларов Натальи Медведевой, а заодно и Эдуарду Лимонову.

В первопрестольную же Елену привело неблагополучие в издательских делах. Так и не вышли две её книги в издательстве «Глагол», с которым на сей счёт существовал договор. Причину срыва контракта Елена видит в «руке Лимонова», активного автора этого издательства.

«Комсомольская правда», №???, 26 ноября 1994 года

Лимонов взялся за аборты,
послав на три буквы Международный валютный фонд

Nota Bene • проекты • П.М.

«Нам нужна новая революция!» — заявил Эдуард Лимонов, лидер Национал-большевистской партии. По его глубокому убеждению, русская нация вымирает. Причём физически. Поэтому одним из пунктов программы партии стало запрещение абортов. Когда доживём до счастливой жизни, тогда можно будет позволить российским женщинам самим выбирать свою судьбу. Пока же и женщины и мужчины нуждаются в лимоновской опеке, как дети, к тому же нездоровые. Потому что наше общество, как считает Лимонов, находится в состоянии «глубокого идиотизма». В этом его окончательно убедили результаты выборов Мавроди в Госдуму: «Существует опасность, что в следующий раз выберут колдуна, убийцу-маньяка или второго Жириновского». Чтобы этого не произошло, нужно, чтобы «президентом России мог быть избран только русский или гражданин русско-славянской национальности».

Третье требование лимоновских соратников — опустить «железный занавес», «послать Международный валютный фонд на три буквы» и закрыть Россию для иностранных товаров.

Всё это Лимонов объясняет тем, что Россия не может конкурировать на мировом рынке. Но сможет ли при опущенном занавесе? Станут ли наши женщины счастливее, если будут делать аборты подпольно и рожать нежеланных детей? Впрочем, к чему эти неуместные вопросы? Ведь национал-большевики, как заявил их лидер, «умнее других», а потому лучше знают, больные мы или не больные.

«Собеседник», №46(554), ноябрь 1996 года

Толстый разочаровал московских арт-радикалов

Визит • Андрей Ковалёв

Владимир Котляров (артистическая кличка Толстый, Великий и Ужасный) — парижский художник, кинопродюсер, киноартист, издатель, поэт etc.— прибыл в Москву с новым французским фильмом про русскую мафию (см. материал Максима Андреева на полосе «Искусство»). Он также устроил встречу с художественной общественностью в галерее «XL». Но встретился он, напротив, с непониманием. Общественность, пренебрёгши очередной акцией Александра Бренера, явилась посмотреть на классика жанра — легендарного парижского арт-хулигана, издателя самого отвязного журнала «Мулета», объявившего непримиримую войну всяческой конъюнктуре, а также парижскому обкому и веронскому ЦК.

Но увидела общественность, подкрепившаяся предварительно водкой «Жириновский», новую ипостась Толстого — респектабельного джентльмена, подробно обсуждавшего судьбу России, разницу между «продюсер женераль» и «продюсер экзекютиф» и прочие важные вещи. Молодые радикалы в рваных ботинках недоуменно вопрошали у старшего поколения: не ошиблись ли они, тот ли это Котляров?

И нечего было ответить, кроме того, что жить-то как-то надо, купить квартирку в Париже и дачку в провинции. Сам г-н Котляров с некоторой ностальжи вспоминал о былом героизме, когда они с Лимоновым зарабатывали на дорожных работах для первого номера «Мулеты». Вот и урок добрым молодцам — осмоловским да куликам. Посмотрим на них лет через надцать. Единственное, от чего открещивался г-н Котляров, так это от своих связей с нынешним «товарищем Лимоновым».

На десерт Толстый как командор ордена Вивистов произвёл в кавалерское достоинство Михаила Леонтьева за его бесстрашие при освещении чеченской войны. С чем мы новоиспечённого шевалье горячо поздравляем.

«Сегодня», 27 января 1995 года

Эдичка собирается прожить двести лет

Разворот: Знакомые всё лица • Кирилл Литманов

Об этом Лимонова просит народ.

Председателя Национал-большевистской партии Эдуарда Савенко, в народе более известного под именем Эдуард Лимонов, пару дней назад ни с того ни с сего потянуло на откровенность.

Счастливчикам, находившимся в это время поблизости, стало известно, что политиков в России практически не осталось: «Всё политическое пространство захватили тусующиеся бояре типа Руцкого». Которого сам Эдуард Лимонов ну никак не может зауважать, потому что экс-вице — человек «бездарный и беспринципный».

Проехавшись таким образом по паре-тройке «политзвёзд» и затронув тему создания блока «Наш дом — Россия», названного им «главным шагом к развязыванию глобального терроризма», тов. Лимонов активно напал на «негодяев и оппортунистов», то бишь парламентариев: «Нет слов, чтобы выразить своё отвращение к нынешнему составу Госдумы». Как это ни парадоксально, но сам радикал Думу только что во сне не видит, справедливо считая, что дороги в большую политику лежат именно через законодательный орган. «К нам уже идёт творческая интеллигенция,— продолжал поток откровений автор скандально известного романа «Это я — Эдичка»,— и душой будущих побед НБП я уже сейчас могу назвать петербуржца Сергея Курёхина».

Кстати вспомнив о грядущих выборах, национал-большевистский вождь сравнил их с «выборами слепыми королевы красоты», но тут же добавил, что, к величайшему огорчению, ему от них невозможно отстраниться — народ, дескать, очень просит. Сколько жаждущего народа круглосуточно стоит под окнами лимоновской квартиры, умоляя благодетеля заступиться за сирых и убогих, узнать не удалось. Точно этого, по-моему, не знает и он сам. Однако известно, что Министерство юстиции отказало в регистрации партии Лимонова по той простой причине, что в ней не набралось и пяти тысяч человек. И это неудивительно: в Петропавловске-Камчатском, например, у известного своим патриотизмом писателя всего-то четыре сторонника, и что после этого говорить о каких-то там тысячах — совершенно непонятно. Зато сам Эдичка оптимистично надеется, что его партия просуществует целых двести лет. Собирается ли и он сам прожить столько же, осталось в тайне.

«Собеседник», №33(591), сентябрь 1995 года

Политики корчат нам рожи

Разворот: Мордашки • …

Эдуард Лимонов

фото Владимира Персиянова и Якова Титова

Да, тяжелы сражения в кулуарах власти. Но кое-кому они по вкусу: Юрий Лужков в радости своей напоминает известного героя русской сказки, безвременно скушанного хитрой лисой. Борису Ельцину, Ирине Хакамаде и Эдуарду Лимонову власть аж челюсти своротила с непривычки — экая кислятина. Но это ещё мирное восприятие, вот питерский мэр Анатолий Собчак, как видите, уже скоро начнет кусаться. Зато премьер-министр и лидер общественного движения Виктор Черномырдин от переизбытка власти уже, вероятно, дышать не может — совершенно разомлел. Короче, что говорить — благодать да и только. Скорее всего, когда власти много, это вызывает довольную улыбку, а когда не хватает — оскал.

«Собеседник», №35(593), сентябрь 1995 года

Откровение недели

NB (Nota bene). Доска учёта • Кирилл Литманов

Эдуард Лимонов огорчился и заявил, что не захотевший его регистрировать «под раскрученной» фамилией Центризбирком, мягко говоря, не прав: мол, и Джуну внесли в списки, а она на самом деле Давиташвили, и Ролана Быкова, а у него и имя, и фамилия другие — Михаил Храпинович. Когда же об этом узнал сам Ролан Анатольевич, он заявил: «Да он мудак, этот Лимонов! Жалко, моего отца нет — он бы ему морду набил, этому козлу!» Зная же о любви к ненормативной лексике самого Лимонова-Савенко, совсем нетрудно предположить, какой на этот пассаж в ближайшие же дни последует ответ.

«Собеседник», №45(603), ноября 1995 года

Лимонов отчаянно кипятит пиво

Разворот: Кстати • Пелагея Проценко

Вот и опять начавшаяся в Москве эпидемия гриппа свалила в постели немалое количество народа и не обошла стороной столичную богему. Так, одним из первых умудрился заболеть Семён Фарада, но ему повезло — провалявшись в кровати всего лишь неделю, он уже бегал бодренький и радостный, в то время как его коллеги только начинали задумываться о постельном режиме. Неизвестно, конечно, встречался ли Семён Львович с Александром Ширвиндтом, однако последний вскоре также неожиданно почувствовал себя донельзя плохо и, к вящему неудовольствию театралов, на несколько дней вынужден был отменить спектакли. Но больше всего это мерзкое заболевание пришлось некстати писателю Эдуарду Лимонову, который при температуре 39° должен был ехать на встречу с избирателями, а потому за день до этого отчаянно отпаивался горячим пивом — по словам неких знающих людей, оно очень помогает. Впрочем, то ли напиток оказался негодным, то ли грипп слишком стойким, но и через полнедели Эдуард Вениаминович был в таком же состоянии. Простуда не обошла стороной Юрия Никулина, но он оказался на удивление крепким и довольно быстро пришёл в себя. Весьма долго вирусу сопротивлялся стойкий иммунитет актрисы Светланы Немоляевой. Однако микробы нашли-таки лазейку: они пробрались в нежный молодой организм дочери Светланы Владимировны, а та, естественно, не преминула заразить свою любимую маму.

«Собеседник», №48(606), декабря 1995 года

Наталья Крачковская:
«Встречала Новый год в пустом вагоне»

Бывает • Марина Андриенко

Олег Бакланов поил белого медведя шампанским.

Думаю, что не ошибусь, если скажу, что самый любимый праздник у всех — Новый год. Ведь именно в этот день больше всего происходит различных необычных приключений и загадок. О них-то мы и попросили рассказать некоторых всем хорошо известных людей.

Олег Бакланов, экс-член ГКЧП:

«Как-то раз я встречал Новый год на борту вертолёта, следующего на Новую Землю. А зимой всегда, когда летишь по этому району, вокруг только туман и такое впечатление, будто ни неба, ни земли нет. И вдруг неожиданно кончается та дымка, и вертолёт резко садится на побережье. В этот раз было точно так же. Но только на берегу почему-то оказался белый медведь. Увидев нас, он стал метаться по земле, видимо, в поисках какого-либо убежища. Не найдя его, он кинулся в воду, стал плавать там и злобно на нас рычать, в любой момент готовый броситься в атаку. Мы над этим посмеялись и кинули ему бутылку шампанского и конфет. Осторожно принюхавшись, медведь принялся эти лакомства уплетать (игнорируя шампанское) и перестал принимать нас за врагов».

Владимир Этуш:

«Сейчас этот праздник стал какой-то скучный. Может, просто возраст уже не тот. А раньше Новый год так встречали, что потом долго вспоминали. Помню, как-то «отметились» у себя в театре, разгулялись. Потом направились в Дом актёра, в котором собрались все знакомые. Там встретили. А уже под утро самые стойкие из нас (в их числе был и я) добрались до Дома кино, где и закончили пиршество. Было очень весело».

Эдуард Лимонов:

«Обычно вся новогодняя ночь проходит достаточно стандартно: родные, друзья, еда, выпивка, как и полагается. Но вот однажды я умудрился встретить очередной год в полном одиночестве. Так получилось, что в доме был только я, все соответствующее празднику и книги. Все это и скрашивало тихую (для меня) ночь. Причём, как ни странно, я этим остался доволен. Люди пусты, в них, в отличие от литературы, нет почти ничего интересного».

Олег Анофриев:

«Мои друзья мне говорят, что я какой-то странный, потому что Новый год я всегда неизменно встречаю дома в кругу семьи. Меня ни за что невозможно в эту ночь куда-либо вытянуть из квартиры. Я ни на какие уловки не поймаюсь, так как считаю это семейным праздником. И не было ещё ни одного случая, чтобы я нарушил эту традицию».

Наталья Крачковская:

«Был однажды случай, который я запомнила на всю жизнь. Давно это было: возвращалась я 31 декабря из Белоруссии в Москву и опоздала на свой поезд. Пришлось ехать на следующем, который прибывал в столицу в два часа ночи 1 января. Так что пировала я в поезде. В вагоне, кроме меня, ещё проводница и старушка. У последней, как и полагается, множество различных вкусных вещей. Пирожки разные, соленья, а ещё гусь с яблоками и капустой (я такое впервые в жизни тогда и попробовала). Бабуля и веселила нас русскими народными песнями».

Тельман Гдлян:

«Это было в канун 1989 года. Звонит мне мой коллега Иванов из Ташкента и заявляет, что меня выдвинули кандидатом в народные депутаты СССР. Я подумал, что это просто шутка, ну, мало ли, может, человек уже отмечать начал. И только в начале января я узнал, что это правда. Кстати — своё детство и молодость провёл в Абхазии, а там есть такой обычай: собираются мужики и пьют на спор вино. Сначала по одному двухсотграммовому стакану залпом, потом 2, 4, 6, 8, 16 и так далее в геометрической прогрессии, до тех пор, пока кто-нибудь не свалится. Так вот в одну из встреч Нового года я тоже ввязался в такой спор и под хорошую закуску умудрился выпить тридцать один стакан, так и не узнав, кто же выиграл, поскольку упал».

«Собеседник», №49–50(607), декабрь 1995 года

Эдик Лимонов после «Плейбоя»

Светские хроники • полосу подготовили Женя Мирошина, Наталья Старостина и Гарри Карабасов

Под Новый год в России вышли два тома рассказов скандально известного натуралиста-реалиста Эдуарда Лимонова. Читатели уже успели забыть о том, что неприличный мальчик Эдичка не только занимается политикой и устраивает громкие разводы со своими жёнами, но и умеет писать. Теперь, расслабившись после выборов, сограждане могут насладиться очень личными переживаниями Лимонова о нашем безумном мире. Самый известный в этом сборнике — рассказ «Замок», который прежде печатал журнал «Плейбой». В нём Эдичка вспоминает о своём романе с первой женой Еленой Щаповой. Дело происходит в Париже. Два писателя — один молодой, другой старый — стараются завоевать красивую женщину. Женщина отдаёт предпочтение молодому, а старому остаётся только застрелиться. Прототипом этого героя стал известный французский литератор Роман Гори, который в 1980 году действительно покончил жизнь самоубийством.

«Собеседник», №49–50(607), декабрь 1995 года

Элизабет Тейлор забыли подарить мужа

Имениннички • Егор Каретников

Писатель Эдуард Лимонов теперь вполне может записаться служить в армию. Хоть он свой день рождения и не отмечал, к нему завалилась масса народу, нагруженная пакетами, в каковых оказались две армейские куртки цвета хаки, высокие военные ботинки и чёрные джинсы. Именинник выпивку не выставил, но в качестве компенсации подстриг некоторых из гостей в модном стиле — делать это Лимонов умеет очень хорошо.

Прославленный фильмом «Не бойся, я с тобой!» певец Бюль-Бюль оглы, ныне работающий министром культуры Азербайджана, был несказанно рад, когда к нему на birthday подъехал папахоносец Махмуд Эсамбаев. Подарков Махмуд не захватил, однако во время застолья исполнил такой зажигательный танец в честь новорождённого, что никто о них и не заикнулся.

А вот суперзвезда Элизабет Тейлор оказалась более требовательна в этом качестве: на очередной годовщине своего 29-летия Лиз страшно обижалась на тех, кто явился на вечеринку с подарком, не подобающим её величию. Тем не менее старый друг Майкл Джексон Лиз угодил — он прислал ей любимого удава со своей виллы Neverland и разной бриллиантовой мелочи на сумму 40 тысяч долларов. Ко всему прочему было подарено несколько спортивных автомобилей, дорогие духи, модная одежда от американских и французских кутюрье и море цветов. «К сожалению, никто не подарил мне то, чего я давно ожидаю — нового мужа»,— меланхолично прокомментировала это событие сама миссис Тейлор.

«Собеседник», №9(616), март 1996 года

Наталья Медведева:
«Не могу жить без мужчин!»

В десятку! • Виталий Князев

Кто-то, прочитав книги Натальи Медведевой, скажет: плохая девочка. Кто-то, наоборот, очаруется… Кто-то посочувствует и пожалеет: и чего ей не хватало в той Америке с тремя мужьями, что она уехала в Париж? И чего ей не хватало в том Париже с любящим мужем Лимоновым и возможностью петь и писать книги, что она снова, через двадцать лет, вернулась в Россию? «Долгое возвращение домой»? Как у Петера Хандке? Вряд ли ошибётся тот, кто назовёт её последним романтиком, свободным художником, признающим в жизни только движение. И нет, наверное, той тихой гавани, в которой может успокоиться потревоженная душа её…

— Наташа, почему же вы уехали из Парижа?

— Мы там жили-жили, а потом у Эдуарда (Лимонова,— Авт.) во Франции не осталось никаких возможностей что-либо делать, ему устроили настоящую травлю.

— Чужаков не любят?

— Чужакам перекрывают кислород.

— Совсем другое дело в Москве, не правда ли?

— Тут интересней как-то стало. Появились возможности проявить себя более ярко. Видишь отдачу от того, что делаешь… У меня там вышли три книги, но и во Франции и в Германии переводы всегда выходят маленькими тиражами и остаются в литературном гетто: их читают специалисты, филологи и слависты.

— Некая клубность?

— Да, но это вина самих издателей. И вина рынка, потому что он всё разделяет: педерастам — то, велосипедистам — это…

— А Медведева — кому?

— Ха-ха… Я получила однажды письмо от одной читательницы, которая написала: я за двадцать с лишним лет в компартии не узнала столько, сколько узнала, прочитав ваш роман «Мама, я жулика люблю», большое вам спасибо. Значит, Медведева либо для членов компартии, либо для изучающих русский язык. Ну и для небольшой горстки космополитов, интересующихся жизнью в России, которые хотят то в Америке пожить, то в Китае, то ещё где-то.

— Плохо жить во Франции?

— Смотря что является для вас жизнью… Если это есть процесс наполнения желудка и потребления, то, наверное, очень хорошо. Но в то же самое время и это становится делать всё сложнее.

— Безработица?

— И безработица, и то, что Франция всегда была страной, которая охотно принимает у себя эмигрантов… А сейчас и понятие работы изменяется. Работа становится не работой, а экономически полезной деятельностью.

— Хорошая формулировочка…

— Как можно сказать, что писатель занимается экономически полезной деятельностью? Мне вот один знакомый, работающий на бирже, сказал: ну как же, ведь он пишет книжки, в которых можно узнать, как можно сделать то или это… Это какие-то пособия надо писать! «Как избавиться от импотенции», «Как разбогатеть» или «Как бороться с мигренью». Такое отношение ставит запрет на спонтанное творчество, потому что делать надо только то, что экономически полезно. Как может спонтанное творчество быть экономически полезным? Значит, делать надо то, что можно продать определенному количеству людей, только то, что будет иметь спрос. Вот, например, женский роман. Он имеет спрос среди домашних хозяек, которых в мире насчитывается столько-то десятков миллионов.

— Я полагаю, что Медведева никогда в жизни не сможет написать женского романа…

— Да чёрт его знает… Может, я и пишу женские романы? По-своему женские…

— Я имею в виду жанр…

— Мне кажется, сами женщины, читая это, следуют какой-то установленной формуле. Сейчас довольно мало людей, которые пользуются своими собственными критериями: Мне нравится, Я люблю, Я предпочитаю. Употребляя подобные формулировки, люди на самом деле так и не думают и не считают, просто так принято.

— Почему из Наташи Медведевой не получилось «рок-стар», чего так хотел в своё время Лимонов? Агитируя вас на это, он вспоминал Нину Хаген, которая в своё время удрала из Восточной Германии, а теперь бегает по сцене, орёт что-то своим невероятным по диапазону голосом и живёт, как хочет. Это была очень трезвая мысль!

— Понятно. Но я не собираюсь завтра умирать. Каждый же идёт своим путём, у меня он длинный и долгий. Приехав в Штаты, я стала манекенщицей, поэтому думать о музыке мне было недосуг. А потом мне это надоело — я поняла, что являюсь только вспомогательным элементом для реализации чьих-то талантов. Мои ноги, мои глаза, мои руки, моя пластика — всё это только для того, чтобы показывать одежду, я была вроде дополнения ко всем этим нарядам.

— Наташа, а что вас в этот раз привело в Питер?

— ОВИР.

— За двадцать лет соскучились?

— Просто нет документов, чтобы свободно выезжать и въезжать на родину. У меня французское гражданство, и мне постоянно надо ставить какие-то дурацкие визы.

— А книга? Я слышал, ведутся переговоры с издательствами?

— Это всё пока ещё неизвестно. А книга — сборник рассказов, повестей и пьеса. О римской эмиграции, о современном Лос-Анджелесе, о Париже, истории ночной певицы, и местная жизнь — питерская и московская…

— Роль мужчин в вашей жизни?

— Основная.

— Ощущаете свою зависимость?

— Ощущаю. И выражается она во всём. Например, в том, что я не могу жить без мужчин.

— Мужской ум необходим?

— Необходимы мужское присутствие, мужские эмоции, мужской взгляд, мужское поведение… Вообще мне физически приятно смотреть на мужчин, видеть мужчину рядом с собой.

— Вы себя мыслите семейной дамой в общепринятом смысле?

— В жизни любой пары, даже самой радикальной, можно найти элементы нормальной бытовой ситуации, как и у всех самых ординарных людей. Они кушают, моются, стирают, убирают в квартире… Другое дело, какое место это занимает в жизни. Если это — единственное, что их занимает и держит вместе, то что же — люди такие…

— Как вы относитесь к понятию «секс-символ», модному ныне в наших территориях?

— Да никак. Я себя ощущаю, может быть, символом страсти, не обязательно в сексе или любви, скорее — вообще в жизни. Я приверженец страсти во всём, а не такого тёпленького или прохладненького. Всё должно проявляться ярко, должны быть задействованы все человеческие эмоции…

— Шёпота не должно быть?

— Шёпот может быть, но от него должны мурашки по коже бежать.

— В таком случае, что для вас любовь?

— Это вечное.

— Но ведь по жизни партнёры меняются?

— Ну и что? Каждый раз — вечная любовь.

— Но ведь она всякий раз кончается…

— Отсюда драматизм. Я не представляю себе жизнь без драмы.

— Разлюбить — это драма?

— Ужасная драма. Смерть!

— Один раз, два раза, десяток. А потом можно свихнуться, не выдержав. Или застрелиться. Или отупеть эмоционально…

— Пока что я не сошла с ума, тупой я тоже не стала, и стреляться мне тоже не хочется.

— Хватает сил, чтобы переживать эти вещи? На самом деле это ведь самые сильные переживания, разве нет?

— Да, я тоже так думаю, что самое серьёзное в жизни — это не какие-то наши дела и творчество, а любовь и взаимоотношения, в которых больше всего и выкладываешься, и отдаёшь себя, и взамен хочешь получить.

— Вы любите сильные названия: «Моя борьба», «Трибунал»… Неужели вы воспринимаете жизнь в таких категориях?

— Я очень драматично воспринимаю всё! И считаю, что все люди должны так делать. А что касается «Трибунала», то песни, которые в него вошли, даже слишком лёгкие. На сегодняшний день всё должно быть гораздо более жёстко и более беспощадно.

— Вам кто-то помогает писать музыку?

— Я не инвалид, чтобы мне помогать! Принимать участие — это да…

— А на чём вы сочиняете? На гитаре?

— На фортепиано.

— У вас дома фортепиано?

— У меня нет дома.

— Ну, там, где вы живёте?

— У меня есть органчик небольшой, который Лимонов пытался загубить. Но у него не получилось. (Открыв газету на 28-й стр., вы сможете прочитать отрывок из нового романа Эдуарда Лимонова «316, пункт «В»».)

— Каким образом?!

— Финкой.

— Жуть какая. Как это произошло?

— Не знаю, я не была свидетелем этого — меня в тот момент не было дома.

— Это будет, видно, очередной главой в его романе. Расскажите свою версию, пока он не опубликовал свою. Он порубил его?

— Не удалось. Но финку сломал.

— Как это возможно? Орган-то пластмассовый, как об него железо можно сломать? Бредовая история, ей-богу. А мотивов своих он не объяснил?

— Ярость и ненависть к музыке…

— Вы убеждены, что амплуа топ-модели было для вас чем-то проходящим, стоящим на пути к чему-то. К чему — непонятно?

— Чёрт его знает. Сейчас есть какое-то количество книг, их можно поставить на полку, они будут занимать какое-то место, плюс переведённые на разные языки и в разных изданиях — это будет ещё больше места, и это можно назвать подтверждением реализации каких-то внутренних потенциалов… Можно, конечно, обвесить стены своими фотографиями, но это как-то поверхностно слишком. Вот я в шляпке, вот в купальнике, вот в платье, вот в сапогах, вот с сигаретой и так далее. Во мне всё-таки в большой мере присутствуют артистические начала — желание выступать, желание демонстрировать, но не платья, а свои внутренние переживания.

— В романах ваши героини начисто лишены чувства самосохранения. За них всегда страшно.

— Я, видимо, в жизни наделена этим чувством, раз до сих пор жива…


Наталья Георгиевна Медведева-Савенко. Родилась в семье московского офицера в Ленинграде. Выйдя замуж в 17 лет, эмигрировала в США. В Лос-Анджелесе работала фотомоделью, училась в консерватории, пела в ночных клубах, три раза была замужем. В 1983 году по приглашению Савенко (Лимонова) уехала в Париж. Написала 5 романов и множество рассказов. С 1994 года живёт в Москве. Российское гражданство до сих пор не восстановлено. В России выпустила два компакт-диска: «Париж — Кабаре «Рюс»» и «Трибунал Натальи Медведевой — Russion Trip». Готовится к печати сборник рассказов и пьес, заканчивается работа над «Трибуналом-2».

«Собеседник», №27(633), июль 1996 года

Лимонову запретили выезжать за границу

Разворот: напасти • Ярополк Калитка

Разрешив газете «Новый взгляд» перепечатать ряд своих статей, Эдуард Лимонов не мог и в самом страшном сне представить, что тем самым он как бы надел на себя тюремную робу.

Вначале возбудилась Судебная палата при президенте. Почитав газету, судьи сошлись во мнении, что всё написанное писателем есть не что иное, как «разжигание межнациональной розни». Четыре месяца спустя зашевелилась и Московская прокуратура административного округа Хамовники, вынесшая решение: возбудить. Не Лимонова, конечно, а уголовное дело против него.

По словам самого писателя, как только американцы вздумали засудить Радована Караджича и Радко Младича, он засобирался в Гаагу — дабы защитить сербских борцов за свободу, которых он знал лично. Теперь же выезд за границу ему закрыт…

Впрочем, прокуратура не испытывает каких-либо восторженных чувств по поводу неожиданно свалившейся на её работников дополнительной «головной боли», напоминая, что инициаторами были «люди сверху», а не они сами. Что косвенно подтвердил и занимающийся этим делом следователь Власов. Пока назначена экспертиза текстов, которая предположительно будет закончена к середине августа. По мнению защищающего Лимонова Сергея Беляка, личного адвоката Владимира Жириновского, строить прогнозы рано: статья 74, несмотря на всю кажущуюся смехотворность, предусматривает наказание до трёх лет лишения свободы.

Узнав об этом. Лимонов предложил показать свой юридический класс самому Владимиру Вольфовичу: «У него же основной лозунг — это защита русских. А я такой русский и есть!» Как сообщили источники в ЛДПР, вопрос об этом уже обсуждался на одном из совещаний партии, но о конкретном решении пока ничего не известно.

«Собеседник», №29(635), июль 1996 года

Русское чудо

1996

Саморазрушающийся проект Г. Гусарова «Русское чудо»

  • 25 июля 1996 — пресс-коктейль в клубе «Орфей»
  • 27 июля — акция на Блонье у «Оленя»
  • 10 августа — приезд Э. Лимонова, А. Дугина и В. Степанцова

Назначенные на 10–11 августа концерты в Доме офицеров в самый последний момент были запрещены/отменены. Проданные билеты пришлось вернуть.

фотодокументация:

⟨…⟩

Эдуард Лимонов

10 августа 1996. Приезд Э. Лимонова

Эдуард Лимонов

10 августа 1996. Приезд Э. Лимонова

Эдуард Лимонов

10 августа 1996. Приезд Э. Лимонова

«с а : д к» (Смоленский архив: другое краеведение), 1996 год

Филимон [фрагмент]

Виктор Пивоваров

⟨…⟩ Не раз читал свои стихи и Эдик Лимонов. Тоже очень странный человек. Странный тем, что в нём нет ничего, ну просто ничегошеньки странного. И не только ничего странного нет, но как-бы вообще ничего. Кукла какая-то полая. А стихи мне его очень нравятся.

Иногда Лимонов приходит с Бачуриным. Бачурин песни поёт под гитару, а Лимонов стихи читает. Лимонов почему-то Бачурина презирает и даже не пытается этого скрыть. Но дружит с ним и вместе с ним выступает. ⟨…⟩

Виктор Пивоваров
«Серые тетради: Филимон» [самиздат], 1997 год

Патрику Суэйзи запихали в рот козла

Разворот: имениннички • Егор Каретников

Новорождённые нынче пошли осторожные. Если сразу не словил — пиши пропало, потом днём с огнём не найдёшь. К примеру, скандально известный писатель Эдуард Лимонов на свой праздник жизни пригласил весьма ограниченное количество народу, а потом сразу же отгородился от мира автоответчиком — чтобы больше никто не напрашивался. Близкие к Лимонову источники сообщают, что он получил в подарок на день рождения сербскую военную форму, игрушечный автомат Калашникова и ящик водки. Её-то все приглашённые и поглощали под музыку и задушевные разговоры. На закуску же, как говорят, Бог послал сосисок. Недовольных не было.

А вот экс-четвертинке «Битлз» Джорджу Харрисону, постаревшему на днях ещё на годик, прибывший на гулянку народ с ходу презентовал чучело громадного северного оленя, на которого Харрисон немедленно влез и заявил, что завтра поедет на нём на работу, но потом передумал и пригласил желающих вешать на рога оленя шляпы. Это животное бы очень пригодилось на вечеринке в честь дня ангела голливудской суперзвезды Патрика Суэйзи, так как народу набилось столько, что пальто и шляпы бросали прямо на пол. Спотыкаясь об одежду, красный от губной помады Суэйзи (каждая женщина сочла своим долгом его поцеловать) самолично обносил гостей блюдами с запечёнными креветками, пока его вдруг не попросили закрыть глаза и открыть рот. Именинник купился на этот старый прикол и в тот же момент ощутил у себя на языке нечто странное — к счастью, это оказался всего лишь леденцовый козлик с надписью «Не мычи, когда с тобой говорят о сексе». Суэйзи клятвенно пообещал этого не делать.

«Собеседник», №9(664), март 1997 года

Подросток Лимонов(а)

Современные записки • Александра Петрова

Эдуард Лимонов. Мой отрицательный герой. Стихи 1976–1982 годов. Нью-Йорк -Париж. Москва, «Глагол», 1995, 108 с.

«За Хлебникова я бы многих перекосил из пулемета». Давнее уже (1985) признание, соединяющее поведенческий радикализм с эстетическим, многое объясняет в сегодняшнем Лимонове. Политик-радикал решил вдруг напомнить о себе как о не менее радикальном (когда-то) поэте. Давний же blurb Бродского, будущего поэта-бухгалтера, помещенный сейчас с хулиганским смирением на задней обложке, служит как бы зримой хронологической границей книги, написанной в ту, возможно, прекрасную (или великую?) эпоху, когда этому отрицательному герою и его автору было далеко до другого героя, чей создатель стал бронзовым памятником еще при жизни. В которой Лимонов еще два года назад был ему почти ровесником.

Для них обоих жизнь четко делилась на две, актуализируя onbiTtristia и остраняя взгляд на обретенную реальность, где герой Лимонова то гордо продолжает почвенническую линию варварской Руси (

с нами грубая сила и храмы
не одеть нас Европе в костюмчик смешной

), то выбирает традицию скепсиса и покровительственности умудренного римлянина Овидия, описывая новую землю как землю дикарей (

я думаю о них что варвары еще
и потому так любят денег счет
и поглощение еды в столовой белой
что скучно расе постарелой

).

Наказание ею, чужой, а значит, заведомо плохой, продолжается и после смерти:

Без торжества похорон, не почтенный достойной могилой,
Мой неоплаканный прах скорет чужая земля (Овидий);

ср. у Лимонова:

Не лежать же там Лимонову
блудну сыну ветрогонову
А лежать ему в Америке
Не под деревием. Не в скверике

А на асфальтовом квадратике
в стране хладной математики.

Одно из стихотворений сборника называется «Зависть» и не без сарказма посвящено Иосифу Бродскому, по поводу получения им очередной денежной премии. В условиях нашей культуры, где умение помнить необходимо физически, а не эстетически, зависть к умеющему лучше, вещнее артикулировать, бальзамировать память вполне понятна. Мнемозина — вот уже 80 лет главная русская муза — после двадцатилетней бесхозности почувствовала настоящего хозяина в лице «младшего Оси», умевшего длить конец истории, подобно заклинателю, управляющему мертвым телом.

Бродский, приведший разреженное пространство завороженного вечностью Мандельштама к «классическому ничто», «царству льда», жестче, мужественнее, трезвее (ср. мотив опьянения у Лимонова) и победительнее Лимонова, в общем равнодушного к мировой да и вообще культуре.

Лимонов испуган недоброй природой, холодным небом, абстрактным временем, пустотой, где человечество Бог смахнет со стола как простую заразу, и, понимая свою

эфемерность и случайность, он любуется преходящей малой вещью, кутаясь в нее и заслоняясь от надвигающегося пространства и времени. Это, наверное, самый гардеробный русский поэт (и недаром о нем вспоминают как об изрядном портном).

Уже на зимний день надежды не имея
Я с пуговицей полюбил пальто
И в белый свитер свой тихонько шею грея
Меня не любит здесь — зато шепчу никто
Меня не любят здесь…

Однако лишь по форме это напоминает куртуазный маскарад. По сути, одежда как промежуточное между беззащитным «Я» и абстрактным «Оно», играет ту же роль, что разнообразная еда, чай или кофе с молоком. (

Осени запах и прерии
Чай из Британской империи
⟨…⟩
Пью улыбаясь и думаю
Может убью я беду мою

). Или волосы — воплощение романтической антиномии мертвого (настоящего, голого, лысого, холодного) — живого (прошлого, пушистого, теплого).

Появление и внедрение в поэтику Лимонова всех этих деталей напоминает сходное поэтическое «самочувствие» Мандельштама, описанное лимоновским приятелем А. Жолковским как «неустойчивость, неуверенность в себе, личное (слабое, теплое, родное)», противополагаемые Вечному, которое «осваивается» ⟨…⟩ детским способом путем выдыхания, съедения, выпивания». Лишь Лимонов может сравниться с Мандельштамом в детской нежности и жалости к самому себе (Так-то мой друг мой единственный Эдичка-рыцарь, ср. у раннего Лимонова:

Все остальное время я есть сам
Баюкаю себя ласкаю глажу

). «Любовь к организму», о которой Мандельштам говорит в «Утре акмеизма», у Лимонова хотя и близка Мандельштаму «Камня»,— проще, надломленнее и элегичней.

Герой Лимонова движется на фоне «безупречного горизонта» Бродского, вернее, должен двигаться, тогда как в его поэтическом — кривом, косом, немотивированном пространстве движение жалко, его «ценностей незыблемая скала» — неподвижность, «свободная от мушиного полета цивилизации», идиллический пасторальный пейзаж, где его поза — поза зрителя, эстета, умышленного дилетанта, брезгливо не принимающего технитизированную вульгарность этого жалкого мира, или чистого сердцем ребенка, простодушного, удивленно глядящего на суету меркантильных взрослых.

Эта поза формирует смелые синтаксис и лексику Лимонова. Его речь ориентирована на устное говорение, где прежде всего важна эмоциональная достоверность, а не грамматическая правильность и виртуозность. Это речь действительного и метафорического иностранца, маракующего по-басурмански, пушкинского парикмахера Бопре («мадам, же ву при водкю»), маленького человека, не искушенного в вопросах вкуса, того, чью мучительную немоту разрешит кончивший за всех нас Никто. Его речь — речь так и не пережившего того подростка Савенко, живущего в мифологическом пространстве вестерна и блатной песни, где не разбойничать нельзя, потому что в этой словесной и личной неправильности, в этом отрицательном героизме — залог сопротивления голому порабощающему пространству, возможность свободного густого роста.

Лимонов должен раздражать людей, толкующих о деле вкуса и полагающих, что ими оно и ведется, но поскольку дразнение — одна из задач этого поэта, поздравим его с удачей.

литературно-художественный журнал «Зеркало» (Тель-Авив), №№5–6(134), июнь 1997 года

Колумнист Лимонов

Александр Дугин

1. «Народ имеет право на восстание»

Когда я увидел Лимонова на оппозиционном митинге в первый раз, мне казалось, что сбывается миф. Над площадью, запруженной людьми с красными флагами и патриотическими лозунгами, после многих правильных, но каких-то казенных, не до конца искренних, или совсем надуто-фальшивых речей боссов, раздался резкий, чуть скрипуче-хриплый голос Эдуарда:

«Народ имеет право на восстание, если его правители предают его. Народ имеет право на неповиновение, если власть уничтожает вверенное ему государство. Народ имеет право на собственную волю, потому что никто и ничто не сможет лишить нас, русских, нашего духа и нашей истории…»

На Лимонова в его кепке, зябко кутающегося в бушлат, с неодобрением смотрели товарищи по грузовичку. Думали — «Хорошо ему — писатель, интеллигент, литератор с мировым именем. Он попризывает к восстанию, а сам шасть за границу». Но было в голосе Лимонова, в его речи, в его фигуре что-то, что само опровергало неслышное бурчание трусоватых вельможных оппозиционеров. Лимонов говорил то, что думал, что думали вместе с ним тысячи русских оскорбленных, оплеванных, униженных, в раз растоптанных русских душ на той площади.

Не казенный, совершенно искренний, чрезмерно искренний голос. Не понимающий, отказывающийся понимать «условность» происходящего. Как фанатик смотрел в народ и видел народ. Пожимал руки друзьям по борьбе и верил в друзей. Без намека на спесь, пафос, игру кричал как жил, жил как мог, как хотел.

Голос по-настоящему свободного человека. Русского человека. Без хитрых закоулков отступающей души, не способный лукавить. Патологически открытый. Невероятно наивный — такими бывают только идиоты или гении.

«Народ имеет право на восстание».— В этом резюме жизненного опыта самого Эдуарда. Это он сам имеет право на восстание, на то, чтобы делать собственную судьбу, созидать свой собственный путь. Того же он хочет и для своей страны, своего народа, своего класса — класса русского человека, поднявшегося от провинциального заводского парня до писателя мирового масштаба. Это путь восстания и свободы. Это — путь нации.

Знаменитый писатель Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) никуда не уехал и ничего не приобрел за свою однозначную и полную, безоглядную солидарность с оппозицией. Более того, он пожертвовал всем — славой, вхожестью в мондиалистскую богему, деньгами, грантами, финансовыми перспективами — ведь людей, которые имеют свое собственное мнение, причем противоречащее мнению «цивилизованного» Запада, сейчас терпят не больше, чем диссидентов в советский период.

2. Политика с первых шагов, политика

Лимонов, безусловно, более всего известен как писатель, радикальный писатель-нонконформист. Но в последние годы его имя и у нас в стране и на Западе чаще всего связывается с политической деятельностью. В чем причина этого? Что побудило знаменитейшего человека, не испытывавшего не достатка в славе и популярности, сменить амплуа и вступить в сферу, на первый взгляд столь далекую от его основного вида деятельности?

На самом деле, политика интересовала Лимонова всегда. Уже в первом его романе ясно прослеживается осмысленная и последовательная политическая позиция. Причем ровершенно неординарная для представителей русской эмиграции, которые если и занимались политикой, так только в антисоветском, антикоммунистическом, «право»-либеральном ключе, поменяв одного хозяина на другого, но сохранив привычное раболепие и услужливость. Путь Лимонова с самого начала его эмигрантской жизни вошел в радикальное противоречие с общим настроением этой среды. Если нормой там считалась антисоветчина, Лимонов категорически и даже несколько эпатажно отказывается следовать за большинством и поносить Родину и ее строй. Это отражается в первых эмигрантских статьях, направленных против Сахарова и Солженицына. Он упрекает их во лжи, в иллюзиях относительно Запада, в измене Родине. Неудивительно в этом случае, что Лимонов попадает в Америке на обочину жизни. Он отказывается быть шестеркой там, точно так же как отказывался быть шестеркой здесь. И начинаются мытарства по всем кругам американского буржуазного ада. Вы никогда не задумывались, почему описание Запада — темного, жесткого, первертного, злого, отчужденного, пустынного — у Лимонова так контрастирует с заказной идиллией большинства записных антисоветчиков? Ответ прост — Лимонов пишет правду, не идет на уступки, не ищет премий или наград за предательство. Он уехал от страны, наполненной ложью, но это не значит, что он собирается предавать свой народ и его историю, что он готов служить иной лжи.

Вчитайтесь в текст «Это я — Эдичка» или «Дневника неудачника», это же приговор «свободному обществу», разоблачение его мифов, вызов, брошенный сладко диссидентской пасторали, и сама Америка поняла это вполне однозначно — в США книги Лимонова искусственно замалчиваются, игнорируются, считаются «политически некорректными». Система прекрасно понимает значение брошенного ей вызова.

Не приняв Запад как социальный идеал, Лимонов отказывается и от признания превосходства его политико-экономической системы. Его влечет левая идеология, поэтому путь его лежит в редакции и штаб-квартиры маленьких радикальных экстремистских партий — к коммунистам, анархистам, маоистам, радикалам. Иными словами, и в этом вопросе изначально последовательная и непримиримая оппозиция к буржуазии и рынку, к обществу, целиком основанному на процентном рабстве и ссудном капитале. Едва ли наши люди представляют себе, каким мужеством надо обладать, чтобы прийти на Западе в эти маргинальные, преследуемые, нонконформистские кружки. Особенно в Америке. Там существовал и существует тот же политический тоталитаризм, как и при Советской власти, только с обратным знаком. У нас отрицалось все некоммунистическое или коммунистическое, но не согласное с магистральной линией партии (мы теперь знаем, до чего довела эта магистральная линия прогнившей и предательской, ликвидаторской партии!). На Западе в таком же по сути положении находятся антикапиталистические партии и кружки. Но путь Лимонова именно туда, к ним, к запаху типографской краски на неуклюжих малотиражных революционных листках, призывающих к свержению Системы и упрямо раздаваемых фанатиками-идеалистами тупым сонным безразличным ко всему зомби капитализма.

Итак, в приходе Лимонова в политику нет ничего неожиданного. Он всегда был в политике, всегда откровенно высказывал свои радикальные взгляды, всегда осознавал и подчеркивал свою активную ангажированность социально-политическими вопросами.

Каковы же политические убеждения раннего Лимонова — автора первых знаменитых романов «Это я — Эдичка», «Дневник неудачника» и т.д.? Отрицание советского бюрократического строя, засилья отчужденных чиновников, с одной стороны, и столь же радикальный отказ от либерально-капиталической модели, от буржуазно-демократических мифов общества, в котором оказался после эмиграции из брежневизма. Третий Путь. Левый, предельно левый путь, близкий к крайнему социализму Ги Дебора или Герберта Маркузе. Иными словами, с самых первых шагов в литературе и публицистике перед нами Лимонов-коммунист, но не казенный, не пиджачный или карьеристский, некомсомольский и не совписовский. Коммунист — реальный и свободный, бескомпромиссный и отказывающийся от полумер, лицемерия, лжи. Коммунист настоящий, не фиктивный, не шутейный, как те, кто в то время хлопал на съездах и всего через пару десятилетий отдавал приказы стрелять по краснознаменным колоннам патриотической оппозиции, состоявшей в большинстве своем из таких, как Лимонов, а не таких, как хрущевско-брежневские выблядки. Но это уже другая история.

3. В оппозиции к диктатуре подонков

В перестройку за Лимонова поначалу схватились «демократы». Как же — столь свободный стиль изложения, отсутствие самоцензуры, предельный грубый реализм в описании жизни, и наконец, мировая известность писателя делали Эдуарда Лимонова желанным гостем всех «демократических» изданий или передач. Ему стоило лишь поумерить свой пафос, лишь несколько сгладить свои эмоции, и перед ним открывалась баснословная перспектива в перестроечной культурной и политической жизни. Все двери открыты, все кабинеты доступны, все телекамеры направлены как по команде в его сторону. Человек-легенда, писатель, на трудах которого выросло целое поколение советской нонконформной интеллигенции, причем бодрый, полный сил и энергии, не ссохшийся, не постаревший, не превратившийся в ходячий кич типа Солженицына или Буковского. Живой гений, живая легенда. Но что делает этот человек? Отправляется на фронт в Сербию, потом в Приднестровье, потом в Абхазию. Идет к Проханову в «День» и «Советскую Россию» к Чикину. Отдает свой голос, всю свою репутацию, весь свой талант патриотической оппозиции, с которой он связывает отныне свою жизнь и свое творчество. Теперь Лимонов — лидер патриотов, гонимых, преследуемых, избиваемых, подавляемых. Их пример, их архетип, их спикер, их трибун. У российских либералов это вызывает панику, недоумение, шок. «Анфан шери» бросает вызов общественному мнению, разбивает миф о единодушной поддержке западнического курса интеллигенцией, отдает свой голос заклятым врагам «политической корректности». Вначале этому отказываются верить, пытаются представить все как эпатаж или шутку. Потом, когда становится очевидным, что все предельно серьезно, начинает нарастать злой, вонючий, конформистский вой — тот же самый, который гудел в обыдиотившемся позднем Совдепе, тот же самый, который можно было различить за мнимым безразличием американской и эмигрантской подцензурной критики, тот же самый вой, которым Система, основанная на рабстве и лжи, встречает каждого, кто пишет на своем щите запретные слова свободы и откровенности. Свободы любой ценой. Священное право быть «за» то, что никому не нравится, и «против» того, что нравится всем.

Теперь Лимонов на баррикадах и митингах, в глухой оппозиции, без поддержки, без средств, без наград и поощрений, среди отверженных. На его творческие вечера робко крадется недоумевающий Зюганов — тогда еще политический ноль, поэтому вежливый и внешне вполне приличный. Пожать руку знаменитому писателю, так неожиданно ставшему на сторону патриотов для него честь. Начинается период активной работы в патриотической печати. Выходят замечательные, полные страстного пафоса, разоблачений либеральных мифов книги, публицистики Лимонова — «Исчезновение варваров», «Убийство часового», «Дисциплинарный санаторий».

В 1993-м Лимонов в «Белом доме» рядом с лидерами оппозиции, под пулями собак Системы, в Останкине… Все до конца, без условностей и самопоблажек. За все надо платить, за все слова — отвечать.

Если внимательно вчитываться и в ранние тексты Лимонова, патриотический выбор не будет казаться странным. Он вполне естествен, логичен, последователен. Он всегда был таким, Эдуард Лимонов. За тех, на чьей стороне правда и свобода, за тех, кто в меньшинстве, кто гоним, кто на периферии Общества Спектакля находит в себе силы бросить грязным манекенам Центра вызов.

Говорят, что Лимонов стал «правым», «националистом». Это не совсем верно. Уже на Западе, особенно во Франции, Лимонов понял, что между крайними антисистемными силами — как справа, так и слева — не существует фундаментальных неснимаемых противоречий, что их объединяет общая борьба с Системой. Лимонов участвует в газете «Идио Интернасьональ», которая настаивает на сближении всех радикальных сил и на создании единого Фронта Сопротивления новому мировому порядку. Вместе с ним в одной редколлегии и леваки-коммунисты, и «новые правые». Возвратившись на Родину, Лимонов встречается в патриотической оппозиции с точно такой же картиной. Коммунисты бок о бок с националистами противостоят западнической капиталистической модели, активно и насильственно навязываемой стране группкой заговорщиков. Лимонов остается красным, но при этом радикальным патриотом.

Никаких поворотов, никаких зигзагов. Прямая траектория.

4. Национал-Большевик

В 1993 году русские как нация и социализм, как политико-экономическая идеология потерпели сокрушительное поражение. Внешне это касалось только оппозиции, но дело обстоит намного страшнее, так как сонная пассивность масс и несомненная эффективность прозападных буржуазных сил запустили такие разрушительные механизмы, весь чудовищный масштаб которых будет осознан позднее. Это была национальная трагедия. Поворотный момент, когда гигантский геополитический национальный механизм был пущен под откос.

С этого момента следует отсчитывать особый период российской истории — период прямой и ничем более не сдерживаемой мондиалистской оккупации. Идеология тех, кто стоит у власти в России, отныне тождественна идеологии ее самых заклятых врагов. Здесь лежит критическая точка в истории оппозиции. Это же было поворотным пунктом и в политической судьбе Эдуарда Лимонова.

Наше поражение 1993 года можно было объяснить и расшифровать по-разному, но почти всем было очевидно, что значительная часть вины ложится на руководство патриотической оппозиции. Случайные, не подготовленные, зачастую ограниченные, чрезмерно тщеславные, сплошь и рядом трусоватые — с узким кругозором и непозволительной наивностью относительно основных механизмов реальной политики — оппозиционные лидеры оказались много ниже брошенного исторического вызова. Обычные патриоты, массы, были куда решительней и активнее, куда радикальнее и смелее, куда ответственней, чем наши вожди. Печальный конец Восстания и расстрел Парламента во многом есть следствие полной неготовности патриотической верхушки к столкновению с силой и мощью диктаторской машины подавления, которая без колебаний и под аплодисменты Запада пошла на самые серьезные кровавые меры, тогда как ораторы оппозиции до последнего, как заведенные, призывали к миру. Даже после крови и потерь в «Останкино». Это было преступно. То, что последовало потом, было к тому же и подло. Оппозиция рассыпалась, поделилась по блокам, и когда коммунистам и жириновцам удалось попасть в Думу — по трупам павших и не остывшей крови товарищей, допущенные в верха быстро отказались от радикалов, пошли на соглашательство с режимом, удовольствовались ролью карманной оппозиции.

Общее дело было провалено.

Мог ли Лимонов с его темпераментом, с его радикализмом, с его патологической честностью смириться с таким положением дел? Конечно, не мог. И с этого начинается новый этап его политической деятельности. На сей раз он выступает совершенно самостоятельно, создает свою партию — национал-большевистскую.

Ее идеология — развитие и продолжение традиционной для самого Лимонова линии. Социальная справедливость, честность, пассионарность, борьба против отчуждения, чиновничьей лжи, против капитализма и Запада, за великое справедливое Государство. Это логичное продолжение всей его судьбы. Новым здесь является лишь то, что в отчаянии от недееспособности, безответственности, некомпетентности, подчас откровенного предательства патриотических лидеров Лимонов решил пойти своим собственным путем, взять на себя сложнейшее дело — построить все с нуля, собрать наиболее последовательные, динамичные, свежие и решительные силы для борьбы с врагом — все с тем же врагом, с которым он никогда и не переставал сражаться. Если и раньше на его голову сыпались проклятия либералов, то создание своей партии вызвало бурю негодования. Вначале это было встречено насмешками, потом по мере роста и успехов новой организации тон сменился на неприкрытую ненависть. «Фашизм» было самым мягким из определений.

Лимонов строит партию, ориентированную в первую очередь на молодежь, а это значит, что он опасен не только в настоящем, но и в будущем.

Вместе с тем много недоброжелателей появилось у него и в самой оппозиции, которая либо пошла на сотрудничество с режимом, либо разделилась на множество мелких и не состоятельных сект, либо увлеклась поддельными вождями, выдвинутыми и финансируемыми либералами для контроля и разложения оппозиционного лагеря. Для всех этих заблудившихся или сознательно предавшихся разложению групп — Лимонов как постоянный укор, как обличение, как разоблачение. Он — как демаркационная линия, отделяющая подлинное от фиктивного, искреннее от поддельного, «новое» от «старого».

Лимонов стал знаковой фигурой «новой оппозиции», динамичной, авангардной, модернистической, но в то же время верной основным базовым идеалам — Социальной Справедливости и Русской Нации. Система подавления не дремлет.

За «подстрекательство к вооруженному восстанию за присоединение Крыма к России» против Лимонова возбуждается Генпрокураторой Украины уголовное дело. В то же время он неоднократно арестовывается службой Безпеки и, в конце концов, высылается с этой бывшей советской территории. Он становится «врагом украинского народа». А его престарелые родители живут там — в этом оголтело русофобском, искусственном, мондиалистском государстве. Каково им? Теперь въезд на Украину патриоту Лимонову закрыт. Но и в самой Москве дела обстоят не лучше. За его жесткую позицию по чеченскому вопросу возбуждается уголовное дело. В вину Лимонову ставится «оскорбление национального достоинства чеченского, хорватского и эстонского народов». Верх цинизма со стороны власти, которая сама и развязала чудовищный и бессмысленный геноцид в Чечне. Они убивали чеченцев и клали штабелями русских ребят, а судить собирались писателя и публициста, осмелившегося всецело поддержать своих против врагов. Понимая, что это судилище будет отвратительным гротеском, власть решает прекратить уголовное дело. Но в тот же день, когда Лимонову сообщают о его прекращении, на него совершено жестокое разбойное нападение. Политический теракт. В результате непоправимая травма зрения. Система дает понять — «юридически преследовать за такие идеи невозможно, но вот иного рода предупреждение».

Спустя полгода штаб-квартиру газеты «Лимонка» и национал-большевистской партии взрывают. Новое предупреждение. Возможно, последнее… Но можно ли его запугать, заставить отказаться от своих убеждений, от своей борьбы, от своих идеалов? Он пронес принципы свободы и честности сквозь сложнейшие витки индивидуальной, литературной, политической судьбы. Он всегда знал, на что шел. Коммунист Лимонов. Настоящий человек. Кроваво-красный кумач его флага, его партии, его пути. Пути русского самурая.

«Завтра», №34(194), 25 августа 1997 года

Я вас люблю, я жажду встречи с вами!

Жёлтая газета: звёздный розыгрыш • Ирина Якобсон

Звёздные особы сетуют на чрезмерную активность поклонниц: вот-де преследуют, названивают по ночам, дежурят в подъездах. При этом часто неизвестным остаётся то, как же знаменитости выходят из подобных ситуаций. Вот мы и решили немного пошалить и объясниться в любви по телефону некоторым из них. Что из этого вышло, читайте сегодня.

⟨…⟩

Звоню Филиппу Киркорову, по которому, судя по телевизионным репортажам, девушки просто с ума сходят. Трубку берет Пугачёва.

— Здравствуйте. Я могу поговорить с Филиппом?

— А вы кто такая?— спрашивает до боли знакомый голос с хрипотцой.

— Вика,— вру не моргнув глазом.

— Какая ещё Вика?— тем же чуть уставшим, ровным тоном допрашивают меня.

— Вы меня не знаете.

— Если я вас не знаю, зачем же вы звоните?

Обескураженная логикой примы, я в панике выкрикиваю:

— Он мне нужен!

Снова совершенно невозмутимо:

— Если я вас не знаю, он вам вряд ли нужен.

После этого заявления супруга моего «кумира» бросает трубку. Не самый плохой вариант. Ведь могла бы и направить по известному всей России адресу — и была бы совершенно права.

Теперь возьмём область телевидения. После неудачных попыток дозвониться до молодой звёздной поросли выбор пал на ветерана экрана Юрия Николаева.

Далее с места в карьер.

— Я люблю вас. Вы самый талантливый человек на нашем телевидении. Вы замечательный!

— Спасибо вам за ваши слова. Мне очень приятно было это слышать,— отвечает заспанным голосом Николаев.

— Как мне жить без вас? Я погибаю.

Долгая пауза.

— Ну, вы же сами выбрали себе эту стезю. Значит, придётся страдать, любить, мучиться.

— Неужели нет другого выхода?

— Наверное, нет. Тем более что я вас не знаю… Спасибо вам за вашу любовь.

Конец связи.

Набираю первый попавшийся номер из списка эстрадных звёзд. Трубку берет «академик» Александр Цекало.

— Добрый вечер! Я Вика. Дело в том, что я люблю вас. Как мне жить, как быть?

— У меня такое ощущение, что меня разыгрывают. Знаете, в нашей среде это очень распространённое явление. Но если это не шутка, то меня очень ваш звонок удивляет.

— Почему?

— Молодым девушкам нравятся высокие, красивые парни. Я ведь далёк от этого идеала.

— Вот уж не ожидала, что вы страдаете комплексом неполноценности. Вы такой талантливый человек…

— Дело не в комплексах. Просто всё это очень необычно для меня. Я вам всё-таки не верю. Если это шутка, то очень хорошо придуманная.

— Вы просто варитесь в собственном соку вашего шоу-бизнеса и поэтому просто не представляете, как вы привлекательны.

Далее всё столь же сомневающийся Саша стал расспрашивать, кто я такая и откуда взяла номер телефона. Ответила, что имею отношение к литературе, пишу любовные романы, а телефон его купила у журналистов, которых, как выяснилось, он терпеть не может. (Какая жалость!)

— И сколько вы заплатили за телефон?— спросил заинтригованный Саша.

— 50 долларов.

— Откуда у вас такие большие деньги?

Я сказала, что не такие уж большие — особенно за телефон такого замечательного человека. В ответ на это Саша поведал, что ему звонят всякие сумасшедшие — дают советы, как себя вести на сцене, что говорить на концертах. Но в любви объясняются первый раз.

— Что же мне делать?— вновь задала я свой сакраментальный вопрос.

— Я даже не знаю, что вам сказать. Чем же я могу быть вам полезен? Может, мне что-нибудь подарить вам?

— Ну что вы такое говорите? Это я хотела бы быть вам полезной! Хотела бы общаться, быть рядом, хоть как-нибудь вам помогать.

— Что вы имеете в виду?

— Ну поскольку я имею отношение к литературе, может быть, могла бы предложить свои услуги как пресс-секретарь. Тем более что вы говорили, что вас мучают журналисты. Я могла бы это регулировать.

— Вряд ли нам это будет нужно. Но я подумаю. Как с вами связаться?

Далее я стала настаивать на встрече. У него, конечно, не было времени. Мы договорились, что пересечёмся на концерте и обменяемся подарками. От него кассета с новым фильмом «Академии», от меня моя книга. Затем он снова поудивлялся моему звонку. И даже спросил:

— А если бы к телефону подошла Лолита?

— А что, она послала бы меня на три буквы?

— Конечно же нет. Мы вообще люди открытые.

И снова сокрушался:

— Что же мне делать? Я чувствую какую-то ответственность перед вами. Я обязательно должен вам что-нибудь подарить. Рано или поздно мы с вами всё равно встретимся, тем более что вы бываете на наших концертах.

Бога ради, простите меня, Саша, за эту шутку. Надеюсь, ваше замечательное чувство юмора не позволит вам обидеться. Даже если вы подыгрывали, ваша человечность и искренность меня очень тронули.

Эдуард Лимонов, которому я не успела признаться всё в тех же чувствах, поскольку решила более с наскока не ранить людей неожиданными излияниями, а как-то сначала осторожно подвести к нужной теме, сам завёл соответствующий разговор:

— А вы какая?

— Длинноногая голубоглазая блондинка.

— Вы это серьёзно?

— Конечно. А почему вас это удивляет?

— Меня это радует. А сколько вам лет?

Я долго кокетничала, но всё же честно призналась. Он поддержал, что мне уже пора свой возраст скрывать. Далее разговор проходил об идеалах современной красоты и собственно самой любви. Лимонов сказал, что он вновь одинок. Женщины не могут выдержать его тиранизма. Но он девушек очень любит и предложил встретиться с ним очно.

— Ну, а когда? У вас, наверное, совсем нет времени…— предприняла я скромную попытку отмазаться.

— Когда пожелаете,— сказал писатель.

И вот в эту минуту я прокляла создателей за свою катастрофическую несхожесть с Мэрилин Монро.

Впрочем, может быть, когда-нибудь я всё же наберусь смелости и предстану перед Эдиком такая, какая есть. То есть темноглазой брюнеткой и без длинных ног. Интересно, как он среагирует — надеюсь, не выгонит взашей…

⟨…⟩

Звоню секс-символу со стажем Александру Абдулову. Тот же набор: добрый вечер, это Вика, вы меня не знаете, люблю, страдаю, как мне быть?

— Здравствуйте, Вика. Ну и сложные вопросы вы задаёте на ночь глядя.

— Я умираю!

— Не всё так страшно, как вам кажется, дорогая Вика. Но я ничем не могу вам помочь.

— Ну, вы же так мудры. Тем более в делах амурных…

— Спокойной ночи, Вика!

И короткие гудки.

Наблюдение по ходу эксперимента. Легче всего объясняться в любви человеку, который у тебя не вызывает вообще никаких эмоций. В случае настоящего увлечения подобный разговор, вероятно, меня бы вполне устроил. По крайней мере, тон моего «кумира» был предельно интеллигентный и доброжелательный.

Димочка Маликов, романтическая мечта молоденьких девушек, долго и внимательно слушал все мои развёрнутые объяснения, не перебивал, ничего не отвечал, лишь сопел в трубку, а в конце вдруг заявил:

— Мне кажется, вы не туда попали.

И сразу отключился. Может, и правда не он был? Но уж больно голос похож, да и на имя откликнулся. В общем, этот разговор остался для меня тайной: то ли кто-то прикололся, то ли звезда таким образом решил от меня отделаться.

Валерий Сюткин — сама вежливость. С педагогической настойчивостью решил дать советы, проникшись моим несчастьем:

— Вы посмотрите вокруг. Наверное, есть парень, которому очень нужна ваша любовь. И он её более достоин.

— Я не представляю своё существование в этом мире без вас.

— Знаете, всё это проходит. Вы встретите своего единственного мужчину и будете со смехом вспоминать наш сегодняшний разговор. Поверьте мне. Я с этим очень часто сталкиваюсь. Если вам уж совсем невмочь, то направьте свою энергию в мирных целях. Организуйте какой-нибудь фан-клуб. Большего я вам предложить не могу.

А теперь трепещите, девчонки! Самый обаятельный из рыжих, «иванушка» Андрей Аполлонов-Григорьев на проводе:

— Я рад за ваш вкус, с чем вас и поздравляю. Сегодня вы первая из моих поклонниц, признавшаяся мне в любви. Правда, никак не могу понять, откуда вы достали мой номер телефона… Встретиться? Может быть, когда-нибудь в будущем. А сейчас моё сердце занято.

И на десерт — телезвезда Валдис Пельш.

— Я вас понимаю. Сам был влюблён в одну знаменитую женщину, но так и не смог ей дозвониться.

— Мне, конечно, больше повезло.

— Вика, я вам очень благодарен за ваши чувства ко мне.

— Валдис, милый, если мы не встретимся с вами завтра, я сделаю себе харакири!

Смех в трубке.

— Викочка, не надо делать крайних поступков. Я не стою этого. Я ещё раз благодарю вас за ваши чувства ко мне. Слышите меня?..

Связь прерывается. Наверное, он положил трубку.

Итак, судя по этому небольшому исследованию, знаменитые люди не так уж заносчивы и капризны. Правда, если обращаться к ним по сто раз на дню с этой лирикой, то, вероятно, они начнут и грубить, и посылать. У меня с этим как-то обошлось. Будем считать, что экзамен на человечность звёзды прошли успешно. Однако, милые поклонницы, просим и вас проявить человечность и не доставать лишний раз своей назойливостью вожделенных кумиров — им ведь тоже хочется покоя.

«Собеседник», №40(695), октябрь 1997 года

Светило

Сергей Коняхов

Эдуард Лимонов — человек противоречий. «Это я, Эдичка!» — провозгласил он в своё время, и под этим лозунгом проходит вся его жизнь — в том числе и политическая. Место нахождения — между андеграундом и эстеблишментом. Нынешний род занятий — издание маргинальной газеты «Лимонка», в которую не всякая паршивая селёдка позволяет себя завернуть. Жизненное кредо — провокация. Актёрское амплуа — экстремист. Парижская богема, нью-йоркские свалки, югославские окопы, московская политическая тусовка — этапы жизненного пути подростка Савенко.

Лимонов без сахара

Свежая сценка из жизни сливок общества. Хозяйка некогда «зубастой» программы «Акулы пера» отвешивает натужный комплимент господину Лимонову. У неё, мол, создалось впечатление, что её визави — эдакий поэт в политике и своеобразный диссидент в литературе. А всевозможные акции национал-большевиков, коих возглавляет уважаемый Эдуард Вениаминович — некое эстетическое действо, своеобразный хепенинг, к которому — ироническая улыбка — нельзя относиться серьёзно.

Уважаемый Эдуард Вениаминович пас не принимает. Ему-то хочется, чтобы к Национал-большевистской партии относились серьёзно. Подарив предводительнице «акул» взгляд, которым солдат смотрит на вошь, он, геройски начихав на этику, заходит с эстетики. «Акул» незамедлительно пригарпунивают к позорному столбу. Они-то в эстетике — ноль без палочки. Привыкли, родимые, к толстым животастым капээсэсникам-администраторам, которые еле шевелят плавниками. А тут пожаловало кое-что похлеще.

Чёрные рубахи, нацистские знамёна и акции — не просто так. Это для того, чтобы привлечь молодые силы, которые никогда не возьмёшь на старые сухие догмы. Стиль, мода, культ — вот приманка для современных мальков. Ежедневно региональные отделения НБП принимают десятки заявлений — бурный рост партии-стаи. В основном — за счёт молодёжи. Стадный инстинкт живёт и побеждает.

Но на одном стиле далеко не уедешь. Да и с одной молодёжью, равнодушной к политике, кашу не сваришь. Кому как не Лимонову знать об этом. Национал-большевики участвуют не только в показательных «эстетических» акциях. На ближайших выборах они в блоке с «Трудовой Россией» Виктора Анпилова и «Союзом офицеров» Станислава Терехова будут прорываться в Думу. Есть такое осознанное желание сесть рядом с другими партайгеноссе. Триада рассчитывает на пять-семь процентов голосов…

Лимонов — китайский мандарин

«Сейчас у власти,— и здесь бесноватый Эдичка, к сожалению, прав,— чиновничья диктатура. Мы хотим просто-напросто выкинуть этих людей пинком под зад».

Письменники любят прихвастнуть, что они, мол, все вышли из гоголевской шинели. Это не совсем так. Вернее, совсем не так. Писатель Лимонов, наверняка, вышел из портянок одного германского ефрейтора. Правда, ему, как он сам признается, всё же больше по душе не фюрер, а Мао Цзэдун. Как-никак под его чутким руководством китайцы сломали бюрократическую систему.

Что да, то да. Когда лимоновскому кумиру показалось, что его функционеры зажрались, он устроил «культурную революцию». То-то радости было для простого народа, когда рубили в капусту верхушку. Однако чистка по верхам — не чистка. Досталось на орехи и ликующим простолюдинам. Маленький исторический штрих к тезису о том, что революция пожирает своих детей: во времена «культурной революции» военизированные группы студентов-хунвэйбинов выполняли роль штурмовых отрядов. Через двадцать лет это аукнулось им расправой на площади Таньаньмэнь. Менее известно о жестоком подавлении студенческих восстаний в Шанхае, Харбине, Гуанчжоу.

Но вернёмся в студию. Там «акулы» коварно пустились в сладкие воспоминания о царской России. Дано: во времена «Народной воли» чиновники боялись терактов, они принимали свои решения с учётом того, что завтра в них могут бросить бомбу. В задаче спрашивается: почему радикалы не выпестовали новых террористов?

Не на того напали. Лимонов — не из числа тех ворон, которые на подобные приветливые слова готовы гаркнуть во все воронье горло.

«Чтобы я в голос признал то, что мы занимаемся терроризмом?— возмутился Лимонов.— Когда меня спрашивают о подобных вещах, я говорю, что мы, безусловно этим не занимаемся. Какая, скажите, политическая организация признает, что они совершают противоправные действия. Вопрос не имеет смысла».

Вопрос всё-таки смысл имеет. В каждом номере газеты «Лимонка» есть подробный отчёт о проведённых «мероприятиях». Газетные полосы отданы матросу Жухраю, который поучает бритоголового Павку Корчагина — кого и за что надо бить. Пока цветочки. Ведь орлята ещё только учатся летать. Тренируются и разминаются. Грядёт время ягодок, грядёт политический терроризм. Когда? В любой подходящий момент. Терроризм оправдан тогда, когда исчерпаны прочие легальные средства. А пока есть возможность безбедно и ненаказуемо быть оппозицией. Однако, как показали события октября 1993 года, на всякий пожарный надо иметь в загашнике подготовленных боевиков. Всего-навсего сотня ребят Баркашова из «Русского национального единства» оказалась более действенной силой, чем многочисленная банда крикунов и болтунов.

Лимонов меняет кожуру

Как признается сам Лимонов — сегодня он уже не тот, что вчера. Никого не эпатирует. Газета «Завтра» с присущей ей скудоумностью дразнится: Эдик-велосипедик — на что-то, очевидно, намекая. А Лимонов, который и сам не без языка, помалкивает. Просто фунт презрения какой-то. Ужель тот самый Эдуард, который не спустил самому Жириновскому? Да, друзья мои, Лимонов меняет кожу — не хочет, чтобы его считали классической мелкой политической сошкой, разыгрывающей национальную карту. Ему самому порядочно поднадоела вольера русского националиста и любопытствующие посетители зоопарка: «Ах, Эдичка, да вы оказывается фашист? Уй, как здорово!» Ещё б не здорово, фашист — животное в наших широтах диковинное. Но лучше держаться от этой скотины подальше. Бизнес-элита, без которой политическому персонажу ранга Лимонова ни тпру, ни ну, так и делает, упорно не желая ставить на истеричных радикалов. Лимонов пытается разрушить стереотип, который сам же и создал, называя свою НБП — лабораторией национальных идей.

«Мы начинали как классические националисты и даже с перехлёстом,

— кается в смертных грехах Эдуард Вениаминович.—

Я это признаю. Но постепенно изжили национализм. Мы красные националисты — это объясняет все».

Это объясняет что? А главное, кому? Кто-такие красные интернационалисты — мы знаем. А вот «красные националисты» — термин целиком на совести автора. Что касается цвета националистов, то он легко объясним. Коренным в птице-тройке Лимонов-Анпилов-Терехов — заявлен лидер «трудороссов». «Офицеры» и национал-большевики — пристяжные, поскольку для электората они — лошадка тёмная. Которая, впрочем, и сама знает, что не быть ей фаворитом на предстоящих скачках. От этого ей ещё больше хочется брыкаться.

Жириновский не поливает Лимонова

Лимонов, ах пресловутый комплекс Наполеона, заявил, что ни одна поливальная машина ему нипочём.

— Жириновский меня вот никогда не польёт. Он знает, кого можно, а кого нет. Со мной он всегда крайне корректен. Несмотря на всю его репутацию — Владимир Вольфович прекрасно знает табель о рангах.

Сущая правда. Отношения в этом кругу, если хотите, товарищеские. Как в казарме, где солдаты второго года службы вовсю наставничают. «Шнурку» — можно наказать «салагу». Служба охраны Лебедя после ряда публикаций спокойно применила к Лимонову меры физического воздействия. Красиво поработала в печень и голову. В результате — таковы издержки политической борьбы — на всю жизнь осталось повреждение глаза. Потом был взрыв в редакции «Лимонки». Правда, никто не пойман, а значит, и Лебедь — не вор.

Авторитет (он же политический вес) вещь не последняя. А о каком авторитете может идти речь, если радикалы на президентских выборах осрамились? Имел место быть такой эпизод. Съезд нациналистических партий постановил: для народа Ельцин — враг. Поэтому (весьма логично) он лучше, чем Зюганов. Всё правильно. Поддержи коммуниста — так и разгонят к чертям собачьим!

Лимоновые плантации

Зато сегодня можно злорадно показывать пальцем в сторону Кремля:

— Я очень много работаю. Я настолько много работаю — это не сравнить с г-ном Ельциным. Вот он трудится по три часа в день. И Зюганову до меня далеко. У меня остались замашки человека искусства. Особенно в личной жизни. Я не Геннадий Андреевич — у меня не было партийной дисциплины.

В этой реплике очень часто встречается местоимение «я». Любой осел — наш герой здесь не исключение — может пинать мёртвого льва. Правда, он хорошо знает, когда надо рявкнуть зычно, когда по-уркагански давить на жалость. И тогда образ орла сменяется благообразной ряшкой. Сверхчеловек, побывавший на пяти войнах, рассказывает, как лихо он убивал врагов,— и вот на тебе, прокол. Мелькнуло что-то человеческое:

— В моем характере заложены какие-то определённые вещи. Это предмет исследования — для психиатров, психоаналитиков. Я родился в семье младшего офицера. Вокруг — рабочий посёлок. Окраина Харькова. В семнадцать лет работал на заводе «Серп и молот». Я пытался вылезти. Поехал в Москву, где меня никто не ждал, жил очень голодно. Снимали с женой какие-то углы. Потом она покончила с собой. Жизнь тяжёлая была.

И тут же с места в карьер Лимонов оборачивается серым волком и принимается рассуждать о социальной злобе (напоминает старую добрую «классовую ненависть»). Так вот, все недовольные могут сражаться под его знамёнами. Лимонов обижен на современное общество, превратившее человека в домашнюю скотину. А нужен хищник. Человек с «калашом».

— Мне нужна своя война — я не могу ездить бесконечно на чужие войны, нужна победоносная НАША война.

Ему нужна война, как стервятнику падаль.

еженедельная газета «Купеческая гавань», 21 мая 1998 года

Внук Шостаковича Митя верен делу деда

Гостинцы • Макар Зайцев

Он тоже пишет для большевиков, но пока не получает за это государственных премий.

Митя Шостакович, внук народного артиста и Героя соцтруда Дмитрия Дмитриевича Шостаковича, на минувшей неделе разродился творением, которое современники хотя и вряд ли будут сравнивать с дедовской нетленкой типа вокально-симфонической поэмы «Казнь Степана Разина», но шуму оно наделало едва ли не большего. Так, отец Мити Максим Шостакович уже успел оборвать все провода, названивая сыну с требованием дать незамедлительные объяснения случившемуся. Сын же ничего иного, кроме рассказов о доброте душевной, по которой он и написал марш для Национал-большевистской партии Лимонова, выдать не в состоянии.

Поступок Дмитрия тем более странен, если знать, что в последний раз он мельком виделся с Эдичкой году в 1992-м, когда тот прогуливал по Парижу Жириновского. Спустя шесть лет он обрушился на Лимонова как снег на голову и сообщил, что пишет ему марш. Писатель страшно обрадовался и сразу же ломанулся к Мите — посмотреть на результаты. Вероятно, если бы не этот визит, марш так бы и не был дописан, ибо выяснилось, что младший Шостакович ждёт гостей, по случаю чего в квартире было полно пива и креветок. Злобный же Лимонов стоял над Митиной душой, и бедняге ничего не оставалось, как сочинять дальше — пока все дружно выпивали и закусывали.

И хотя многие уже решили, что конфликт, разгоревшийся в семействе Шостаковичей, вынудит Дмитрия попросить лидера НБП вернуть подарок, пока этого не произошло. Он лишь позвонил Лимонову из столицы Франции и попросил впредь говорить всем, что это личный подарок писателю, а не главе партии…

«Собеседник», №31(736), август 1998 года

Не трожьте патриота Лимонова!

Письма из Ширинки • Василий Пеньков, крестьянин, дер. Ширинка Пензенской губернии

Дорогой Эдуард Вениаминович, или просто Эдуард, я написал бы и «Эдичка», но так как вы мне не баба и я вам не негр, то предпочитаю обратиться жёстко, уважительно и по-мужски!

Это что же я тут узнал, какой кошмар. Вам отказали в регистрации как общероссийской партии, и теперь ваши молодые национал-большевики не смогут участвовать в выборах. Вам якобы отказали потому, что вы экстремист и что у вас мало членов. Насчёт мало членов они бы помалкивали в своём избиркоме, у них там и какие-то «Культурные наследия», и прочие «Единства», тоже мне многочлены.

Интересные какие вещи! Они у вас, значит, нашли экстремизм. Жириновский, наш женобоец и автор «Азбуки секса», у них обратно не экстремист. КПРФ со всякими персонажами типа одного генерала у них опять же таки не экстремисты, хотя их главная газета и призывает всё время повесить на фонарях молодых реформаторов в разных комбинациях и за разные места. А Лимонов у них — первый экстремист. Я вообще вашу газету «Лимонка» однажды видел, мне друг с Москвы завернул в неё посылку,— хорошая газета! Я знаю, что вы бюрократию ненавидите, коммунистов шпыняете и против носатых ничего не имеете, зато «новых русских» хотели бы приковать к батарее и отыметь сзади. Я не знаю насчёт отыметь сзади, тут на вкус и цвет товарищей нет, но насчёт приковать к батарее — я с вами совершенно солидарен.

И вот я что понял, дорогой Эдуард Вениаминович! Выходит дело, вы один и есть настоящий, искренний патриот. Потому что если они регистрируют Баркашова,— значит, им нужен Баркашов! Зюганов что ни скажи, Илюхин что ни вякни — нужны! Жирик — это же вообще цепной пёс ельцинизма, по-моему! Значит, им за то и плотют, чтобы они тут были плохие, пока другие, такие хорошие на их фоне, безальтернативно победят и окончательно разграбят страну! Вы понимаете, какая тут комбинация? Они же все, выходит, платные патриоты! И только вы бесплатный, от чистого сердца, потому что когда они создавали свои ячейки и договаривались о суммах, вы ещё были в Париже, где вели аполитический образ жизни.

Дорогой Эдуард, таперича за вами должны пойти все истинные патриоты, потому что раз вас одного так боится власть — значит, во всех остальных, включая фашистов, она совершенно уверена и даёт им зелёный свет.

«Собеседник», №1(756), январь 1999 года

Яйца Лимонова настигнут Михалкова даже на Марсе?

вчера. сегодня. завтра • гостинцы • …

«Охоту на режиссёра» открыла Национал-большевистская партия Эдуарда Лимонова. На прошлой неделе в Санкт-Петербурге состоялось очередное покушение на Михалкова. Двое метателей подстерегли режиссёра на входе в кинотеатр, где шёл показ «Сибирского цирюльника», и «открыли огонь». Михалков отделался стрессом, а преступников схватили на месте. Интересно, а если Никита Сергеич решит укрыться на Марсе, это ему поможет или лимоновские яйца его и там достанут?

График метания пищевых продуктов в Н. С. Михалкова

1. Москва, 10 марта — яйца

2. Самара, 3 октября — груша

3. Санкт-Петербург, 10 октября — яйца

ПРОГНОЗ:

Москва, 3 ноября — груша

(данные за 1999 год)

«Собеседник», №41(796), октябрь 1999 года

Не кидайте ножи в Михалкова!

вчера. сегодня. завтра • инцидент исчерпан • Анна Шальная

На показе фильма «Сибирский цирюльник» в кинотеатре «Аврора» (Санкт-Петербург) в шедшего через толпу Михалкова кто-то швырнул нож. Кидавшего поймали. Им оказался молодой человек — член партии Лимонова. По поводу ножа он сказал: «Так это же игрушка!!!» Действительно ли нож был игрушечным, нам выяснить не удалось, но Никита Сергеевич перепугался не на шутку. Сразу после инцидента режиссёр поехал в БКЗ «Октябрьский», ворвался в зал, в котором проходила пресс-конференция Владимира Рыжкова из НДР, и начал громко ругаться. Под конец дело дошло даже до мата. Высказавшись, Никита Сергеевич переключился на тех корреспондентов, которые ещё оставались в зале. Под горячую руку ему попался телеведущий Руслан Кравцов. «Кто такой?! Почему записываешь?» — закричал он. На этой фразе один из организаторов мероприятия грубо выхватил у Руслана из рук диктофон и выдернул кассету с записью. Журналистов и музыкантов попросили удалиться казарменной фразой: «Очистить помещение!» После этого успокоенный Михалков покинул «Октябрьский».

P.S. Как нам стало известно, после того, как этот материал был написан, администратор кинотеатра «Аврора» позвонил во все издания северной столицы и предупредил, чтобы не смели этот случай афишировать по причине того, что его якобы не было.

«Собеседник», №44(799), ноябрь 1999 года

А Лимонов никому не нужен?

наблюдатель • Дмитрий Быков

Трудно становится оценивать ситуацию. Не успеваешь кого-нибудь похвалить — глядь, и гадость человек сделал. Парфенов, так красиво ушедший с гусинского НТВ, так некрасиво пришел на йорданское. Добродеев, так красиво ушедший в отставку, так некрасиво в нее не отпущен. Словом, ситуация меняется на глазах, люди — тоже, и увы — не к лучшему. Еще Томас Манн говорил, что времена торжества абсолютного зла вроде фашизма — благотворны в нравственном отношении: по крайней мере легко определиться и трудно ошибиться.

Но есть в нашей текущей реальности для меня однозначно мерзкое событие. Это объединение «Единства» с «Отечеством». Юрий Лужков при сем, собираясь возглавить координационный совет «Единого Отечества», заметил, что цели и мировоззренческие установки у двух этих партийровесниц «очень-очень схожи». Еще бы не схожи! Можно сказать, тождественны: отсутствуют как таковые.

Совсем недавно эти «отечественные» люди называли себя оппозиционерами. Много чего говорили о партии «Единство» — говорили, кстати, вполне справедливо. Сегодня они прибежали целовать медведя в заросшую, заматеревшую морду. И неважно, что они теперь покупают — сохранность и комфорт своей команды, третий срок на посту мэра, будущий пост премьера…

Что, дорогие коллеги с НТВ, видите ли вы теперь, кто вам так нравился? Я не злорадствую, я просто хочу, чтобы вы задумались о том, кто ваши друзья. И нет ли среди ваших нынешних друзей кого-нибудь вроде…

Есть и еще один аспект, заставляющий меня даже в эти прелестные весенние дни все хуже думать о человечестве и выбирать, куда бы это бежать из моего единого Отечества. О такой оппозиции, как ОВР, говорить теперь нечего. О такой оппозиции, как НТВ,— кажется, тоже. Истерика по поводу несчастного телеканала не утихает, но хоть бы кто на этом канале (вещающем ныне с ТНТ) или на свободной радиостанции «Эхо Москвы» замолвил слово или провел акцию в защиту Эдуарда Лимонова! Этот большой писатель, арестованный на Алтае по совершенно дутому обвинению, сидит сегодня в Лефортово. Хотя какую опасность может представлять для Путина авангардный прозаик с его игрушечной партией, состоящей из книжных юных анархистов?!

Лично я за одну книгу Лимонова отдал бы все подшивки всего гусинского медиа-холдинга — прежде всего потому, что Лимонов действительно всегда был талантлив и свободен. Потому сегодня и не нужен никому.

«Собеседник», №15(870), 19–25 апреля 2001 года

Эдичка Лимонов косит под Сальвадора Дали

вчера. сегодня. завтра • Ольга Сабурова

Эдуард Лимонов, задержанный 2 недели назад на Алтае, сидит в двухместной камере в Лефортово. Его сосед подозревается в перевозке наркотиков, сам писатель — в скупке и хранении оружия.

— Эдуард Вениаминович даже в тюрьме пишет книги, одна беда — ему шариковых ручек не хватает,— говорит его адвокат Сергей Беляк.— Ещё он делает физические упражнения: раньше 150 раз в день отжимался, теперь — 200. Когда я его в последний раз видел, он отпустил усы и бороду и стал похож на Сальвадора Дали.

— Возможно, Лимонова выпустят — под залог или под поручительство известного человека,— говорит адвокат.— Шансы у нас большие: ни один свидетель обвинения в своих показаниях имя Лимонова не произносит. На днях я разговаривал с Жириновским, и он готов защитить Эдуарда в любой момент, хотя отношения у них довольно сложные.

«Собеседник», №16(871), 26 апреля — 2 мая 2001 года

Мой друг Лимон

Владислав Шурыгин

Я знаю, какой он сейчас там, в камере. Собранный, чуть флегматичный. Знаю, что по утрам он до судорог в плечах отжимается от пола, потом фыркает, обмываясь холодной водой. Знаю, что потом садится за стол и начинает писать, а если ему не дадут ручку и бумагу, то будет просто думать. Он очень быстро привыкнет к камере. Как быстро привыкал к ночлежкам, чужим квартирам, казармам и блиндажам.

Его следователи напрасно думают, что камера, тюрьма его сломают. «БА-Альшая ошибка!», как говорил герой одного фильма. Камера, неволя угнетают и переламывают того, кого выдернули из мягкого уютного быта, из домашней постели, от страстной жены, от сытного стола, от милой сердцу домашней библиотеки, шлепанцев, ванной и уютного сральника. Но у Лимона никогда ничего этого не было. И, заперев его в тюрьме, они, тюремщики, его, в сущности, ничего не лишили. Пожалуй, впервые в жизни он больше не будет ломать голову над тем, где добыть денег, чтобы заплатить за жилье и жратву. Ведь у него никогда после детства не было своего дома. Он менял континенты, как предпенсионные фээсбэшные полковники халявную мебель. Он оставлял квартиры и роскошные особняки, лофты, студии, роомы. Я думаю, что он сам уже не сможет посчитать и вспомнить все свои временные пристанища.

И какая злая насмешка в том, что спустя несколько лет лефортовская тюрьма будет гордиться тем, что в ней «жил» поэт, писатель и революционер Лимонов. Ведь гордятся же питерские «Кресты» тем, что в их стенах «бывали» Жженов и Гумилев.

…Наша дружба с Лимоном того редкого сердечного свойства, которое не требует постоянных заверений, непременных частых встреч, клятв и публичности. Нет. Она, скорее, нутряная, когда человека чувствуешь на расстоянии, когда достаточно просто знать, что с ним все ОК, как говорит Лимон. Помню, как неожиданно почувствовал, что с ним беда. Я сам был в те недели на трудной развилке жизни, но вдруг неожиданно мне приснился Лимон, который присутствовал на собственных похоронах. Была сцена, был гроб на постаменте и живой Лимон в нем. Я помню, что помогал ему вырваться из него…

Наутро я позвонил Лимону и был по-детски счастлив услышать его живым и здоровым. Это было время окончательного его мучительного разрыва с Натальей.

За годы нашей неспешной и неброской дружбы я постиг одну очень важную тайну о нем. Эта тайна его вселенского сиротства. Так уж вышло, что потерявший в этой жизни все, что составляет суть жизни нормального человека, терявший не раз самого себя, он стал СТРАННИКОМ, он стал СИРОТОЙ всего нашего мира. Именно его сердце художника, поэта оказалось открыто этому редчайшему дару и страшным веригам СИРОТСТВА ЗА ВЕСЬ МИР.

Наверное, таким же вселенско одиноким был Бодлер, таким одиноким стал в последний свой год Есенин. Но только в этом вселенском сиротстве открываются последние тайны бытия, и только в нем у человека остается единственный и самый преданный его друг — СМЕРТЬ…

Наверное, поэтому ему никогда не бывало жарко, и даже в самую свирепую жару он мог ходить в куртке из толстенной «болоньи» и балдеть от солнца. Так слепые узники подземных казематов греются в луче, чудом пробившегося сквозь лопнувший вековой камень солнца.

Он сух и холоден, Лимон. И у него уже давно нет времени тратить свое тепло на людей. И только понявший это человек, смирившийся с этим, способен стать ему другом.

Мне просто хорошо, что он есть на этом свете. И большего мне не надо. Впрочем, нет. Обманываю. Надо! Я не хочу, чтобы его держали за решеткой!

Что он сделал?

Он остался последним часовым своей неласковой Родины. Той Родины, которая вышвырнула смешного, наивного, эпатажного поэта Эдичку по израильской визе за рубеж и попыталась забыть о нем навсегда. Но не еврей, не диссидент, ни даже интеллектуал (почти всю свою жизнь Лимон кормил себя не плодами своего литературного таланта, а руками) все эти годы пытался вернуться домой. Он был там, в Америке, во Франции, в десять раз больше советским, чем добрая половина посольской шоблы, мечтавшей не о мировом коммунизме, нет. А о том, как бы прожить на «обетованном Западе» как можно дольше. Лимон выходил с одиноким плакатом против гуруобразного Солженицына, смеялся в своих статьях над недалеким «светочем» Сахаровым. Он вел свою войну. И он в ней победил.

Как сказал однажды сквозь зубы Киссинджер:

«Один роман «Это я, Эдичка!» причинил Америке вреда больше, чем вся советская пропаганда за двадцать лет».

Ему разрешили вернуться одному из самых последних. Он приехал в страну, которую уже рвали на части новоявленные демократические мессии. Народ безмолвствовал, точнее — нет. Народ, одурманенный демшизовой пропагандой, радостно затягивал на собственной шее веревку и дрожащими от возбуждения руками пилил ножки у табуретки, на которой стоял.

Лимон мог тогда не просто устроиться, он мог «УПАКОВАТЬСЯ» на всю жизнь. Всего-то и надо-то было, что поддержать «демократию». Ему, европейски известному писателю, самому публикуемому из русских, готовы были открыть любые двери, любые сундуки и сейфы. Полный карт-бланш…

Но вместо этого он вдруг «пошел поперек».

Где были тогда нынешние фээсбэшные ищейки?

Торопливо жгли партбилеты и встраивались в новую власть. Или тащили (вдруг запомнят и повысят!) в бакатинский кабинет схемы «прослушек» американского посольства?

Страна горела в огне.

Но всемогущему КГБ было на это глубоко плевать.

Он медленно, ценой страшных предательств, неимоверных измен и тотальных «чисток» линял из красного в бело-сине-розовый…

Я не видел ни одного фээскашника ни в Приднестровье, ни в Абхазии. И пусть мне не врут, что они там были. Я очень хорошо помню брошенное здание тираспольского КГБ, которое обживали рижские омоновцы и опера рижского угрозыска. Ни один местный «чекист» в нем носа не показывал.

МГБ ПМР начиналось с нескольких оперов и пары машин. И в довершение позора в подвале КГБ нашли убого замурованные сов. секретные архивы.

Фээскашники в Москве в это время были заняты другим — теперь они «разрабатывали» оппозицию. Ставили «жучков» своим бывшим «вычищенным» начальникам, мурыжили все в том же «Лефортово» «гэкачэпистов», шили статьи, подкидывали оружие.

Вместо них за русское Приднестровье сражался Лимон. Конечно, он не был суперсолдатом, не был «стратегом», но он был писателем с мировым именем, который приехал воевать за маленькое Приднестровье. И мир силился найти на карте это странное образование ПМР, вникнуть в то, что происходит здесь. И эта помощь была тогда важнее вагона гранатометов…

Я помню его в Приднестровье. Невысокий, ладный, в вечной своей куртке с «калашом» через плечо. В карманах — магазины, «лимонка», блокнот, пару ручек и фотоаппарат «мыльница».

В нем откуда-то, может быть, от отца — «вечного» советского капитана, вдруг проявилась «армейская косточка». Особый сплав собранности, внутренней дисциплины, наблюдательности и жизненной покладистости, которая делает новичка добрым воином. Впрочем, на войне он был не новичком. До Приднестровья он уже успел повоевать в Боснии…

Я помню, как встречали его казаки на Кошницком плацдарме, как он неспешно и с достоинством прошел «стометровку» — стальной решетчатый серпантин над ревущей дубоссарской плотиной, где ты даже не услышишь выстрел, который оборвет твою жизнь.

Я помню, как мы вжимались в стены общежития ПТУ у бендерского кинотеатра, как проскакивали простреливаемое пространство, чтобы пробраться к дважды контуженному, почти оглохшему пулеметчику, который вот уже третий день сдерживал румын на этом направлении.

Помню, как долго сидели рядом с ним, закутанным, несмотря на жару, в армейское одеяло. Как он нескладно, сбивчиво рассказывал о боях. Курился дымом горящий этаж, лениво трещала далекая вялая перестрелка. И я знал, что если сейчас вдруг румыны пойдут в очередную атаку, то мы все трое станем одним боевым расчетом. Гарнизоном маленькой русской крепости…

Потом он летал в Абхазию, опять в Сербию.

Лимон вел свою войну за Великую Россию.

В чем его сегодня обвиняют люди, когда-то присягой обязанные сражаться за Союз и предавшие присягу?

В чем его обвиняют те, кто не спасал русское Приднестровье, кто не сражался за русскую Абхазию, кто не воевал за русскую Сербию?

Как могут его обвинять те, кто бессмысленно и смешно вот уже шестой год ловит Басаева, Хаттаба, Масхадова, Бараева и прочих «джигитов», лениво прячущихся в квадрате территории двести на триста километров…

Лимонов не торговал Родиной, не продавал «Белуне» секретных докладов, не гнал японцам дээспэшные справочники, не загонял оптом «Шквал». Он просто наивно и честно пытался делать за ВАС ВАШУ РАБОТУ, с которой вы вот уже почти полтора десятилетия не справляетесь.

Да, возможно, защита русских людей от байства удельных князьков и не дело русского писателя и семнадцатилетних пацанов, но никто, кроме них, больше этим не занимается.

Сегодня мой друг русский писатель и солдат Лимонов в тюрьме, и я как офицер, сохранивший в эти смутные годы свою честь, хочу предупредить офицеров ФСБ, что сегодня речь идет о вашей чести. Сохраните вы ее или потеряете — решать вам. Ваше отличие от него сегодня в том, что Лимонов уже принадлежит истории, и ее величеству Русской Литературе, и с этим уже ничего не смогут поделать ни одно следствие, ни один суд. А вот ваше место в истории России пока не определено…

P.S. Прошу заранее учесть, что никакого оружия, патронов и взрывчатки дома никогда не хранил и хранить не собираюсь. Но это уже так, на всякий случай…

«Завтра», №19(388), 7 мая 2001 года

Мистер Путин из ху!

Своими глазами • Дмитрий Быков + Александр Левин

Наконец-то у нас есть ответ на вопрос десятилетия.

Пресс-конференция Владимира Путина, собравшая больше пятисот региональных, иностранных и московских журналистов, транслировалась по РТР и распечатывалась уже многажды. Это первая встреча с президентом, попасть на которую могли почти все желающие: аккредитация проводилась по редакционным заявкам. Мы же вам посильно расскажем о том, что осталось за кадром.

⟨…⟩

5. Громов

С разговора об этом инциденте мы и начали короткое интервью с пресс-секретарём президента Алексеем Громовым — самым незаметным из пресс-секретарей в российской истории.

— Да, я дал своим ребятам поручение найти эту девушку и объяснить ей, что так себя не ведут. Не потому, что она спросила о Чечне: вы слышали, что тут были и более резкие вопросы. Но она вторглась в разговор, заговорила с места, а все остальные поднимали руки и ждали своей очереди. Значит, она узурпировала двадцатую часть пресс-конференции, перебила чей-то чужой вопрос.

— Значит ли это, что вы больше не будете её пускать на мероприятия подобного уровня?

— Да почему? Нет, конечно. Мы же совершенно открыты, ребята. Неужели вы думаете, что можно углядеть, в каком ряду сидит желательный журналист, а в каком нежелательный, опасный? Я старался всем дать слово… Ой, что это на майке-то у вас? (У Быкова майка с карикатурой на Путина и слоганом: «Mister Put in». Перевести или не надо?)

— Это наш президент.

— Прелесть какая. Надо было вас поднять, конечно… А что вы хотели спросить? Так руку тянули…

— Я хотел узнать о судьбе Лимонова.

— А что тут можно узнать? Суд всё решит.

— Но, наверное, можно отпустить его до суда или как-то взять дело под контроль, всё-таки писатель с мировым именем сидит непонятно за что четвёртый месяц…

— Хорошо, я передам ваш вопрос.

⟨…⟩

«Собеседник», №29(884), 26 июля — 1 августа 2001 года

Мать Лимонова:
«Эдик всегда выдумывал сказки»

культ-туризм • за решеткой • Дмитрий Быков

Известный писатель и лидер Национал-большевистской партии Эдуард Лимонов четвёртый месяц сидит в Лефортово по обвинению в приобретении оружия — якобы два лимоновца в Саратове купили АКМ по его непосредственному распоряжению, что сам Лимонов упорно отрицает.

Лимонов рассказал адвокату, что один из сокамерников открыто пытался прессовать его, угрожая расправой и склоняя к самооговору. Всю дикую московскую жару Лимонов пересидел в лефортовской камере. Каждый день отжимается по несколько сот раз. Написал в тюрьме книгу о «проклятых поэтах» — «Священные чудовища».

Но есть два человека, которым сегодня, пожалуй, ещё тяжелее, чем Лимонову. Это его родители Вениамин Иванович и Раиса Фёдоровна. Они живут в Харькове, где рос и сам Эдуард Савенко, будущий эмигрант, муж знаменитых красавиц, автор двадцати романов.

Отцу Лимонова, бывшему офицеру МВД, 22 марта исполнилось 83 года. Матери — 80. Оба почти не встают с постели.

— Когда муж упал в первый раз, ещё в прошлом году, я поднимала его и получила перелом второго грудного позвонка. Долго лежала в больнице. Сейчас сказываются последствия того перелома — почти не двигаюсь. Но ребята из НБП нашли мне какого-то врача, приехала молодая женщина и сказала, что оперировать меня нельзя. Возраст. Два раза в неделю к нам приходит сиделка, её прикрепили от Красного Креста, мы пишем список продуктов, и она что-то приносит. У меня пенсия 50 гривен (около 300 рублей.— Д. Б.), у мужа чуть побольше, он военный.

— Сын давно приезжал к вам?

— Ему нельзя приезжать. На Украине он персона нон грата, а сама я была у него в Москве в 1998 году. Всё из-за его давнего выступления в Севастополе. Его пригласил туда Женя Сабуров, тогда премьер-министр Крыма, а до этого московский поэт, они дружили ещё с тех пор. И Эдик там сказал, что и Черноморский флот должен быть российским, и Харьков с Донецком — российские города. С тех пор ему сюда дорога заказана. Но он всё время писал нам. Он и сейчас пишет, мы получили два письма из тюрьмы. Уговаривает не беспокоиться. Он всегда всё делал по-своему.

— Но серьёзных ссор у вас с ним, по-моему, не было?

— Нет, конечно. Он очень хороший сын, Эдик. А что непослушный… ну, мы этого и не требовали. Он наш единственный ребёнок, и мы понимали, что он на нас не похож. Даже когда с отцом отговаривали его от политики, я, например, очень многого не принимаю в его партии, ребята прекрасные, а лозунги мне не нравятся, даже тогда он сказал нам только: ну, вы такие, а я другой. Кто, если не я? Он не мог обойтись без политики. Но, думаю, на каких-то будущих весах литература перевесит.

— А вы читали его книги?

— Конечно, я читала все его книжки. Начиная с «Эдички», он прислал нам этот роман, как только он вышел за границей по-русски. И я очень люблю книги моего сына. Только хочу предупредить вас: не всему верьте, что там написано. Он такой фантазёр! Эдик всегда выдумывал какие-то сказки, прямо с раннего детства. Он и себя немножко выдумал, он ведь очень добрый на самом деле. Но я люблю его читать, и пусть кто угодно говорит, что это, мол, жёлтые книги… Главное в них — чистота.

— Вам попадался его рассказ «Материнский день»? Как он в Америке в День матери пьёт с проститутками, которые плачут о своих матерях, и вспоминает вас.

— Нет, этот рассказ я не читала… Может быть, пришлёте? Мы не можем выехать, а официальной жены у него нет.

— С неофициальной его женой вы знакомы?

— Я знакома со всеми девушками Эдика, кроме Натальи. Но её кассета у нас есть, мне нравится. А нынешнюю, Настю, я недавно поздравляла с днём рождения, но лично не видела никогда.

— Он помогал вам деньгами?

— Пока жил во Франции, гонорары за все его публикации после перестройки получали мы. В последнее время все гонорары уходили на партию.

— Вы одобряли его отъезд?

— Нет, какое! Мы так его уговаривали! Но надо вам сказать, они с Еленой были очень красивая пара. Он привозил её к нам. И она хотела уехать, думала, что он сможет там печататься, работать… Но его никогда нельзя убедить. Он сразу после школы пошёл работать — сначала на «Серп и молот» в литейный цех, потом грузчиком, потом книгоношей… Как мы были против! Ведь у него близорукость минус восемь.

— А учился он хорошо?

— Первые годы был отличником, а потом начались вот эти его фантазии — он подружился со взрослыми ребятами. В классе всё время выдумывал какие-то шалости, вот подговорил ребят цветы на окне объесть… Но он очень начитанный. И когда я привозила его, совсем маленького, в Москву и ходила с ним по музеям, он мне всё там рассказывал лучше всякого экскурсовода. И в театры мы ходили с ним… Тогда, знаете, были очень богатые календари, мы вырезали с ним из этих календарей пословицы, сказки — все эти сорок четыре книжечки, первые, самодельные, я до сих пор храню.

…Я ничего не буду комментировать в этом интервью. Устал, честно говоря, напоминать власти о том, что Лимонов большой писатель. Я хочу напомнить только, что у Лимонова в Харькове родители, которым за восемьдесят. Они дождались его из эмиграции, когда он не ужился с советской системой. Дождутся ли из Лефортово? Должны.

«Собеседник», №31(886), 9–15 августа 2001 года

Лимонов прописался в изоляторе?

вчера. сегодня. завтра • небо в клеточку • Надежда Гужева

На прошлой неделе писатель Эдуард Лимонов лишился последнего шанса выйти на свободу.

Избирательная комиссия 209-го округа (Санкт-Петербург), куда он подал заявку на участие в выборах в Госдуму, отказалась регистрировать его как кандидата, потому что он указал в графе «место жительства» СИЗО Лефортово. — А он и не мог сообщить никакого другого адреса,— рассказал «Собеседнику» адвокат писателя Сергей Беляк.— В противном случае начальник изолятора просто не подписал бы этот документ, а без его подписи он был бы недействительным. За то время, пока идёт следствие, Лимонов за решёткой успел написать четыре книги. Всё это Эдуард хочет издать под одной обложкой — в сборнике «Тюремные тетради». — Если бы вы знали, как я хочу, чтобы моего подопечного поскорее выпустили,— чуть не стонет Сергей Беляк.— А то я у него теперь не только адвокат, но и литературный агент — ношу рукописи издателям.

«Собеседник», №33(888), 23–29 августа 2001 года

Идиотка

Елена Коренева

Часть 4. Америка после Колумба. Глава 44. Назад в будущее

⟨…⟩ Этим кругом лиц не ограничивается вся славная эмигрантская братия, работавшая в Корнельском университете или наезжавшая туда. Здесь я впервые увидела Нину Николаевну Берберову, которая будет читать лекции о Набокове, а затем в кулуарах рассказывать о Керенском, который был её другом и свидетелем на одной из свадеб. Услышу выступление скандального Эдички Лимонова, которому американские студенты зададут тот же вопрос, что и русские: «Так был негр в вашей жизни или это выдумка?» Когда через несколько лет я перееду жить в Нью-Йорк, вкусив к тому моменту все прелести американского одиночества, то вновь перечту его «Эдичку». Однажды ночью я позвоню ему в Париж, где будет раннее утро, чтобы выразить восхищение его дерзкой исповедью. «Мне так хотелось с кем-нибудь поговорить, но все вокруг уже спят, какое счастье, что именно вы сняли трубку… Я поняла… всё, что вы написали… только теперь… здесь…» — сбивчиво лепетала я, допивая стакан эгг-нога — без молока, яиц и сахара. Он только тихо повторял: «Спасибо, Лена, спасибо». ⟨…⟩

Елена Коренева «Идиотка: Роман-биография»
// Москва: ООО «Издательство Астрель» +
ООО «Издательство АСТ», 2002,
твёрдый переплёт, 536 стр., иллюстрации,
тираж: ???? экз.,
ISBN: 5271028992, ISBN: 5170108788,
размеры: 217⨉150⨉25 мм

Шаман может стать мэром,
а Лимонов — депутатом

вчера. сегодня. завтра • кунсткамера • Мария Захарычева

Мэром города Ольхонска Иркутской области в скором времени, возможно, станет известный на Байкале шаман Валентин Хагдаев. Он уже выдвинул свою кандидатуру на выборы.

— Я из бурятского рода Буянов,— рассказал «Собеседнику» Хагдаев.— Он насчитывает 19 поколений шаманов. Мы уже лет 400 передаём наши знания из поколения в поколение. Кстати, Пётр Первый держал в своей свите шаманку из нашего рода.

Шансов у этого претендента будет, пожалуй, побольше, чем у всех прочих. Валентин Хагдаев среди местного населения пользуется большой популярностью как шаман, получивший благословение свыше. И даже такая аномалия, как раздвоенный большой палец на руке, считается не уродством, а знаком избранности.

Шаманство не считают помехой и в местном избиркоме. По словам его председателя Виктора Игнатенко, это всего лишь хобби кандидата, в котором нет никакого криминала.

— Это современный человек и радушный хозяин,— говорит он.— В странном одеянии на работу не ходит и в бубен не бьёт.

Выборы в мэры Ольхонска пройдут 31 марта.

В этот же день может решиться судьба писателя Эдуарда Лимонова, все ещё находящегося в московском СИЗО Лефортово. Он зарегистрирован кандидатом в депутаты Госдумы РФ по Дзержинскому округу Нижегородской области.

— Чтобы зарегистрировать своего лидера,— пояснил адвокат подследственного Сергей Беляк,— лимоновцы не стали собирать подписи в его поддержку, а внесли избирательный залог — 100 тысяч рублей.

На довыборах у Лимонова будет шестеро конкурентов. И если Эдичка их победит, то сможет выйти на волю.

«Собеседник», №6(911), 13–19 февраля 2002 года

Это мы, Эдичка!

тот ещё репортаж • Дмитрий Быков

22 февраля, к 59-летию Лимонова, сняли зал Музея Маяковского — маленький, уютный, любимый московскими поэтами,— сбросились на фуршет и позвали гостей. Сообщить об этом хочется именно так, в неопредёленно-личной форме: сняли, позвали, накрыли.

Лимонов сидит почти год, с апреля. Его взяли на Алтае, обвинили в подстрекательстве к восстанию в Казахстане и в массовых закупках оружия. Массовые закупки оружия сводятся к двум неисправным автоматам, которые два нацбола якобы по его приказу (что отрицают и он, и они) купили в средней полосе России. Вероятно, с целью отвезти в Казахстан и взять там власть.

Я не очень себе представлял, как пойду на это мероприятие. Заявлены к участию были люди, с которыми мне трудно представить себя на одном гектаре не только выступающим. Однако среди поклонников Льва Толстого тоже полно людей, которых я терпеть не могу. В принципе у настоящей литературы есть и великая объединительная миссия. Когда литература об этой миссии забывает, ей напоминают — в том числе и обитатели Лубянки. Иное дело, что за время, пока писателей не сажали, а гнобили рыночными методами,— культура борьбы за посаженного собрата оказалась частично утрачена.

В зал не запускали долго. Гуляла даже шутка, что мы зайдём — а там Лимонов. Нет слов, это было бы эффектно. Власть, однако, не любит дешёвых эффектов, и на вечер никто Лимонова не привёз. От обвинения не было никого, хотя приглашение следователям было своевременно отправлено. Но у них, наверное, дел много — в прямом и более прямом смысле. К тому же его следователь признался самому Лимонову, что никогда его не читал. Ну и не надо. Беспристрастнее расследовать будет.

Владимир Шаргунов, лауреат «Дебюта-2001», тут же передал премию (2.000 долларов) в пользу Лимонова.

— Живого Эдуарда нет с нами,

— сказал он, откидывая голову и помахивая руками.—

Где Эдуард? Нет Эдуарда. Он не стреляет больше глазами… Мы не слышим его зажигательных речей… Вместо Эдуарда камень. Власть — это свиньи! С ним обращаются животно… Но я не смолчал. Я передал ему свою премию.

Лично мне очень понравился Лев Пирогов. В Сети мы с ним друг друга поругиваем, в бумажных публикациях — тем более, но Пирогов сказал дело.

«Мы присутствуем сегодня при купании красного кровяного тельца,

— сказал он.—

Лимонов выбран в жертвы, и это одинаково нужно как властям, так и патриотам. Один мой друг сказал, что нравы большого спорта — дерьмо. И спросил меня: в большой литературе тоже так? Не скажу, что я ему ответил. Лимонов — большой, а время в литературе сейчас такое, что большим неудобно».

Версию Пирогова о принесении Лимонова в жертву поддержал и развил Владимир Бондаренко — вероятно, самый неприятный персонаж в сегодняшней русской литературе, главный идеолог «Завтра». Он сообщил собравшимся, что был единственным русским журналистом, которого пустили на юбилей ку-клукс-клана. Заслуженный человек, вы что. Он сказал, что ФСБ сделала большое дело для русской литературы. В последние годы Лимонов совсем было отошёл от писательства, всего себя отдав делу партийного строительства. А теперь он за год четыре книги написал. Вообще я Бондаренко где-то понимаю. У нас до того фарсовая и скучная патриотическая оппозиция, что относиться к ней всерьёз совершенно невозможно. И сажать-то некого: сажают же не за радикальность, а за талант. Так что им обязательно надо, чтобы сидел Лимонов, расходящийся с ними по тысяче пунктов и не признающий ни их кондового антисемитизма, ни их скучной партократии, ни их портяночной деревенщины, ни фальшивого смирения. Своим сидением он как бы подчёркивает, что среди патриотов тоже есть кого сажать. И не будут они за него бороться, очень им это надо.

Дальше я некоторых выступлений не помню — через меня туда-сюда сновали длинноногие представительницы НБП и сочувствующие.

Под конец Владимир Епифанцев, которого представили как «актёра и режиссёра», стал зловещим бархатным голосом в полной темноте читать стихи Лимонова о муках ревности из книги «Русское». Я хорошо помнил и эти стихи (по книжке), и эти муки (по себе). Боюсь, на всём вечере это были единственные десять минут, когда в зале присутствовал реальный Лимонов и реальное искусство.

Во время фуршета (довольно богатого, включавшего хорошую водку и яйца с икрой) я с ужасом думал о том, что вот — пью с нацболами, за одним столом с Курицыным и Бондаренко, и даже не чувствую особенного дискомфорта… великая вещь литература! Мне даже как-то стали нравиться всё, особенно после третьей. У микрофона, вынесенного в фойе, кричал маленький Дима Бохур в пролетарской кепочке — вернейший лимоновский соратник, двадцатидвухлетний нацбол, отсидевший в Бутырке три месяца за яйцо, брошенное в Михалкова: «За Лимонова стоит жить, за Лимонова стоит умереть!» Все представители актуальной русской литературы, включая меня, казались мне в эту минуту милыми, несчастными, бесконечно жалкими уродами, защищающими ещё одного своего урода; но что могут сделать уроды? Разве это защита? Разве это — пикет, борьба, серьёзный митинг с угрозами в адрес власти? Это НТВ может себе такое позволить, НТВ, которое, кстати, защищал Лимонов и которое палец о палец не ударило, чтобы ему помочь. А писатели ничего такого не могут, так что они довольно лёгкая добыча. Вот ведь в чём ужас: игры играми, литература литературой, но ему пятьдесят девять лет, у него родители старые и жена восемнадцатилетняя, и сидит-то он по-настоящему, вот ведь какая штука… Наши уродства, выступления, литературно-музыкальные композиции очень, конечно, забавны, но он-то сидит, и это уже вовсе не так весело. А все писатели, которые могут что-то сделать — от Маканина до Толстой, от Акунина до Гранина — молчат, словно в рот воды набравши.

— Да ладно,— сказал мне друг-журналист.— Он же всегда этого хотел.

Не смешно на этом свете, господа.

«Собеседник», №8(913), 27 февраля — 5 марта 2002 года

Мои последние книжки

Мои последние книжки • Дмитрий Быков

⟨…⟩

Эдуард Лимонов. Книга воды. Ad Marginem, М., 2002

Безоговорочно лучшая книга во всей долгой карьере Лимонова-прозаика (тоже, кажется, двадцатая по счету?). Один циник уже пошутил, что Лимонова держат в тюрьме исключительно для того, чтобы не политикой занимался, а писал. Написать такую книгу в тюрьме — двойной подвиг. Вода, по Лимонову,— символ времени, но она же — и олицетворение текучего, изменчивого женского начала. И жизни, если угодно. Около полусотни коротких жёстких рассказов, проникнутых тоской по жизни, по реальности, уходящей как вода сквозь пальцы. Вода уходит, как женщина,— в одну и ту же бабу тоже дважды не войдёшь. Лимонов — редкий писатель, не боящийся ни жизни, ни воды, ни женщины. Тем, кто держит этого писателя в тюрьме, не отмыться от этого позора никакой водой.

⟨…⟩

«Собеседник», №23(927), 12–18 июня 2002 года

Подавившиеся лимоном

вчера. сегодня. завтра • герой недели • Дмитрий Быков

Отечество судит писателя вновь,
Причём на закрытом процессе.
Писательство портит и нервы, и кровь,
Оно из опасных профессий.

Состряпанных белыми нитками дел
Немало в российских анналах:
Сидел Чернышевский, и Горький сидел
(Поэтому мир и узнал их).

Сидел Достоевский, и — горе уму!—
Бывал Грибоед под арестом;
Под стражей Тургенев задумал «Муму»,
Что стала его манифестом.

Кобылин сидел, и сидел Мандельштам,
Клеймивший опричников смело;
Он встретить бы мог и Шаламова там —
Писателей много сидело.

Российский Парнас — это смрадный подвал.
Россия — страна неурядиц.
И Пушкин, вы помните, в ссылке бывал,
И Бродский сидел, тунеядец…

Но судей Лимонов приводит в экстаз:
Всех прочих уделал Лимонов!
Писателей брали в России не раз,
Но брали, увы, без ОМОНов.

Должно быть, Лимонов — писатель крутой,
Не зря он попал на скрижали.
Зато уж Толстой — это полный отстой:
Его никогда не сажали.

Уж как он хотел посидеть, говорят,
Уж как он того добивался!
А всё ж не попал в этот доблестный ряд,
Тогда как Лимонов — прорвался.

И ты не в обиде, российская власть,
И вы, доносители-шкуры:
Когда вам ещё доведётся попасть
В историю литературы?

«Собеседник», №27(931), 10–16 июля 2002 года

Эдуард Лимонов ждет суда за решёткой

Лариса Глэд

Девятого сентября в Саратовском областном суде начнется процесс над Эдуардом Лимоновым — известным как в России, так и за рубежом русским писателем и главой Национал-большевистской партии. Русская служба «Голоса Америки» провела по телефону интервью с адвокатом Лимонова Сергеем Беляком.

[Лариса Глэд:]
— Добрый вечер, Сергей. Прежде всего, какие конкретные обвинения предъявлены вашему подзащитному?

[Сергей Беляк:]
— Лимонову предъявлено обвинение в организации незаконной покупки оружия — шести автоматов Калашникова, бывших в употреблении, и нескольких десятков патронов к ним: это первое обвинение. Именно по этому обвинению он и был задержан, а затем арестован в апреле прошлого года. Но в ходе следствия, которое вело ФСБ (он находился уже в Москве), спустя пять месяцев после задержания и ареста ему были предъявлены еще несколько обвинений. Это обвинение в терроризме, создании незаконного вооруженного формирования из числа своих сторонников и членов своей партии — Национал-большевистской партии. И третье обвинение — это обвинение в призывах к свержению государственного строя. Причем все три последующие обвинения были предъявлены и основываются исключительно на литературных и литературно-публицистических работах Эдуарда Лимонова, опубликованных в газете «Лимонка» и в приложении к этой газете, которая называлась «НБП-инфо».

[Лариса Глэд:]
— Вы считаете Лимонова политическим заключенным в таком случае?

[Сергей Беляк:]
— Вы знаете, это абсолютно точно, что он политический заключенный. То, что этот процесс политический (к сожалению, вот опять начались политические процессы в России),— это безусловно. Лимонов — это первый руководитель официальной партии, который находится в тюрьме.

[Лариса Глэд:]
— Вы добились довольно значительного успеха по ходатайству о проведении открытого процесса…

[Сергей Беляк:]
— Это, к счастью, произошло, и к счастью не только для меня — для защитника, для Лимонова, и вообще для общественности. Потому что теперь и по другим делам, которые ведет ФСБ и секретит, теперь защитники и подсудимые могут просить, чтобы эти дела рассматривались открыто, в открытом процессе. Это, безусловно, успех. Такого не было вообще в истории нашей страны, и когда она называлась Советский Союз, и сейчас. Это большая подвижка.

Но я думаю, что здесь надо отдать должное общественности. Очень много писем поступало и Генеральную прокуратуру, и в Верховный суд, и в Саратовский областной суд в последние дни, месяцы. От интеллектуалов России, от интеллектуалов, в частности, Франции, Америки… Я знаю, были письма — обращения эмигрантов, русских, советских эмигрантов, известных людей, так скажем. Все понимают, что сейчас на карту поставлена не только судьба Лимонова, но в принципе — хоть я и не хочу высокопарно говорить — судьба свободомыслия. Потому что, как бы и чем бы Лимонов ни занимался, и как бы Лимонов не проявлял себя как политик,— это его дело. Не судят его партию, не судят его как политика, а судят его как писателя, в силу того, что я сказал. И если так будет продолжаться, то нас ждет то, что было в 80-е — 70-е — 60-е годы. То есть идет явное завинчивание гаек, и это касается писателей. Просто это опять возврат к прошлому.

[Лариса Глэд:]
— Сергей, процесс, который начнется — первое заседание 9 сентября — будет проводиться по нормам нового УПК. Что это значит для вашего подзащитного?

[Сергей Беляк:]
— Новый кодекс — он все-таки более прогрессивный, безусловно. Он дает возможность сторонам участвовать в состязательном процессе. И мы теперь меняем позицию защиты. Если мы раньше готовились и предполагали, что выступит вначале Лимонов, как раньше было, по старому кодексу, и объяснит свою позицию, то сейчас мы будем ждать (как, в общем-то, и должно быть), что предъявит ему обвинение, и уже исходя из этого строить свою линию защиты, готовить свидетелей. Вот сейчас я готовлю несколько ходатайств…

Я думаю, что процесс будет непредсказуем для наблюдателей, по крайней мере для российских. Все может быть. Может быть и возвращение дела прокурору, и освобождение Лимонова уже осенью. Всякое возможно. Очень много ошибок. Выяснилось, что следствие допускало огромную массу ошибок процессуального характера, а новый кодекс говорит: если такие ошибки есть, человек может быть освобожден прямо в зале суда, и дело возвращается прокурору с освобождением подсудимого. Я не хочу забегать далеко вперед, но ситуация непростая.

[Лариса Глэд:]
— Если, как вы говорите, Лимонова вдруг освободят, не собирается ли он снова эмигрировать?

[Сергей Беляк:]
— Вы знаете, мы с ним об этом говорили, и вот буквально вчера я разговаривал с послом Франции — он тоже задавал этот же вопрос, и сам Лимонов в разговорах со мной касается этого вопроса — но не в том смысле, что он готов эмигрировать: он все-таки считает, что он российский гражданин, и он хотел бы жить в России. Я не думаю, что сейчас перед ним стоит на повестке дня вопрос об эмиграции. Теоретически он и сейчас может отказаться от российского гражданства, оставшись гражданином Франции, но он этого не делает по ряду причин. Тут важен и моральный аспект, потому что на скамье подсудимых вместе с ним сидят еще пять молодых человек — он не может их бросить… А дальше — я не исключаю, что он может уехать.

«Голос Америки», 20 июля 2002 года

Специальное интервью. Сергей Беляк — адвокат писателя Эдуарда Лимонова

С адвокатом писателя Эдуарда Лимонова Сергеем Беляком беседует Дмитрий Волчек.

[Дмитрий Волчек:]
— Писатель Эдуард Лимонов, обвиняемый вместе с пятью членами «Национал-большевистской партии» в подготовке террористических актов, попытке создать незаконное вооруженное формирование и незаконном приобретении оружия, этапирован из следственного изолятора ФСБ в Лефортово в саратовскую тюрьму. 9 сентября в Саратове откроется судебный процесс. О жизни писателя в заключении, ходе следствия и подоплеке этого дела я беседовал с адвокатом Эдуарда Лимонова Сергеем Беляком.

Сергей Валентинович, у Георгия Иванова в книге «Петербургские зимы» есть такое замечание: если отрезать палец солдату и Александру Блоку, то обоим будет больно, но Александру Блоку в два раза больнее. Эдуард Лимонов — писатель, большой русский писатель, ему должно быть в два раза больнее. Как он переносит заключение?

[Сергей Беляк:]
— Переносит достойно, я бы сказал, заключение, для его возраста — 59 лет — я надеялся, что перенесет хорошо и переезд в Саратов, и это осуществилось, на самом деле, к нему относятся хорошо охрана и заключенные, когда последний раз был у него, он с восторгом сказал мне: «Сергей, ты знаешь, пошел я после обеда для ознакомления с материалами дела,— повезли его,— я выхожу, а мне кричат снизу из камер, зная, что я иду, кричат: «Свободу Лимонову». Заключенные, причем это «авторитеты», преступные, которых там, в Саратове, готовили к большому процессу, и он так с восторгом, что к нему так хорошо относятся. Хотя были ожидания, что, может быть, будет ему там, в Саратове, плохо и сложно. Все-таки тюрьма — это не Лефортово, Лефортово привилегированная тюрьма ФСБ, и охрана другая, и порядку больше, тем не менее, в Саратове созданы все условия для его нормального существования, оказал большую помощь Александр Соломонович Ландо, уполномоченный по правам человека при губернаторе Саратовской области, я к нему обращался, и он навестил Лимонова с начальником тюрьмы, попробовали пищу, которую дают заключенным. Лимонов сидит, говорит, дают, в основном, кильку вареную, ну, говорит, я, привыкший к солдатской такой, спартанской обстановке»,— переносит нормально. Ест нормально и выглядит бледным таким замученным, конечно, но достойно держится в любом случае. Работать нет возможности, он не пишет сейчас в Саратове, и он благодарит Бога, что находился в Лефортово все это время длительное в ходе следствия, и мог там работать. Ему руководство изолятора Лефортово предоставляло такую возможность, переводили его каждый день в свободную пустующую камеру, он там писал, дали ему настольную лампу, и написал семь книг.

[Дмитрий Волчек:]
— Сейчас вышли уже «Книга воды», «Моя политическая биография»…

[Сергей Беляк:]
— «Книга воды», «Моя политическая биография» — в августе или начале сентября выйдет книга «Священные монстры» в «Ад Маргинем» и «Другая Россия» в «Амфоре». Также еще три книги готовятся сейчас. Идут переговоры с издательствами. Екатеринбургское издательство хочет опубликовать книгу, одна из них называется «В плену у мертвяков», другая — «Контрольный выстрел», и третья — «Русская психа». Плюс еще у меня есть пьеса «Бутырская сортировочная», предназначена для театра имени Гоголя, но как-то не сложилось передать, и еще там есть несколько брошюр, но пока их придерживаю. Рукописи все у меня находятся.

[Дмитрий Волчек:]
— Почему сейчас он в Саратове не может писать?

[Сергей Беляк:]
— Нет подходящих условий. Он сидит в камере, где нет возможности писать, работать плодотворно. Там трое они сидят, тоже, привилегированная такая камера, рассчитана на четверых, но сидят трое, то есть, ему создали условия… Но, тем не менее, проверки постоянные, следят очень серьезно, потому что это тюрьма общеуголовная, сидят заключенные разные с ним, сидят по общеуголовным делам. Люди относятся к нему нормально, тем не менее, проверки очень частые, вытаскивают вещи, заставляют выносить все вещи из камеры, проверяют все, и это отвлекает — это раз. Во-вторых, недостаточно света, как я понимаю, и, самое главное, он сейчас готовится к процессу. То есть, он сейчас полностью погружен в ознакомление с материалами дела, в эту работу, волнуется, переживает, безусловно вот о предстоящем процессе.

[Дмитрий Волчек:]
— Время заключения стало для Лимонова в каком-то смысле болдинской осенью, очевидно, он не испытывает серьезной депрессии, как многие заключенные, верно?

[Сергей Беляк:]
— Он — сильный человек. Сильный, мужественный, я еще раз убедился. Я всегда знал, что он мужественный, видел его, давно дружим, я как бы наблюдал его в разных ситуациях и видел, что он всегда работает, пишет, несмотря ни на что, что бы ни было вчера, он сегодня встает и обязательно пишет, и для газет, и для колонок, в разных газетах, и для своей газеты, и книги свои. Но сейчас действительно у него полтора года следствия — он действительно плодотворно это время потратил, много написал.

[Дмитрий Волчек:]
— Получает ли он письма от читателей, сейчас эти книги пользуются большим успехом, всюду в списках бестселлеров, очевидно, должна быть большая корреспонденция?

[Сергей Беляк:]
— Получает. Да. Много писем, и от издателей, и от читателей, и какие-то его друзья присылают вырезки из различных газет и распечатки Интернет-сообщений. Он в курсе событий, видит, что много выступает людей в его поддержку, тоже его это радует.

[Дмитрий Волчек:]
— Тем не менее, многие говорят, что поддержка недостаточно сильная вот именно в писательских кругах Лимонова, в силу очевидных причин, по крайней мере, в писательских кругах в России. Так ли это на самом деле, и есть ли, на ваш взгляд, какая-то кампания среди его коллег — писателей, здесь, на Западе, в других странах в его поддержку, и что еще нужно сделать?

[Сергей Беляк:]
— Относительно поддержки именно писателей российских — этот вопрос поднимался несколько раз во время моих встреч с послом Франции здесь. Он приглашал меня, я дважды с ним встречался, и он выразил удивление, почему в России интеллектуалы, как он сказал, судя по прессе, не так активно выступают в поддержку писателя Лимонова, в то время, как во Франции в поддержку Лимонова выступило порядка 75 человек. Это очень известные люди, интеллектуалы Франции, артисты, художники, писатели, режиссеры, и поднимался этот вопрос в законодательном собрании, и телевидение Франции говорит об этом процессе, этом деле. Жак Ширак, насколько я знаю, поднимал этот вопрос на встрече с Путиным. Но наша как бы пресса здесь, в России, и наши писатели, действительно, не очень активно выступают в поддержку Лимонова, на мой взгляд, и на взгляд посла, он обратил внимание на это и удивился. Я не могу точно объяснить причины, я думаю, что в наших писателях больше говорит традиция советской, что ли, школы, когда шестое чувство зависти все-таки преобладает, это раз, и второе — боязнь, совковость, что ли, в отношениях между собой и с властями — писателей.

[Дмитрий Волчек:]
— Зависть и сервильность очевидно, и как раз об этом я хотел спросить. У этого дела, несомненно, есть какой-то большой, высокопоставленный заказчик. Вот то что я почерпнул из разговоров, из прессы — говорят, когда Михаил Шемякин пришел к Путину просить за Лимонова, был очень жесткий разговор, и Шемякин вышел бледный и шокированный реакцией президента, так ли это, я не знаю, может, вы знаете какие-то детали. И другая версия, мне кажется, достаточно абсурдная, хотя, в общем, тут есть какая-то почва — то, что одним из инициаторов был Никита Михалков, оскорбленный вот этим давним нападением «нацболов» на него и закидыванием яйцами. Что вы скажете о политической подоплеке этого дела?

[Сергей Беляк:]
— Заказчиками этого дела, конечно, выступают высокопоставленные люди, у нас, в России — безусловно. Заказчиком, именно заказчиком данного дела не является ФСБ, это тоже очевидно, и более того, у меня есть на этот счет информация из достоверных источников в самой ФСБ. Следовательно, заказчики могут быть либо выше, а выше это может быть только администрация президента, там холуев достаточно, готовых выслужиться. Президент нашей страны не знает этого дела, это точно. Почему? Потому что, когда Ширак поднимал вопрос по этому делу и просил, чтобы Лимонов был освобожден до суда, президент не ответил ему вразумительно ничего, и, возвратившись из Парижа, запросил справку по данному делу. Это говорит о многом. Говорит о том, что президент просто не в курсе этого дела.

[Дмитрий Волчек:]
— Более чем странно, согласитесь.

[Сергей Беляк:]
— Более чем странно, да. Но, тем не менее, детально он не в курсе. Кто готовит справки? Конечно, те люди, которые вели это дело и по инстанции передают наверх, эта справка редактируются, в итоге на стол президента кладут ту справку, которая выгодна тем людям, кто это дело заказал, делает на этом имя, получает звания, кто-то получает звания, кто-то удовлетворяет личные амбиции, в данном случае, если у Шемякина был, на самом деле, жесткий разговор в администрации, в частности, между президентом и ним, то я думаю, что это вызвано именно тем, что президент, ознакомившись со справкой, как бы уверен, что Лимонов виновен в тягчайших преступлениях, в частности, в терроризме, а сейчас это тема номер один в мире. Но вы знаете, практика показывает, что генеральный прокурор, не то, что президент, а генеральный прокурор, который обязан следить за подобными делами, часто не в курсе конкретных дел, конкретной ситуации с тем или иным обвиняемым. Это у меня было и по делу Коняхина, и по делу Климентьева, кстати. А по делу Коняхина я вообще встречался с тогдашним генеральным прокурором Скуратовым в присутствии Михаила Борисовича Катышева, и Скуратов, и Катышев уверяли меня, я час беседовал со Скуратовым и с Катышевым, и они уверяли меня, что Коняхин, мэр Ленинска-Кузнецкого, виновен, и вот час они меня убеждали в этом. Я говорю — ну ладно, давайте не будем об этом, суд покажет, вы, главное, сейчас сделайте все, чтобы его не раскулачивали хотя бы, рынки у него не отбирали до поры до времени. Что, в общем, они и сделали. А потом оказалось, что суд оправдал, во всех тяжких преступлениях он был оправдан.

То же самое, я думаю, будет и с Лимоновым все-таки. Президент не в курсе, президента ставят в известность, но люди, которые это дело возбудили, они теперь уже боятся за свою шкуру, простите, за свои погоны, потому что с них же будет спрос, и рано или поздно спросят, и они сейчас сделают все возможное, чтобы Лимонов был признан виновным хоть в чем-то, пусть в оружии, в покупке оружия, для меня как адвоката главное все-таки терроризм. Вот это обвинение — организация незаконного вооруженного формирования, подготовка акций террористического характера — если мы сможем это обвинение снять — это будет победа. Оружие — это не главное вообще в этом деле. Если бы только было оружие, это дело рассматривал бы какой-нибудь Фрунзенский районный суд города Саратова. Не надо было бы шумиху создавать, и посол бы меня не приглашал. Ведь посол Франции и консул пригласили меня только после того, когда вдруг в январе месяце этого года по телевидению пошла информация о том, что ФСБ и прокуратура пытаются ликвидировать партию Лимонова на том основании, что ее лидер сидит по обвинению в терроризме. То есть, еще нет суда по терроризму, а партию пытаются ликвидировать. И вот эти вот уши политики, как уши осла, выросли из этого дела, и они стали настолько очевидными. что их увидели уже и французы. До этого, кстати, они меня не приглашали, и мы с ними не разговаривали. Они считали, что это общеуголовное преступление — ну и что.

[Дмитрий Волчек:]
— Но у Лимонова сохраняется французское гражданство?

[Сергей Беляк:]
— Да. Он — гражданин Франции, он гражданин России, и посол заявил, что если для России Лимонов является гражданином России, и его судят как гражданина России, то для Франции он — гражданин Франции. Я послу сказал, что Франция будет гордиться, по праву гордиться, через несколько лет, когда собрание сочинений Лимонова будет стоять в библиотеках Сорбонны, еще где-то, автор этих книг — французский писатель Эдвард Лимонов — они будут городиться. Посол улыбнулся — наверное, они понимают, что это гордость цивилизованного мира, писатель, надо сохранить писателя, по крайней мере. Ведь дело в чем: есть обвинение — обвиняйте, но писатель Лимонов вполне мог бы находиться дома, либо под домашним арестом, либо с обязательством явки в суд, тем более, сейчас новый кодекс это предусматривает. Он бы мог быть дома и раньше, под подпиской о невыезде, или под залог. Причем я предлагал деньги под залог, и многие люди дали деньги под залог. Были личные поручительства депутатов Государственной Думы, и писателей известных, российских, в том числе.

[Дмитрий Волчек:]
— Пен-центр выступал…

[Сергей Беляк:]
— Да. Пен-центр выступал. Поэтому можно было решить этот вопрос… Кто все это дело инициировал — я не думаю, что это Михалков. Нет, это просто даже смешно. Вряд ли Михалков этим занимался. Михалков свое получил там в Доме кинематографистов, и думаю, что он уже сожалеет, что он так действовал, может, надо было иначе, может, надо было наоборот попросить своего друга Степашина прекратить уголовное преследование этих ребят, и на этом дело бы закончилось. Тут он ошибся, не надо было возбуждать вообще дело, но в уголовном преследовании — я сомневаюсь, что Михалков здесь причастен хоть как-то. Это другие люди. Здесь может быть и политика, и экономика может быть. Ведь есть же разговоры о…

[Дмитрий Волчек:]
— О Быкове, да?

[Сергей Беляк:]
— Быков, Дерипаска, тут Лимонов выступал незадолго до ареста, раскрывал тайны встречи Дерипаски и Путина, и могли на этом сыграть недовольные Лимоновым. Потому что когда Лимонова задержали, один из высокопоставленных сотрудников ФСБ сказал: «Наконец-то мы тебя поймали, все, закроем твою партию, ты нас достал уже, вы мотаетесь по всей стране, Севастополь, плюс еще Рига, сил нет терпеть».

[Дмитрий Волчек:]
— Вот то что я слышал из инсайдерских источников, что план сейчас такой — либо депортировать, в конечном счете, Лимонова во Францию, либо, заключив своего рода сделку, вынудить его уехать. Вот из вашего общения с Лимоновым — возможен ли такой вариант для него, и возможен ли такой вариант для следствия, для суда?

[Сергей Беляк:]
— Вы знаете, я думаю, что суд не сможет ничего сделать

[Дмитрий Волчек:]
— Не в смысле приговора, а как закулисное соглашение, скажем так.

[Сергей Беляк:]
— Такие разговоры я знаю, они существуют, они есть, как это будет, это, наверное, только после суда, если вдруг он будет осужден и будет отбывать наказание. Здесь есть ведь еще такой вариант: Лимонов может отказаться от российского гражданства, в силу вновь принятого закона он останется гражданином Франции, и тогда Франция будет требовать или просить его выдачи. На сегодняшний момент Лимонов в категорической форме отказывается обсуждать эту тему и отказывается выезжать сейчас, потому что в заключении находятся его товарищи, соратники, люди, которые верили ему и верят в него, вот этот разговор бессмысленен. Как дальше будет? Если будет освобожден — он будет решать сам. Меня посол спрашивал, не уедет ли он в Америку. Я могу точно сказать, что в Америку он точно не уедет.

[Дмитрий Волчек:]
— Если его взгляды со времен книги «Это я, Эдичка» не изменились, то очевидно нет.

[Сергей Беляк:]
— Он не уедет. Если где-то жить, то я думаю, что все-таки Европа, если уж здесь не будет возможности жить, работать, как бы полноценно выражать свои мысли откровенно. Тут еще парадоксальность ситуации в том, что если мы говорим о защите общественной защите Лимонова в частности, даже французской общественности, то ситуация парадоксальна в том, что те французы-интеллектуалы, которые выступали в защиту Лимонова и просили или требовали даже, чтобы французское государство оказало давление на Путина, на российское государство для освобождения Лимонова, до суда хотя бы, именно эти же люди, французские интеллектуалы, выступают против войны российской армии в Чечне.

[Дмитрий Волчек:]
— Конечно, левые интеллектуалы.

[Сергей Беляк:]
— Именно они. Именно, в основном, французы. А Путин и наше российское руководство сейчас, в основном, смотрят, обращены их взоры в сторону США, на Буша-младшего, на Блэра в Лондон и на Шредера в Германию. Франция как бы в стороне, это не меняет даже последний визит Ширака в Сочи. Это уже экономический, по-моему, вояж, цели экономические понятны. Одни и те же люди просят за Лимонова и требуют прекратить войну. И тогда у Путина, я вот, например, понимаю Путина, нормальный человек, если бы к нему обращались с подобными требованиями одни и те же люди, он бы, наверное, начал торг, он бы сказал: «Слушайте господа, давайте, я отпускаю Лимонова, сделаю все возможное, чтобы его отпустили, но тогда замолчите, прекратите разговоры о Чечне».

[Дмитрий Волчек:]
— Я не думаю, что на Изабель Аджани или Алена Безансона можно повлиять вот таким образом.

[Сергей Беляк:]
— Вот в этом-то и тупик для Путина. Если бы на них можно было повлиять — тогда да, а вот это и есть тупик, Путин не может действовать так, чтобы не сохранить свое лицо. Удовлетворяя это их требование, он пытается как хозяйственник в данном случае, как политик, пытается выторговать для себя что-то еще, но этого не получается и не получится. Я уверен, не получится. Поэтому Лимонов остается как бы заложником внутренней той политики, которая проводится в России на сегодняшний момент. Если мы говорим о чисто уголовном деле — кто его инициатор, то я думаю, что это все-таки в администрации люди. Кто именно — я думаю, история уже в дальнейшем покажет. Делается это руками ФСБ, сейчас люди, которые вели дело, получили внеочередные звания за окончание расследования. Там, я думаю, в суде будет много еще сюрпризов. Я не хочу раскрывать их все. Там очень было много ошибок, нарушений со стороны следствия, нарушений процессуального характера, очень было много грубейших нарушений закона, много фактов, свидетельствующих о том, что ФСБ утратило навыки КГБ по проведению подобных процессов, все-таки политических, связанных с литературой, с призывами к свержению государственного строя, эти люди набили руку сейчас на делах, как дело Радуева, Басаева, Хаттаба, но вот дела подобные Лимонову или Синявскому — эти дела сейчас подчас уже для них в диковинку для этих следователей. Поэтому очень много нарушений. Есть и нарушения такие, которые будут вызывать не только усмешку у зрителей и слушателей, слава Богу, открытый процесс предстоит, но думаю, что будут хохот гомерический вызывать некоторые вещи. Вот увидите, поверьте мне, это будет очень интересно.

Книги за неделю

Лиза Ъ-Новикова

Сборник старых рассказов Эдуарда Лимонова сейчас смотрится грустно и достойно, как закрывшийся модный дом Ива Сен-Лорана. Эпатажность, что зашкаливала в 1970–1980-е, теперь застыла на определенной отметке, причем отметка с полным правом может именоваться лимоновской. Как в том анекдоте про заключение врача: «У меня для вас две новости. Хорошая — эта болезнь будет названа вашим именем».

Далеко не все из представленных в амфоровской книге рассказов прочли в России вовремя. Теперь они приобрели некоторый музейный оттенок. Международный мошенник, под видом епископа торговавший званиями мальтийского кавалера, и Миша Барышников, которому это звание хотели всучить («Мальтийский крест»), и жертва собственного пиара, попавший в заложники французский шансонье («Спина мадам Шатэн»),— все эти персонажи-экспонаты как будто сошли с экрана роскошного телевизора давно устаревшей модели. В увесистом томе с трудом найдешь столь же ярких, как сам страдающий и кайфующий Эдичка, персонажей: и «барин» Солженицын, по его мнению, не тянет на роль национального героя, и те персонажи, какими бравирует, например, Василий Аксенов, здесь — «лишние люди», способные лишь на вальяжные офицерские забавы в комфортабельной американской обстановке. Так и с женскими образами: среди всех этих «любимых женщин», «наглых русских девок» и «девочек-зверей» он — главная звезда, не случайно его дамам потом приходилось «доописывать» себя за него: «Это я, Леночка».

Каждый рассказ помимо демонстрации до занудства выдержанной стильности является маленьким доказательством главенства искусства над всей, даже самой сердцевинной жизнью. Такое же во многом языческое поклонение искусству, как у битников, у Чарльза Буковски, только те артистично скрывали определенность, у Лимонова же все швы шиты белыми нитками: «Где мои женщины прошлых лет, где мои лучшие дни и ночи, проведенные в постели, где мой секс, вздохи, стоны, удовольствия? Исчезли без следа. А утра, проведенные с пишущей машинкой, остаются». Даже ради безгранично свободной психоделической образности он не в силах расстаться с дисциплинированностью русской литературной традиции. Он — усидчивый битник. Эта усидчивость роднит писателя с Энди Уорхолом. Если честолюбивый Эдичка хотел стать литературным Уорхолом, он добился своего: прием штамповки (главным образом собственного изображения) освоен им великолепно. И поскольку возможность дальнейшего роста никогда не закрывается, Лимонов — чуть ли не самый оптимистичный из современных писателей: для него время не уносит, а приносит новые смыслы.

Весь гуманистический сценарий классической русской литературы он разыгрывает в своем театре одного актера. За Эдичку, униженного и оскорбленного агентками ЦРУ из «Русской мысли» (не послали рукопись начинающего литератора Андрею Синявскому) и черствыми французскими издателями (не сделали бесплатного ксерокса его романа), вступаются Эд и Эдуард («Обыкновенные шпионки», «…Hit me with a flower»). Он сам строит себе преграды, чтобы преодолеть их, в повести о настоящем человеке («Когда поэты были молодыми»), сам себя пугает Эдди Крюгером (Night Supper) и сам рисует портрет Эдуарда Грея («В сторону Леопольда»).

Куда до него французскому писателю Фредерику Бегбедеру (Frederic Beigbeder), который вместо циничной констатации порочности современного общества (какую ожидаешь от произведения под названием «Каникулы в коме») создал легкую литературную оперетту. Фабула та же, что и в «Летучей мыши»: муж клеит собственную жену. Главные действующие лица — красотка Анна Маронье и 27-летний Марк Маронье, «светский предатель, кухонный бунтовщик, наймит глянцевых журналов, застенчивый буржуа». Только вместо карнавала — пафосная вечеринка в клубе «Нужники» с финальным «смытием» гостей. Вместо музыки Штрауса — экстремальная электроника с вкраплениями Донны Саммер, Джули Круз и Led Zeppelin. Вместо новогодних масок список приглашенных «випов» — Борис Ельцин и Анри Баладюр, Жак Деррида и Тьерри Мюглер, Луиза Чикконе и Генри Чинаски. Вместо трогательной опереточной суеты — холодность четкого диджейского ритма. А вместо сбивающего с толку наряда «летучей мыши» — хорошая порция «Лоботомии» со льдом, из-за которой герой и не узнает свою суженую. Сам автор хоть и заявил, что «Каникулы в коме» написаны ради того, чтобы попрощаться с наркотиками, но компактный курс «лечения» (а действие бегбедеровского романа длится всего 12 часов) скорее направлен на возникновение побочных эффектов. А именно на то, чтобы побыстрее превратиться в легенды и мифы: «Каждый, кто жил в Париже в 1940-м, неизбежно становился персонажем Модиано». Почему же парижанам 1993-го не поселиться в книгах Бегбедера?

Великовозрастные инфантилы современной европейской прозы так напоминают нашу сказку «Праздник непослушания», что где-то в этой прозе должны завестись и состарившиеся дети. Действительно, 100-страничный этюд в депрессивных тонах 28-летней жительницы города Базеля Зое Дженни (Zoe Jenny) был принят немецкоязычной критикой на ура. Именно такой, оказывается, должна быть дебютантка. Без чувств, без эмоций, одна дома, родители развелись, дружбы нет, секс немоден. Девочка-амеба, до одури наглядевшись на свою родную швейцарскую деревню, лениво перебирается в «город контрастов» — бурный и неспокойный Базель. Видимо, дальше жительницу «комнаты из цветочной пыльцы» ждет что-то вроде бегбедеровских «каникул в коме». В Москву бы ее послать!


Эдуард Лимонов. Девочка-зверь. СПб.: Амфора, 2002

Фредерик Бегбедер. Каникулы в коме / Перевод с французского Ильи Кормильцева. М.: Иностранка, 2002 («За иллюминатором»)

Зое Дженни. Комната из цветочной пыльцы / Перевод с немецкого Г. Султановой. СПб.: Амфора, 2002

«Коммерсантъ», №203, 6 ноября 2002 года

Мои последние книжки

мои последние книжки • Дмитрий Быков

⟨…⟩

Эдуард Лимонов. Девочка-зверь. СПб., «Амфора», 2002

Хорошая подборка отличных поздних рассказов Лимонова (он начал со стихов и романов, а рассказы принялся писать уже на пике мастерства). В стране, где Лимонов до сих пор сидит «за терроризм», а террористы свободно разгуливают по центру столицы, только и остаётся утешаться этой точнейшей, короткой, страстной, жадной прозой — в рыхлой русской словесности мало таких текстов. Тут есть пара старых, уже классических вещей, несколько маленьких шедевров из книги «Убийство часового», кое-что опубликовано впервые. Много любви, поездок, опасности, скупых и поразительно живых пейзажей, беззащитности, ярости, честности. Другого такого писателя нет, и тем позорнее молчание и бездействие его так называемых коллег.

⟨…⟩

«Собеседник», №44(948), 13–19 ноября 2002 года

Лимонова перевели к министру культуры

эхо скандала • Надежда Гужева

Похоже, дело Эдуарда Лимонова близится к завершению. Его сподвижники и адвокат Сергей Беляк уверены: писатель скоро будет свободен.

Лимонов был арестован 7 апреля 2001 года якобы за попытку приобрести оружие и взрывчатку. Его заключение началось в СИЗО ФСБ Лефортово, продолжилось в Саратовском изоляторе.

— Прения в суде начнутся 3 февраля,— рассказал «Собеседнику» Беляк.— Я виделся с Лимоновым неделю назад — держится он молодцом. Думаю, на свободу мой подзащитный выйдет в конце февраля — начале марта. Во-первых, прения сами по себе — процесс долгий. Во-вторых, моя адвокатская речь занимает 500 страниц. Её за один день не проговоришь.

Освобождения Эдуард Вениаминович дожидается в относительном спокойствии.

— Перевод Лимонова из одной камеры в другую — это, видимо, такая разновидность издевательства, чтобы не успевал наладить отношения с сокамерниками,— полагает соратник сидельца Анатолий Тишин.— В последний раз Лимонова переселили в центральный корпус, он теперь в 2-местной «палате», а его сосед — бывший министр культуры Саратовской области Юрий Грищенко.

НБП планирует устроить в Москве лимоновскую неделю — к 60-летию писателя. Юбилей будет 22 февраля, торжества же в Центральном доме литераторов начнутся четырьмя днями позже. Кто знает, может, на них будет присутствовать и сам виновник.

«Собеседник», №3(957), 29 января — 4 февраля 2003 года

Книжная полка

Культурная среда • книжная полка • Дмитрий Быков

⟨…⟩

Эдуард Лимонов. «Священные монстры». М., Ad Narginem, 2003.

В первые дни заключения Лимонов укреплял свой дух тем, что вспоминал судьбы великих изгнанников, изгоев, отверженных — а в их число рано или поздно попадает любой, кто решится в творчестве или жизненной практике пойти до конца. О таких пошедших до конца (в их число, несомненно, входит и сам Лимонов) он стал писать книгу. Сборник эссе, точно стилизованных в каждом отдельном случае: о Достоевском — под Достоевского, о Толстом — в безжалостной толстовской манере, срывающей маски… Лимонов лишний раз доказал, что он фантастически одарённый писатель. И что всякий большой писатель — прежде всего благодарный читатель. Я рекомендовал бы эту книгу юношеству. Приговор Лимонову суд огласит 15 апреля. Литература свой приговор уже огласила — он встал в ряд своих персонажей и смотрится в нём достойнее многих.

«Собеседник», №13(967), 9–15 апреля 2003 года

Подруга Лимонова верит, что он выйдет раньше

приговор • Надежда Гужева

На прошлой неделе закончилось томление в СИЗО города Саратова Эдуарда Лимонова. Его приговорили к 4 годам лишения свободы. Но соратники и адвокат верят, что наказание заменят на условное. Ждёт писателя и его последняя любовь — юная Настя Лысогор, с которой он познакомился в 1998 году. Тогда припанкованной девчушке было 16.

— Человека посадили ни за что — так откомментировала «Собеседнику» решение суда Настя.— За литературу, за то, что человек думает, нельзя осуждать. Наверное, если бы он сидел тихо, молчал, его бы не тронули, может, даже премию бы дали. Эдик высказывался против власти — и она ему этого не простила. За всё время, которое прошло после ареста писателя, Насте удалось увидеться с Эдуардом всего лишь несколько раз. — Последний — на приговоре,— продолжает она.— А ещё один раз удалось попасть на свиданку. Мы говорили по телефону через стекло… Выглядит он хорошо, только незагорелый. И я очень рада, что им не удалось его сломить.

«Собеседник», №15(969), 23–29 апреля 2003 года

Лимонов станет героем балета

культурная среда • Ольга Сабурова

В конце мая начнутся съёмки фильма-балета по мотивам романа Эдуарда Лимонова «Дневник неудачника». Его автор — тележурналист Александр Орлов, старый знакомый (но не соратник) писателя, надеется на участие в проекте Эмиля Кустурицы, Михаила Шемякина, Алексея Балабанова, Сергея Шнурова и планирует закончить работу уже нынешней осенью.

Это не первая попытка экранизировать Лимонова. Югославский режиссёр Эмиль Кустурица обращался к автору книги «Это я, Эдичка» с подобным предложением ещё задолго до его ареста. Даже написал сценарий, где заменил фигуру русского писателя на саксофониста. Лимонов отнёсся к этой идее с болезненной ревностью.

— А потом, когда я брал у него интервью, оказавшееся последним, которое он дал на свободе, Лимонов попросил меня вручить Кустурице записку (спустя несколько дней я должен был с ним встретиться), в которой соглашался передать авторские права и написал свой телефон,— рассказывает Орлов.

Примерно в то же время Орлов замыслил свой проект — «Танцующий в темноте». Фильм задуман не как экстремистский мюзикл на грани фола, главная цель — литературоведческое исследование творчества Лимонова. В картину войдут интервью писателя, высказывания о нём представителей европейской культуры и балетные сцены.

— «Дневник неудачника», который ляжет в основу балета,— одно из величайших произведений конца XX века,— утверждает Александр.— Там, конечно, есть нецензурные слова, но Лимонов делает это так красиво, вкусно и уместно… А почему балет? С его помощью я надеюсь передать ткань романа, избежать закадрового текста. Зритель должен почувствовать глубину «Дневника», пластику речи Лимонова.

— И кто же будет танцевать Лимонова? Модный Цискаридзе?

— Я имею в виду современный балет, а не тот, что в «Щелкунчике» или «Лебедином озере». Найти труппу оказалось настоящей проблемой: все московские хореографы, услышав фамилию Лимонов, пугались и отказывались. Тогда я решил обратиться в екатеринбургский театр, поскольку и сам в городе работал, и первые съёмки по Лимонову именно там проходили. Нашёл человека, который ставил авангардный балет в Германии. Его имя пока секрет, но мы уже думаем поставить после фильма стационарный спектакль в одном из екатеринбургских театров. К написанию либретто в ближайшее время должен приступить Илья Кормильцев (поэт, автор текстов «Наутилуса» и других свердловских групп, издатель книг Лимонова.— Авт.).

— А с Шемякиным и другими вы уже договорились?

— Пока нет, но не думаю, что кто-то откажется. Все они хорошо относятся к Лимонову. Кустурица уже дал предварительное согласие. Шемякин — тот вообще ходил просить за него к президенту. Другое дело, что Путин ему что-то такое сказал, что Михаил, как рассказывают, пулей вылетел из кабинета. Что Балабанов любит Лимонова, знаю точно. То издание «Дневника», которое у меня дома, украдено из его библиотеки. Балабанов ведь, если опустить «Войну» и «Брата», тоже большой художник… А песни Шнурова? Избранные места совпадают с некоторыми наиболее шкодливыми цитатами из лимоновских произведений.

Ещё рассчитываю на участие Жана Бодриара. В курсе, что французы говорят о Лимонове как о своём национальном достоянии? Когда его посадили, деятели французской культуры, в отличие от своих российских коллег, сотнями собирали подписи и отправляли Путину, Шираку, говорили, что нельзя так с Лимоновым обращаться, что бы он ни совершил.

— Вы уже 2 года занимаетесь этим проектом — довольно долгий срок. За деньгами дело стало?

— С этим как раз всё в порядке. С самого начала я всерьёз разговаривал с людьми, которые в состоянии финансировать проект. «Делай,— говорили они.— Позлим ФСБ». Теперь, когда закончить картину стало для меня делом принципиальным, вариантов ещё больше. На Урале огромный интерес: там сейчас выборы, кандидатам выгодно поддерживать либеральные идеи. Так называемые опальные олигархи хотят к проекту приклеиться.

— А с Лимоновым-то вы договорились?

— В январе ездил к нему в Саратов, он ничего против не имеет. Ехал я главным образом для того, чтобы Лимонов сам прочитал отрывки из «Дневника», я даже закладки сделал, но он отказался. Да это и проблематично было: шесть человек за спиной стояли, наблюдали, как я с ним разговариваю. Однако Лимонов много интересных вещей сказал. Фрагменты этого интервью и войдут в фильм… Я их ещё телевидению предлагал, но никакие связи не помогли. У меня вообще большая обида на государственные телеканалы: они сначала долгое время молчали, а потом развернули целую пиар-кампанию по уничтожению Лимонова. И только несколько человек на НТВ и Осокин на ТВС решились показать те кадры. Так что, если фильм получится хороший, отдам его кому-то только из этих двух каналов.

— Вы понимаете, что реакция на такой фильм, показанный по ТВ, может быть неадекватной?

— Думаю, зрители серьёзно отнесутся к увиденному, оценят наконец Лимонова, поймут, кого они чуть не убили. И что российской культуре, несмотря на всё самобичевание, есть чем гордиться.

«Собеседник», №16(970), 30 апреля — 6 мая 2003 года

«Собеседник» прорывается к Лимонову за решётку

эхо скандала • Олег Ролдугин

На прошлой неделе известный писатель и политзаключённый сменил «место жительства». Из саратовского СИЗО его перевели в колонию общего режима 385/13 в городе Энгельс.

— Эдуарда Лимонова поместили в отряд из 10 человек,— поделился с «Собеседником» подробностями начальник колонии Евгений Зорин.— Ни у нас к нему, ни у него к нам никаких вопросов пока не возникает. В основном заключённые занимаются у нас швейным производством, металлообработкой, но Лимонову это не грозит. Возраст у него уже преклонный, а, по словам Зорина, жизнь у пенсионеров-колонистов почти вольготная: хочешь — кабельное ТВ смотри (даже НТВ+ есть), хочешь — на пианино играй, спектакли ставь, а хочешь — сиди в библиотеке и книги читай. Или пиши.

— Кстати, о литературе,— добавил Евгений Зорин.— Вы бы оформили Лимонову подписку на вашу газету. Он обрадуется.

Мы выполнили эту просьбу. Вот только адвокат писателя Сергей Беляк считает, что «Собеседник» его подзащитного может в колонии не застать:

— По закону у Лимонова есть все шансы выйти на свободу досрочно. Лица, осужденные за преступления средней тяжести и отбывшие половину наказания, имеют на это право. Теоретически. У него ведь родители больные, почти не ходят. А если они сына не дождутся?

Впрочем, сам писатель, как рассказал адвокат, чувствует себя хорошо (насколько это возможно в подобных обстоятельствах) и даже передал на днях на свободу рукопись своей новой книги — роман о жизни заключённых.

«Собеседник», №19(973), 21–27 мая 2003 года

Почему я никогда не убью Лимонова

анархист Иванов

От редакции: статья «Почему я никогда не убью Лимонова» была написана незадолго до его неожиданного освобождения, но несмотря на связанные с этим неточности, содержит интересный (а тем более своевременный) анализ дальнейшего развития НБП.

НБП… Нацболы. Национал-Большевистская Партия… А на фоне красного знамени с серпом-и-молотом в белом круге — Эдька. Эдька — лидер. Эдька — Вождь.

Такое впечатление создаётся (ей-богу!), что Березовский спонсирует не только КПРФ. Кто ж ещё смог так щедро оплатить эфирное время центральных телеканалов, затраченное на обсуждение «проблемы» возникновения, деятельности, да и вообще существования НБП? Ведь Жириновский-то за каждое своё появление на экране до сих пор регулярно платит. Но денег уже не хватает — расценки повысились. Лимонову же вообще сделали одолжение — посадили в тюрьму. Теперь он ещё и «народный страдалец». Посидит пару годиков и выйдет. А вот тех ребяток, которые за ним увязались и во имя мифической национальной идеи наделали всяких глупостей, ожидают сроки побольше. Но для них это — ерунда. Культ смерти в национал-большевистской партии развит донельзя. «Да, Смерть!», поэтому — жизнь за царя, тьфу, за вождя. Поэтому Эдичка так легко открестился от своих ребят с оружием: «Это не я, это — они». Вождь.

Когда Лимонов в семидесятых эмигрировал на Запад, московские диссиденты переспрашивали друг друга: «Лимонов? Уехал?!» и тут же заливались диким хохотом: «Ну понятно, люди-то уезжают… А этот пиздобол что там забыл?» Тем не менее откровенные признания советского интеллигента в сожительстве с двумя неграми сработали весьма продуктивно — Эдик стал «литературным талантом» с мировым именем. Конъюнктура-с…

С распадом СССР истории про негров перестали быть востребованными, и Лимонову просто необходимо было куда-то себя приложить. Съездил в Боснию. Видимо, это оказалось пострашнее, чем подставлять задницу неграм. Оказало влияние на психику. Вернулся на Родину. Увидел расстрелянный белый дом. Затусовался с Летовым, который сидел на ЛСД. Судя по всему, ради хохмы, да и чтобы устроить разрыв сердца Новодворской с её телегами про «красно-коричневых», они сшили на кухне знамя — красное. С белым кругом. И серпом-с-молотом. Помесь «коммунизма» а-ля Сталин и фашизма а-ля Гитлер. И вот они ходили, стебали московскую тусню, но на беду им попался Саша Дугин… Так они создали НБП. И никогда я не поверю, что их пикеты и «Лимонка» в 1994 не были хохмой. Но к ним потянулись люди. Эдик неожиданно понял, что теперь он ответственен за судьбу нескольких сотен человек, которым не скажешь, что всё это — хохма, революция закончилась, а сейчас — дискотека. И завертелось колесо. Может быть, именно в противоположность Летову, романтику гражданской войны, Лимонов призывал в 1996-м голосовать не за Зюганова, а за Ельцина. Почувствовав возможность воплощения летовского идеала в случае победы Зюганова, Эдик понял, что пиздеть гораздо легче, чем отвечать за базар.

Из всей «старой гвардии» в НБП, по-моему, остался только Эдик. Летова, Дугина, Цветкова, Медведевой там больше нет. Нет тех «метафизиков революции», которым так нравилось генерировать идеи и запускать в ряды той молодёжи, что голодна до социального протеста, но куда себя приложить — не знает. Закинув эклектичный невод из тамплиеров, Муссолини, сталинизма, эсеров и группового секса, они не стали дожидаться улова. Лимонов, ослеплённый собственным величием и общественной значимостью своего нонсенса, дождался. Но вслед за «метафизиками» пришли расчётливые прагматики, например, Толик Тишин. С 1998-го года он сделал себе неплохую карьеру — стал замом вождя. Теперь вождь в тюрьме Вождь — икона. Но не больше. В деятельности НБП Лимонов ровным счётом ни на что не влияет. Партия стала тем Франкенштейном, который из-под власти гения творца. Она живёт сама по себе. Даже «Лимонку» Эдик в тюрьме не читает. Не разрешают. Для интересующихся — сравните «Лимонку» 1998-го и 2003-го годов. Без комментариев Лимонов смешон, комичен, но в то же время жалок. Когда он выйдет из тюрьмы в 2005-м, у него будет несколько путей: либо смириться с происходящим и остаться иконой (внушающей трепет, но абсолютно безвредной), либо пойти наперекор и расколоть НБП (на две части как минимум), либо быть убитым партийной верхушкой где-нибудь на очередной «пасеке» (а ФСБ всё стерпит), либо самоубиться. Итого — четыре. Вряд ли больше.

Смерть Лимонова стала бы лучшим выходом для НБП. Лучшим, чем его заключение. Не зря национал-большевики так любят мертвецов. Мёртвый — значит герой. Молчаливый и строгий. Говорят, за героя другие. Мёртвый вождь — идеал.

Именно поэтому я никогда не убью Лимонова. Просто его достаточно поставить к стенке — и он обоссытся. У меня брезгливая жалость по отношению к этому человеку.

Я ненавижу НБП. Ненавижу за то, что паршивая кучка сопливых интеллектуалов, постебавшись в своё удовольствие, задурила мозги абсолютным бредом не самой худшей части российской молодёжи. Ненавижу за то, что эта молодёжь будет взъябывать изо всех сил для того, чтобы у стада сменились вожаки и охрана. Ненавижу за русский фашизм. Ненавижу за смерть. Ненавижу за Сталина, Берию и ГУЛаг. Не-на-ви-жу…

Поэтому пусть не радуются противники индивидуального террора. Взорвать типографию с тиражом «Лимонки» или московский бункер НБП (первая попытка была в 1997) — занятие стоящее. Убивать Лимонова — нет.

«Винтовка»
(издание инициативной группы участников А.Д.А.—
Ассоциации Движений Анархистов),
№1, лето 2003 года

Нет-Ленка

Елена Коренева

Глава 1. «Красота и наказание»

⟨…⟩ Казалось, что Париж населён только состоявшимися в искусстве людьми, любимцами публики, красивыми, знающими всё и вся. Более того,— что он их производит. Живущий в Париже режиссёр, философ или известный писатель — это вроде больше, чем другие режиссёры, философы, писатели. Это самые что ни на есть настоящие писатели-режиссёры-философы — они искушённее, мудрее, интеллектуальнее, внутренне свободнее, коли они состоялись в таком месте, как Париж! За парижанами тогда, в первый приезд, хотелось следить, как за иной породой живых существ — как едят, как веселятся, как обустраивают свои жилища. Особенно потрясала их способность существовать в своих одеждах, простых, конечно, дорогих, конечно, но всё равно в тряпках, кофтах, платьях, пиджаках. Поражало что-то неуловимое в манере, и казалось, что никогда нельзя будет это повторить, так как у нас крепостное право только в 1861-м году отменили, а у них уже суфражистки вовсю расходились. Кстати, в другой свой визит в Париж я-таки познакомилась с известным писателем и поэтом, правда, нашим соотечественником — Эдуардом Лимоновым. Поселившись в Париже и продолжив писать уже по-французски, он и там приобрёл известность. Это свидетельствует о масштабе его литературной личности — как и о масштабе всех живущих в Париже русских писателей. Будь же он популярен только в Америке или только в России — нам бы не хватало какого-то ещё авторитетного мнения.

Мой визит к Лимонову в Париже был по-своему запоминающимся событием. Я пришла к нему, чтобы передать что-то от Юрия Мамлеева (тоже русского писателя, жившего сначала в Америке, потом в Париже, а уже после вернувшегося в Москву). Нет, вру, Лимонова я встречала ещё в Корнельском университете, но это было мельком, так что не в счёт. А тут я приехала к нему на квартиру. Поднялась по винтовой скрипучей лестнице. Кажется, это был последний этаж, пятый или шестой. Дверь открыла его жена, Наталья Медведева. Она разговаривала басом и была очень внимательна и серьёзна. Мне предложили чаю. Вела разговор Наталья, а Эдуард молчал, только изредка бросал одну или две фразы, стоя у окна. Он был одет во всё чёрное. Впрочем, как и я. (Пару раз я поймала его взгляд, изучающий мою щиколотку, белевшую между чёрным ботинком и чёрной же брючиной. И тайно понадеялась, что она ему понравится, так как после прочтения его «Эдички» и стихов испытывала перед ним благоговейный трепет.) Когда мы заговорили о том, что на Западе ничего не происходит, а в Москве сейчас всё бурлит, Эдик с удовольствием подхватил беседу. Особенно он иронизировал (к моему негодованию) над обуржуазившимися французами, которые, с его точки зрения, ничем, кроме наполнения своего желудка, давно не озабочены. Чаепитие подошло к концу, и я собралась уходить. Наталья прошла в гостиную (где на стене висел портрет Дзержинского), а оттуда направилась в прихожую, ожидая, что я последую за ней к выходу. Я же поднялась с кресла и, прихватив чашки, ложки, всё, что лежало на столике, понесла в кухню. Увидев, как я собрала всю посуду и поставила в раковину, Наталья спросила, что это я делаю. Я осеклась, но быстро пошутила, мол, убираю со стола везде и у всех, чисто автоматический импульс после работы в ресторане. Кажется, моё чувство юмора оценили, судя по внезапному удивлению на лице хозяйки. На пороге она одарила меня долгим взглядом ясновидящей и тихим басом проговорила: «До свиданья, Лена, звоните, не пропадайте». Пока её рот артикулировал сиюминутное прощанье, глаза излучали сочувствие метафизического свойства, что-то вроде: «И ты, деточка, попалась…». Я тогда решила, что это очень серьёзная и глубоко чувствующая женщина, и что меня она неожиданно для себя самой приняла. А может, наоборот — я её приняла. С Эдиком в тот раз я почти и не разговаривала. Только потом как-то в Москве, столкнувшись с ним на вернисаже художника Юрия Купера, перебросилась парой фраз. «Опять в чёрном?» — задала я вопрос по существу. Впрочем, я тоже снова была в чёрном. Он сказал: «Я всегда в чёрном». Тогда я сострила: «Действительно, что остаётся человеку, кроме чёрного цвета и… стихов?» Он одобрительно кивнул, а я спросила: «Пишете?» «Сейчас это никому не нужно,— ответил Лимонов,— я занимаюсь другим». По моей формуле получалось, что он остался с одним лишь чёрным цветом. О том, что случилось потом,— о заключении Лимонова,— все знают. А теперь и о смерти Натальи в неполных 45 лет, заснувшей и не проснувшейся в своей московской квартире. Эх, Наташка, кто ж напишет про роман с алкоголем и восславит безумие бродячей жизни честного человека? Может, это в который раз сделает твой бывший муж Эдик? В тюремной камере он снова начал писать — без остановки. Так, может, его чёрный цвет означал просто поиск вдохновения, растраченного в столице гурманов сердца и желудка? Коварный город Париж, а вернее, коварно само желание приобщиться к его красоте. ⟨…⟩

Глава 7. Прогноз погоды

⟨…⟩ А между тем, всё лето жара в Москве. Духота. Гарью пахнет — тянет из Подмосковья. Там пожары. А в городе что-то бурят и копают. Теперь копают и бурят везде — и в Беляево, и на Тверской, и на Речном, и возле Дома кино, и на уже не Новом Арбате. Кто-то звонит по телефону, и на фоне голоса слышны звуки, доносящиеся из окна,— бурение. «Извини, только окно прикрою!» А через минуту: «Нет, не могу, душно, сейчас окно открою!» А также новости по телевизору: «Столкнулись самолёты», «жертвы», «родители», «представители авиакомпании…» и так далее. А наводнения? Европа поплыла и вместе с ней — вся её многовековая история, наша история… По телеку суды или приготовления к ним: Лимонов смотрит в кинокамеру, выйдя на время из тюремной камеры, седой, с отросшими волосами. Худой. «Боже, он уже год в Лефортово!» — доходит до меня, как, наверное, и до многих, смотрящих телевизор. Выключи телевизор — и забудешь об этом. Мне стыдно за то, что он там, и я не могу ничего сделать, только воскликнуть: «Боже!» Оправдываюсь тем, что читаю его «Книгу Воды». (А чем оправдаюсь перед шахтёрами и рыбаками?) ⟨…⟩

Глава 9. «Московские новости»

⟨…⟩ Обратила внимание — пятиминутка новостей вытесняет очередную сексуальную пятиминутку. Прямо как у Андрюшки в пьесе героиня говорит: «Какой тут секс? Тут не до секса! Какой тут секс — тут живой бы выбраться!»

Сводка текущих новостей. В Москве Пауло Коэльо. Его принимают как национального героя. Все — от членов правительства (его любит Элла Памфилова) до Никиты Михалкова. От Коэльо ждут прогноза на завтрашний день: как нам жить дальше? Видно, гарью и впрямь не просто так потянуло — нужны установки на дальнейшую жизнь. Причём всем — от домохозяек до уже упомянутых членов правительства. Этим летом все немного сдвинулись. Никаких осадков, и вот… Прокурор Устинов написал книгу, даёт пресс-конференцию на книжной ярмарке. А «Идущие вместе» пытаются засадить ещё кого-то из писателей-эпатажников. Наш Лимонов уже сидит, а ихнего бывшего заключённого Коэльо принимают на государственном уровне. Абсурд! Меня звали в ту передачу, в которой он был гостем. Я не пошла, потом смотрела её по телевизору. Пауло Коэльо долго слушал дифирамбы в его адрес через «переводчицу» Елену Хангу, а потом, уже почему-то без перевода, болтовню других гостей эфира. Затем вдруг встал и ушёл. «Вы нас покидаете?» — прокричали ему вслед. Он утвердительно кивнул и удалился. Мне закралось подозрение, что внутренним взором он увидел сидящего в это время в камере писателя Лимонова, склонившегося над тетрадкой в свете допотопной зелёной лампы. Я не читала Коэльо в количестве, достаточном, чтобы сказать, чем он мне помог. Но я знаю, что он помогает жить многим российским звёздам. Например, Лолите: «Прочитав «Алхимика», я стала по-другому смотреть на жизнь». Я хоть и не Коэльо, но мне кажется, я понимаю, почему он встал и ушёл. Врать, конечно, очень хочется, но в определенный момент славы — невозможно. Если б он был русским, его могли бы рано или поздно посадить в тюрьму. (Лимонов тоже уходил из эфира со скандалом. Но дайте Коэльо русский язык и несколько лет жизни в Москве для адаптации, и он снабдил бы свой уход парой хлёстких фраз.) От этой мысли смешно, хотя, по сути, должно быть страшно. ⟨…⟩

Елена Коренева
«Нет-Ленка: биографическая проза»
// Москва: ООО «Издательство Астрель» +
ООО «Издательство АСТ», 2004,
твёрдый переплёт + суперобложка, 416 стр., иллюстрации,
тираж: 15.000 экз.,
ISBN: 5-17-023064-8, ISBN: 5-271-08421-3,
размеры: 207⨉138⨉25 мм

Голос и свет, или СМОГ — самое молодое общество гениев

Владимир Алейников

Мой самиздат

⟨…⟩ Самиздат — самообслуживание: а что делать было? Сами как-то справлялись, не впервой. Сами печатали, сами оформляли сборники, свои и чужие. Достал текст, прочёл. Нужен — перепечатал. Целые библиотеки составлялись из машинописного самиздата. В шестидесятых ещё редкостью были переснятые на ксероксе тексты. Ксерокс вошёл в обиход позже.

⟨…⟩

Самиздат — самоотречение. И самоопределение. Самоотверженность. Самоотдача. Самооценка. Самопожертвование: немалой кровью окроплён сей алтарь.

Самиздат — самореклама, тогда, в глухие времена.

В этом преуспел, например, Эдик Лимонов. Перепечатку своих шести машинописных сборников он поставил на поток. Не справляясь сам, нанимал машинисток. Сборники появлялись кипами. Стоили они по пять рублей штука. Можно было покупать по отдельности, можно — оптом. Цена оптовая даже не подразумевалась, всё шло как штучный товар. Шесть сборников, весьма тощих из себя,— тридцать рублей. Шли они на ура. От желающих приобрести их отбою не было. Количество их росло и росло.

Сборники пестрели опечатками, ошибками, нередко текст был неразборчив. Но продукция есть продукция, своего поэта страна должна была знать. И будущий национальный герой, окончательно забросив шитьё брюк, перешёл на самиздатовский бизнес. Покупать лимоновские сборники специально приезжали из других городов. Почему-то они особенно котировались среди художников. Они представляли собой лакомый кусочек для любителей «клубнички»: смачных подробностей в лимоновских текстах было хоть отбавляй.

Думаю, общий тираж этих тонких, наспех, небрежно напечатанных сборников, этого, почему-то именуемого «собранием сочинений», пикантного и вместе с тем явно авангардного самиздатовского изделия, достигал нескольких тысяч.

А идея такого вот, с оплатой за приобретённые сборники, самиздата была, опять-таки — моей. Как-то в разговоре с Лимоновым высказал я эту идею — и забыл о ней. А Лимонов запомнил её, подхватил — и реализовал. ⟨…⟩

Голос и свет

⟨…⟩ Нам же, для обновления газеты, следовало придумать что-нибудь другое.

И меня осенило. Я предложил периодически публиковать на последней полосе произведения для детей. По воскресеньям, например. Среди моих знакомых было немало людей, пишущих для детей. Игорь Холин, Генрих Сапгир, Гена Цыферов, Овсей Дриз… Небось, все согласятся дать нам стихи и сказки для газеты. Идея моя всем понравилась. Даже редакторша её одобрила:

— Вот это как раз то, что надо!

Получено «добро» — надо действовать.

Я сказал Диме Савицкому:

— Давай напечатаем Лимонова. Я серьёзно говорю. Сам посуди — живёт человек в Москве на полулегальном положении. Шитьём брюк подрабатывает. Стихи пишет, но их не печатают и не будут печатать. Но мы Лимонова — напечатаем. И мы будем — первыми, кто его напечатает.

— Интересно!— Дима заинтересованно слушал меня.— Говори!

— Я уверен,— продолжил я свои рассуждения,— что Эдик сумеет писать стихи для детей. Дар у него такой. Нечто детское в нём есть, игровое, согласись. Наверняка он никогда для детей не писал. Но наверняка же и сумеет это сделать. Вот ты представь: пишет Эдик эти стихи и приносит их нам. А мы публикуем их в газете. И вскоре вся Москва читает напечатанные лимоновские стихи. Я уверен, что он хорошо напишет их.

— Давай звонить Эду!— загорелся Савицкий.

Я позвонил Лимонову. Вкратце объяснил ему, что от него требуется. Эдик секунду помедлил. Потом решительно сказал:

— Идёт! Сажусь писать.

Нам оставалось — только ждать.

Лимонов времени зря не терял. Не откладывая дела в долгий ящик, он сразу же сел за работу. И на удивление быстро с заданием справился. За один присест, набело, написал он ровно столько стихотворений для детей, чтобы заполнить полосу. Строк триста, наверное. И на следующий день принёс перепечатанные им на чешской машинке «Консул» тексты. Мне стихи понравились. В них было то лимоновское, полунаивное, полуребяческое, полуабсурдное, полужитейское, что являлось отличительной чертой тогдашних его писаний. Кроме того, стихи получились задорные, весёлые, игровые, с прибаутками, с восклицаниями, с междометиями, со скачкой на деревянной лошадке неведомо куда — и с прочим лёгким бредом, который придавал текстам Эдика странное обаяние.

Кричевский прочитал стихи и вначале хмыкнул, а потом крякнул, а после этого присвистнул и улыбнулся.

— Годится!— сказал он.— Пойдёт в номер.

Савицкий прочитал стихи и восхитился:

— Ну, Эд! Выдал ты тексты!

Пышноволосый, круглолицый, в очках, в хорошо сшитых им же брюках с аккуратно отглаженной стрелкой, вроде бы скромный, но с бесом в ребре, Эдик Лимонов сидел в редакции и радовался жизни, радовался некоторым изменениям в писательской своей судьбе:

— Надо же! Меня, Лимонова, печатать собираются! В Харькове узнают — не поверят. Надо выпить за такое дело!

— Пить будем потом!— сказал трезво глядящий на вещи Савицкий.— Вот когда выйдут твои стихи, когда увидим мы, что они напечатаны, тогда и выпьем!

— И то верно!— согласился Лимонов.— Подождём, что из этой затеи получится.

Лимоновские стихи для детей — вышли в свет! В следующее же воскресенье. Целая полоса была для них отведена. Кажется, Дима сочинил ещё и небольшую врезку о том, кто такой Лимонов. И рисунки, заставочки весёлые, в стиле иллюстраций к детским книжкам, были на полосе. Одним словом — событие.

В понедельник в редакцию пришёл радостный Лимонов. Мы вручили ему столько газет, сколько унесёт,— груду. Эдик прикинул, сколько дотащит, и потребовал ещё — на подарки знакомым. Дали ему штук сто газет и на подарки. Обременённый тюком с газетами, Эдик Лимонов, отныне автор самой крупной в Москве многотиражки, издаваемой большим тиражом и даже продающейся в газетных киосках, вышел из редакции на Бутырский вал.

Это была первая его публикация. Самая первая. И самая неожиданная. И, конечно, было ему всё это очень приятно. Перво-наперво он отправил номер газеты со своими стихами родителям, в Харьков. Пусть старики знают, что непутёвый сын их уже печатается! Потом ходил по Москве с заполненной газетами сумкой и как бы между прочим дарил, экземпляр за экземпляром, украшенную его стихами газету многочисленным своим знакомым. И, кто его знает,— может быть, именно тогда зародилась в его изобретательном, с сумасшедшинкой, с любовью к риску, творческом мозгу идея когда-нибудь издавать собственную газету? Не воплотилась ли она в нынешней его «Лимонке»?

Национальный герой был в ту пору на гребне своей популярности. Его везде привечали. Всем, никому не отказывая, шил он отличные брюки — и все ему охотно за них платили, поскольку шил он брюки со вкусом. Всем, куда только его ни звали, читал свои стихи. Его акции поднялись: человек издаётся!

Некий художник, считавший почему-то, что это именно он открыл Лимонова, ходил по гостям, держа всегда наготове газету с лимоновской публикацией,— и прямо с порога начинал читать оторопевшим людям задорные Эдиковы тексты, заводные, с явным, хоть и несколько харьковского, провинциального толка, но всё же французистым, авангардным, очевидным дадаизмом.

Жена Лимонова, Аня Рубинштейн, очень полная, с невероятно красивой головкой, приходя куда-нибудь и попивая кофеёк, скромно поднимала на присутствующих сияющие глаза и с гордостью говорила:

— Эд уже печатается!..

В общем, поспособствовал я укреплению лимоновской известности в белокаменной и за её пределами. Но как же мне было не поддержать друга? Как было хоть в чём-то ему реально не помочь? Всё я делал, как и всегда, искренне, от души, с самыми добрыми намерениями.

⟨…⟩

Вспоминаю, как навестили меня в том же семьдесят первом сразу трое моих друзей-приятелей — Игорь Холин, Генрих Сапгир и Эдик Лимонов. Холин с Сапгиром приехали, чтобы поддержать меня — морально поддержать.

Лимонов же приехал, как вскоре я понял, за компанию с Холиным и Сапгиром вроде бы тоже навестить друга, в предыдущие годы сделавшего для него немало добра, но на самом-то деле — с иной целью. Он был прекрасно одет. Шикарный светлый костюм великолепно сидел на нём. На ослепительно белой рубашке выделялся пышненький, пёстренький галстук-бабочка. Пышными, будто бы взбитыми, были и длинные, ухоженные, кудреватые волосы Эдиковы. На ногах у него сияли новые, дорогие, старательно начищенные туфли.

Эдик лихо открывал бутылки с пивом, сдувал пену, попивал янтарного цвета напиток и всем своим видом, всем поведением словно говорил мне, специально, нарочно, показывал, демонстрировал: вот, мол, какой я нынче, ухоженный, благополучный, довольный жизнью, судьбой, которая сделала новый виток и придала всему его существованию новый смысл. Эдик не забыл подчеркнуть, что теперь он всегда при деньгах, с нескрываемой радостью поведал мне, что он везде нарасхват, всё в гостях, у иностранцев, в посольствах. Везде его на ура принимают, и всем он читает стихи, по его словам, всех поголовно восхищающие и приводящие в трепет. Даже Костаки, послушав его, воскликнул: «Наконец-то я слышу настоящие стихи!» Так что игра его стоит свеч, он на коне, популярность его всё растёт, перспективы впереди — самые радужные. И жизнь вообще хорошая штука, если подходить к ней не абы как, а с должной практичностью, дабы выжать из неё всё возможное. Примерно к этому сводились его речи.

— Бог с тобой, Эдик!— спокойно сказал я ему.— Действительно, каждому своё. Живи как знаешь, как умеешь, как уж она, эта твоя новая, светская, широкая, праздничная жизнь у тебя складывается. На свою жизнь мне нечего жаловаться. Она сложится так, как суждено. Я — в своём движении к свету нахожусь. Только и всего. Понимай как хочешь. Для меня сейчас важно — именно это движение. Остальное — потом.

Но Лимонову хотелось выговориться.

Вначале он с таинственным видом, отозвав меня в сторонку, понизив голос и поглядывая по сторонам, чтобы не услышали другие, рассказал мне, что недавно его вызывали в органы. На Лубянку, понятное дело. На беседу. И так уж приняли, так уж душевно беседовали, что дальше некуда. Вежливые люди. Воспитанные. Внимательные. Образованные. Совершенно всё обо всех они знают. Ну и что с того, что они — кагэбэшники? Говорить-то с ними приятно. Интересно даже. Полезно. Встретили они Эдика ну прямо как старого знакомого. С уважением относились. С симпатией. Предлагали сотрудничать с ними. Для блага родины, для защиты её интересов. Почему бы вам, говорили ему чекисты, такому известному нынче поэту, но человеку с положением, прямо скажем, не очень-то устойчивым, даже шатким, которое нам никакого труда не составит вдруг усложнить, не пойти на сотрудничество с нами для вашего же спокойствия житейского, но и во имя интересов родины, разумеется, и это прежде всего. Но и собственная ваша жизнь как угодно сложиться может, и вы это понимаете, а мы многое можем, и помочь вам сумеем, и направить на верный путь, и поддержать всегда, если понадобится. Так что вы уж подумайте, хорошенько подумайте о нашем предложении, не случайно мы вызвали вас, именно вас, и не просто так именно с вами об этом сейчас говорим. Всё это очень серьёзно, а вы уж решайте.

Вот что рассказывал мне полушёпотом Эдик Лимонов. Зачем? Не знаю. Наверное, так было надо кому-то. Мне приходилось его слушать. Может, душу он надумал облегчить, всё сказав, как древние считали?

В ту пору Лимонов расстался со своей недавней, харьковской женой Аней Рубинштейн. Завёл новую жену — Елену. Манекенщицу, писавшую стихи. Бывшую супругу художника Щапова. Светскую даму, считавшуюся почему-то красавицей. Даму с большим самомнением, с большими претензиями, требованиями и замашками. Он упивался этой своей победой.

Поведал мне Лимонов, как происходило завоевание Елены.

Заранее договорившись о задуманной им акции с приятелем-врачом из больницы Склифосовского, он долго ждал Елену у двери её квартиры. Было поздно. Елена всё не приходила. Наконец она появилась, но не одна, а в сопровождении некоего популярного актёра, фамилию которого, из соображений тактичности, я называть не желаю. Удивилась присутствию Эдика на лестничной клетке. Пожав плечами, открыла дверь. Пригласила провожатого своего, а с ним и Эдика, в квартиру.

Там Лимонов сразу же объяснился с ней. Он потребовал взаимности — и сейчас же, вот здесь, да, прямо сейчас, не откладывая дела в долгий ящик. Он желал незамедлительно жениться на Елене. Видел её, и только её, в роли своей супруги. Вместе, вдвоём они горы свернут! Жениться! Быть вместе! Рядом! Сочетаться браком! Венчаться! Он так решил. Так и будет. Худая, намазанная, разрисованная, как японская кукла, в роскошном платье, разумеется, вся увешанная драгоценностями, ну прямо неземная и всё-таки такая близкая, почти доступная, Елена стояла посреди комнаты и недоумённо его слушала.

Эдик — требовал, Эдик — взывал, Эдик вёл речь на повышенных тонах. Ничего на Елену не действовало. Как стояла себе, вся разряженная, выкатив круглые птичьи глазки, так и стояла. Слушала, но не внимала призывам. Заклинания все лимоновские — как об стенку горох. Непробиваемая мадам. Почему она равнодушна к объяснению пылкому в беспредельной любви?

Тогда Лимонов эффектно выхватил из кармана припасённый нож, прицелился, размахнулся по-разбойничьи лихо и с маху всадил острое лезвие прямо в живот Елениной кошке. Брызнула кровь. Кошка завертелась юлой, заорала, сникла.

Раскрашенная Елена всплеснула худыми руками, завизжала, заголосила. Актёр-ухажёр не знал, что и делать. На всякий случай бочком, тишком стал он помаленьку подбираться к входной двери. И тут Лимонов с размаху полоснул себя ножом по руке, по венам. Кровища хлынула таким обильным ручьём, что это могло впечатлить даже каменное изваяние.

Бедный актёр в ужасе бежал.

Крови почему-то было так много, что, казалось, вскоре, уже совсем скоро, зальёт она всю квартиру…

Елена металась по квартире, бросалась то к двери, то к окнам, вопила, заламывала руки. Любящий, бледный, истекающий кровью Лимонов стоял, глядя Елене прямо в глаза. Наконец она догадалась вызвать «скорую помощь». Мгновенно приехала машина, в которой находился бывший в сговоре с Эдиком приятель-врач. Лимонова увезли в больницу Склифосовского и там быстро спасли.

Потрясение всем увиденным и пережитым было у Елены настолько велико, что она, буквально на следующий день, согласилась стать женой Лимонова. Только этого он и ждал. Он своего — добился.

Выслушал я этот рассказ без особого восторга.

— Зачем же ты кошку зарезал?— спросил я Эдика.

— Для дела,— спокойно ответил он.— Так всё получилось намного эффектнее!..

И я понял: он уже ни перед чем не остановится.

Когда-то он хотел стать вторым батькой Махно. Потом — национальным героем. Теперь — наверняка — он захочет покорить весь мир. И ещё, чего доброго — а, скорее всего, так оно и будет,— возьмёт да и уедет на Запад, любым способом — покорять мир.

Время вскоре показало, что так всё и случилось. Но кошку — даже для дела, даже для достижения пущего эффекта, даже для того, чтобы покорить сердце Елены, мнящейся ему, человеку с воображением, может быть, и прекрасной, и даже распрекрасной,— зарезал он зря.

У кошки четыре ноги
И один длинный хвост.
Ты трогать её не моги
За её малый рост!

Не напрасно так пела когда-то Таня Гаврилова в ресторане советским киношникам, выпив изрядно и преисполнившись любви к братьям нашим меньшим, особенно к кошке, олицетворявшей, наверное, саму нежность, доверчивость, кротость, а может, и душу ранимую. Пела Таня, взывая к людям. Пела — к совести их взывая. Но её не услышали люди в ресторане. Что им до кошки! Пела Таня — куда-то в пространство. Пела Таня — сквозь время. Пела, защищая душу живую. Но её не слышал Лимонов. Никого — никогда — нигде он не слышал. Пропускал призывы и плачи мимо ушей.

Не трожь душу живую! Не моги трогать кошку, Лимонов! Но именно с этой зарезанной кошки вся грядущая лимоновская одиссея и началась.

Каждому — своё.

⟨…⟩

Добрый пастырь

⟨…⟩ В семидесятом году сидели мы как-то втроём у меня — Ворошилов, я и Эдик Лимонов.

Лимонов с Ворошиловым были в крепком подпитии. И затеяли они разговор о том, кто кем быть желает.

— Хочу быть батькой Махно!— заявил, потряхивая пышными кудрями, Лимонов.— Ух, погулял бы я тогда! Ух, и натворил бы дел!

И он даже губами зачмокал, воображая, видимо, что бы он, превратившись в Махно, натворил.

Ворошилов покосился на Эдика с высоты своего роста. Потом хмыкнул. И заявил:

— А я хочу быть диктатором!— Потом подумал и поправился: — Нет, лучше — императором!— Потом ещё подумал и решительно сказал: — Нет, хочу быть просто самим собой!

И в этом был он весь: от мечтаний, нередко наивных, до той реальности, к той его человеческой, творческой яви, без которой он не мыслил себя и с которою сжился давно, в меру сил своих совершенствуя её и преображая, да ещё и неизменно отделяя всяческую тьму и мглу от света. ⟨…⟩

Владимир Алейников
«Голос и свет, или СМОГ —
самое молодое общество гениев»
/ серия: «XX век: лики, лица, личины»
// Москва: Издательский дом «Звонница-МГ», 2004,
твёрдый переплёт, 512 стр., иллюстрации,
ISBN: 978-5-88093-133-1,
размеры: 208⨉135⨉28 мм

Дегенератский фашизм:
Заметки о политической деятельности Эдуарда Лимонова

Александр Бурьяк

(Статья 2004 года со вставками 2007, 2009, 2015–2020 гг.)

Эдуард Лимонов

Эдуард Лимонов со товарищи по партии.
(Не знаю, чего это они так на меня уставились.)

* * *

«Мои книги нужно продавать как «бухло», как водку-косорыловку, а меня стараются продавать как пастеризованное приличное молоко».

Эд Лимонов в limonov-eduard.livejournal.com
(26.02.2019)

С Эдуардом Лимоновым есть та сложность, что он и воевал, и сидел в тюрьме за свои убеждения. Пусть не много, но всё-таки, чем сильно отличился от большинства других как бы лидеров русского национализма, пузырящихся нажратыми физиономиями. Если те, которые с нажратыми, занимались и занимаются по сути провокациями (подталкиванием других к опасным и ненужным действиям), то этот, можно сказать, шёл впереди, увлекая других за собой. Имущества и должностей не нажил. Этикетка «хорошо устроившееся говно», столь подходящая к очень многим известным деятелям, к Эдуарду Лимонову не пристаёт никак. Может, он и «говно», но никак не «хорошо устроившееся». Надо думать, он где-то не догрешил, не доподличал (ведь вряд ли же, наоборот, перестарался с этим — в России-то!).

* * *

Политические книжки Лимонова я когда-то чуть-чуть-таки почитывал — и находил в них новые существенные и весьма неглупые вещи. А неполитические книжки Лимонова я игнорировал, потому что не люблю матерщины — и плохо отношусь к писателям, которые до неё опускаются: к дешёвкам, зарабатывающим на потакании дурному в человеках.

Потом выпятилась НБП — Национал-большевистская партия. По-моему, тогда как раз стала сходить мода на РНЕ — национал-социалистическую организацию «Русское национальное единство».

НБП мне с самого её начала не понравилась — несмотря на то, что я в те времена был большим любителем политических конфликтов и, похоже, верил, что США — непреодолимо порочное государство, нацелившееся уничтожить в корыстных целях надежду мира — всегда невинно страдающую Россию. Чем именно не понравилась: показушностью, хулиганскими выходками сопляков, рассчитанными на привлечение внимания, нарываниями на мелкие репрессии. Когда какого-нибудь дурачка после его хулиганства сажали, Эдик проявлял о нём трогательную заботу. РНЕ-шники, правда, тоже хулиганили, но только в частном порядке: типа экспромтом дали кому-то в морду, не позаботившись даже о том, чтобы при этом присутствовали журналисты с телекамерами. В целом же РНЕ действовала серьёзно и основательно: ОТВЕТСТВЕННО.

* * *

Лимонова я почитываю не для того, чтобы стащить при случае идею или какой приём капания на мозги, а чтобы держать руку на пульсе: Лимонов у меня вроде референта по России, авангардизму и лево-правому экстремизму. Основной контингент читателей и поклонников Лимонова — гиперактивные стадные социально-необустроенные не особо умные индивиды, решающие свои психические проблемы посредством патриотства. Лимонов, кстати, не сам их себе формирует: в основном за него это делает российское государство, насаждающее в массах примитивизм и тупое имперство. Мой же контингент — умники, более-менее противопоставляющие себя деградирующему обществу; они худо-бедно обустроены, а обществом не довольны потому, что ни в государственной политике, ни в массовых устремлениях не видят положительной перспективы для страны, для человечества. Я на «лимоновцев» никоим образом не претендую: у меня с ними парадигмальная несовместимость, а исправлять людям их мыслительные парадигмы просто доводами лично я ещё не научился.

* * *

О военных подвигах Эдуарда в Боснии в начале 1990-х. Я думаю, он быстро разбрался, в какой гадюшник попал, стал чувствовать на себе нехорошие взгляды из-за того, что избегал участвовать (али не избегал?!) в изнасилованиях и этнических чистках, потому и ретировался оттуда поскорее, а о своих тамошних «открытиях» позже помалкивал в карьеристских целях.

* * *

Каких кровей Эдуард Вениаминович Савенко, я толком не знаю. Якобы русский. В принципе такое возможно, но карьеру он начинал скорее как прибабахнутый еврей, а не как русак, и первая сожительница его была явная еврейка.

Жён/сожительниц Лимонов менял не как перчатки, но тоже частовато: сменилось аж шесть. Изнашивались, наверное… Нашлись две со звериными фамилиями (Медведева, Волкова), но это, может быть, просто совпадение.

В эмиграцию Лимонов попал в 1974 г. якобы потому, что его туда выпер КГБ за отказ стать сексотом в диссидентском движении. Это называется: испугали ежа голым задом. Я хотел бы поверить, да не получается. По-моему, диссиденты в основном и мечтали о том, чтобы их вытолкали из СССР-а: иначе же простому человеку было никак не выбраться в большой страшный мир блистательных городов, капиталистического изобилия и всяких пикантных свобод.

* * *

Откуда Эдуард всё-таки взялся (limonov-eduard.livejournal.com, 06.09.2017):

«У меня отец был офицер, в МГБ служил, галифе с эмгэбэшным кантом…».

* * *

Эд Лимонов и евреи.

Гиперактивный Эдик «раскручивался» на очень разных вещах: на антисоветизме, авангардизме, эротизме, гомосексуализме, фашизме, приблизительном национал-социализме, либерал-демократизме, урапатриотизме, причём на этих поприщах он не ограничивался писаниной, а с кем-то контактировал, что-то организовывал, за что-то митинговал, сидел в тюрьме, даже, вроде, стрелял в людей немного. Чего Лимонов никогда не делал, так это не трогал тем, являющихся особо опасными в либерастическом обществе:

— не строчил «гадостей» про сексуальных извращенцев («голубых» и пр.), про дегенератов других разновидностей;

— не лез в проблемы межрасовых отношений.

Про «холокост» он что-то там некошерное одно время, говорят, высказывал, но потом прекратил это безобразие — и стал вдобавок держаться подальше от «еврейского вопроса» вообще.

Свою партию Лимонов позиционирует то так, то этак, лишь бы она держалась на плаву. Якобы она теперь чуть ли не антинацистская, хотя и с лозунгом «капитализм — дерьмо», и с поддержкой путинских аншлюсов.

С сайта http://www.isra.com (Алексей Осипов, статья «Лимонов — антисемит?», 29.04.2006), Лимонов:

«Уверяю вас, никогда я трагедию европейского и мирового еврейства не отрицал, никогда об этом не писал».

«Выступил против нас и главный раввин России Берл Лазар, а также представители Федерации еврейских общин России. Это особенно обидно. Вроде бы надо оправдываться, говоря, что я был женат в свое время на еврейке (первой женой Лимонова была Анна Рубинштейн.— А.О.), что многие мои друзья — евреи по национальности, ведь так же это обычно делается. Но это видится мне нелепым. Это бред! Выступил против нас и никогда не делавший это прежде мэр Москвы Юрий Лужков, сказав, что «следует прекратить деятельность национал-большевиков и скинхедов», тем самым поставив нас в один ряд со скинами».

«— Есть ли в списках вашей партии евреи?

— Мой ближайший помощник по партии — Владимир Либерман. Нужны комментарии? Я не коллекционирую национальности членов НБП, но евреев, поверьте мне, среди них очень много. И мусульмане есть. А наш темнокожий соратник Айо Бенес сидит в латвийской тюрьме. Он — сын русской женщины и нигерийца, руководитель отделения НБП в Резекне».

Но есть и другие показания. С сайта www.yoki.ru («Гербер ждет от антисемита Лимонова покаяния, «13.12.2005):

«Ветеран правозащитного движения и руководитель фонда «Холокост» Алла Гербер считает, что лидер национал-большевиков Эдуард Лимонов должен покаяться за те антисемитские высказывания, которые он неоднократно произносил за время своей бурной политической карьеры. Такое заявление госпожа Гербер сделала во время семинара «Гражданское общество против расизма, ксенофобии и неонацизма в РФ», организованного в Москве Бюро по правам человека и Московской хельсинкской группой.

Алла Гербер поддержала мнение другого очень авторитетного в кругах еврейской общественности человека Генри Резника, который на недавно прошедшем круглом столе «Фашизм в современной России» открыто назвал Эдуарда Лимонова «чистым бесом», втягивающим не удовлетворенную своим положением в жизни молодежь в опасные политические игры под откровенно националистическими, а порой и фашистскими лозунгами. «Не только я хорошо помню, как в 1994 году Лимонов в своем экстремизме дошел до того, что публично стал отрицать реальность Холокоста,— сказала уважаемая правозащитница.— Для Лимонова трагедия миллионов евреев, считающаяся одной из величайших катастроф в истории человечества, является небылицей. Именно такой точки зрения придерживаются неонацисты во всех странах мира. И хотя сейчас лидер национал-большевиков делает вид, что не помнит, что говорил гадкие вещи о Холокосте, никакого покаяния из его уст не прозвучало»».

Алла Цербер…

А Лимонов ей, похоже, внял.

Цимес не в том, что Лимонов теперь уклоняется от повторениядополнения антисемитских ужастиков, а в том, что он как то совсем уж обходится без критики еврейской стороны тысячелетних «тёрок», а ведь так не бывает, что одна из сторон права и безупречна абсолютно во всём и не способна улучшиться хоть в чём-нибудь. Впрочем, антисемитов он тоже не задевает. Ну критиковал бы хоть изредка — ради приличия, если не из озорства: чтобы показывать, что не боится трогать ЛЮБЫЕ значимые темы и что истина для него важнее многого прочего.

Из рассмотренного следует, что хотя у Лимонова бывают порывы к честности, для него всё же важнее удобство позиции: ему слишком сильно хочется быть востребованным, хорошо проплачиваемым за его bla-bla-bla. Разумеется, это проблема любого профессионального капальшика людям на мозги: надо ведь за что-то жить.

Если кратко определять политическое лицо позднего, «классического» Лимонова, оно будет выглядеть, наверное, так: авангарднутопедерастнутый россиянский национал-социалист, не заостряющийся на «еврейском вопросе», держащийся подальше от темы межрасовых отношений и вообще много с кем старающийся ладить, чтобы быть на плаву в качестве писателя и медиа-персонажа. Выразиться ещё короче, наверное, не получится: упустятся существенные нюансы.

* * *

О творческом методе Эда Лимонова: сначала влезть в какое-нибудь непотребство или организовать собственное, а потом написать книжку про то, КАК ТАМ ВСЁ БЫЛО.

* * *

О том, как Лимонов сидел. С сайта svpressa.ru:

«Я не просил о том, чтоб позволили сидеть одному, как сейчас просит Улюкаев, просто кого-то увезли в лагерь, ещё одного парня перевели в другую хату (камеру), я остался один случайно, но оказалось, сидеть одному удобно.

Однако по прошествии 21 дня пришёл замначальника тюрьмы и сказал: «Мы Вас, Эдуард Вениаминович, всё же переведём в другую хату, больше не можем вас одного содержать, внутренний распорядок и международную Женевскую конвенцию не можем нарушать. Поместим Вас к богатому парню, таможеннику. У него там холодильник есть, едой набитый, его хорошо греют (кормят, присылают передачи) с воли. Хоть отъешься, Вениаминыч, а то в Саратов приедешь, там скажут, что мы тебя в «Лефортово» голодом морили»».

И т.д.

Комментарий к этому на сайте www.yaplakal.com:

«Хрен блатной сидел, как в раю. На отдельно взятом курорте. Посидел бы, как все,— с мужиками да среди отморозков всяких, где кавказцы мазу держат. Да не в показательных Лефортове или Матросской тишине для избранных, а в обычном СИЗО в камере на сорок рыл. Сразу стал бы забитым чертом-шнырем, а если бы вспомнили его книгу, как он у негра член сосал, то и в петухи бы опустили».

А ещё Лимонов благодаря всяким ходатайствам вышел на свободу несколько раньше, чем люди, которых он вовлёк своей демагогией в весьма наказуемые дела: ему-то срок «скостили», а им — нет.

* * *

Дегенерат Непослушный и слабохарактерный Эдик с дурацкими представлениями о человеческих потребностях. Из эдикова собственного журнала http://limonov-eduard.livejournal.com (18.12.2016):

«Я вообще-то, признаюсь, боярышник пил. В глубокой молодости, потому что бедный был. Но не эту, ванно-очистительную жидкость, от которой в Иркутской области 76 человек уже погибли, но «настойку боярышника» — ту, что в аптеках в советское время продавали в бутылочках по 50 грамм. В 1968 году, чётко помню, пил, в период моей тесной дружбы с покойным художником Игорем Ворошиловым».

«А ещё раньше, в Харькове, ещё в 1961-ом, помню, мне бригадир нашей бригады монтажников-высотников стакан синего денатурата с белым черепом и костями на голубой этикетке налил. Я не мог отказать бригадиру, хотя мать меня предупреждала против денатурата, говорила — «ослепнешь!». Бригадир был мужик, в тюрьме за убийство сидел. Я жахнул, водой запил, потом ещё неделю икал как примус. Но не ослеп».

«Я и одеколон пил. Но всё это было в трудные периоды далёкой юности моей. И от бедности. Когда стал зарабатывать, пил уже более благородные напитки. Когда жил во Франции, пристрастился к вину».

* * *

Помимо принятия вовнутрь всякого спиртосодержащего непотребства, Э. Лимонов был неоднократно ловлен на защите курильщиков табака. Правда, сам он якобы не травится с 1981 года (но до той поры наверняка успел нагадить дымом и окурками немало — и, может быть, даже что-нибудь по-крупному поджечь). Вот пример его филиппики за право курильщиков вредить себе и другим (limonov-eduard. livejournal.com, 11.05.2016):

«Снова подымается свистопляска вокруг сигарет. Теперь предлагают сделать их все под одной обложкой (то-есть упаковкой) цвета табачного листа и ещё увеличить шрифт, оповещающей о СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ курения.

Дорогие сограждане, хочу напомнить, что существо под названием человек, не является собственностью государства.

ЧЕЛОВЕК — суть суверенное творение Господа, венец творения. И это он создал, в том числе и государство, а не наоборот.

Поэтому диктовать ему, что ему пить, курить и желать, не ваше собачье дело.

В последние годы делается немало пакостей и извращений здравого смысла под прикрытием детей. Якобы детей нужно оградить, следует перечень, при прочтении которого понимаешь, что детей стремятся оградить от жизни.

Помимо этого, а чаще всего вместо этого, они насильственно ограничивают права взрослых.

Постепенно нашу жизнь, жизнь взрослых переделали в жизнь детей, не детей оградили, а нас забили в какие-то незримые ящики, которые хуже всякой тюрьмы.

Дети не должны курить, так и работайте по воспитанию детей (столетиями этим довольно успешно занимались мамы и бабушки),но нет, от курения отучают взрослых. Стращая их надписями, повышая до небес цены, закрывая магазины. (А Кастро курит как бешеный сигары свои, и живее всех живых!)

Дети не должны читать взрослые книги (они всё равно всегда читали и будут это делать ), и все наши книги изуродовали глупыми надписями +18, +16 там…

Наши потомки будут смеяться над нами как над идиотами.

Только доктор, врач может прописать гражданину — чтоб он не курил и не пил. А можно доктору ещё и не поверить.

Какие были прекрасные увлекательные упаковки у сигарет, помните: ковбои, матросы, какая была насыщенная взрослая прекрасная жизнь у нас с вами до того, как за нас взялись эти ханжи и в полном смысле слова, угнетатели. Как отлично было закурить, поджидая красотку в обтягивающей юбке».

Заметим: слов много, но ни одного разумного довода. Чтобы толкать такую дешёвую демагогию, надо быть бесстыдным манипулянтом, в лучшем случае дураком. Понимать лимоновское тра-та-та можно так: выковывать русских сверхчеловеков Эдик не хочет, а хочет нравиться своему «электорату», основному контингенту своих читателей — разболтанному и не шибко головастому, а вдобавок заботится о людских резервах для своей партии. Ему для неё нужен расходный материал: абсурдизированные придурки, беспечно относящиеся к собственному здоровью и собственной безопасности. А партия ему нужна для самоутверждения и для заработка, а не для светлого будущего (с курильщиками оно невозможно: будут ведь доставать вонью и лесными пожарами, не говоря уже об остальном).

Иногда у Лимонова бывают толковые фрагментики, но когда наталкиваешься на вещи типа вышеприведенной, становится видно даже без протирания глаз: дегенерация, деструкция, чрезмерные эмоции, абсурдизм, экстремистское позёрство за деньги. Разумное у него получается только там, где не наступлено на любимые мозоли и где ничего не надо для роли авангардиста-националиста — недоделанного нацика.

* * *

Подробнее об удовольствии от курения. Заочный мизантропский ответ защитникам прав любителей нечаянно сжигать чужие сараи и другое имущество.

Удовольствие от курения — это собачья чушь для слабовольных и умственно недостаточных: текущее удовольствие от курения многократно перекрывается последующими мучениями, так что в результате получается очень большой минус.

Курильщик…

— меньше живёт (= имеет меньше лет на полезные удовольствия);

— в каждые сутки слегка сокращает себе время, которое можно тратить на приятное, но безвредное;

— раньше стареет (= облезает, теряет либидо);

— чаще и тяжелее болеет;

— вызывает неприязнь окружающих нормальных людей;

— эпизодически нарывается на конфликты и, возможно, иногда даже получает по голове за своё курение;

— котируется многими некурящими как второсортный беспокойный индивид и может из-за этого, к примеру, не получить хорошей работы или остаться без внимания симпатичной толковой женщины;

— в глубине душонки сознаёт свою неполноценность;

— больше тратится (на курево и лекарства), а это, случается, напрягает, пусть и не каждого;

— иногда вынужден клянчить табачное и/или поджигательное изделие, а это унизительно;

— страдает, когда курить хочется, но нет возможности;

— нарывается на большие неприятности в случае нечаянного поджога чего-нибудь (к примеру, сгорает заживо) или выдачи себя дымом в разведке (к примеру, замучивается врагами насмерть);

— случается, умирает не просто так, а из-за рака (более вероятного, чем у некурящих), то есть, корчась от боли и умоляя дать ему быстродействующего яду и побольше.

В общем, удовольствие от курения — это когда не хватает ума и культуры для получения удовольствий от полезных вещей или когда эти вещи становятся недоступными из-за того, что организм испорчен курением.

О праве курильщика самостоятельно распоряжаться своим организмом. Курение — это далеко не частное дело курильщика, потому что он…

— причиняет неприятности нормальным окружающим людям и подтравливает их;

— являет собой дополнительную угрозу для окружающих и для того, что они ценят (потому что может вызвать пожар или взрыв, к примеру);

— показывает дурной пример чужим детям;

— вызывает дополнительный расход природных ресурсов в условиях нарастающих проблем природопользования;

— представляет собой менее надёжный и в среднем менее производительный элемент социальной системы;

— чаще пользуется как бы бесплатной медициной если она есть;

— своей слабостью позорит нацию и ободряет её врагов, если они есть (а у нации курильщиков они есть наверняка: не потому, что она раздражает курением, а потому что она недостаточно рациональна, чтобы мирно устраивать свои дела).

Непонимание этого говорит о зауженности интеллектуального горизонта.

Как с научно-мизантропической, так и с модералистической точки зрения, курильщик — это однозначно и существенно неполноценный индивид, не совместимый со светлым будущим, не пролезающий через бутылочное горлышко естественного отбора, а главное, мешающий пролезать через него другим. Глобальную катастрофу природопользования готовят в основном курильщики — если не сжиганием лесов, то своей общей недостаточной разумностью.

Курение облегчает контакты с людьми («давай закурим, товарищ, по одной»), но с людьми неполноценными, тогда как с полноценными оно контакты, наоборот, затрудняет.

Курение как стимулятор мозговой активности бывает полезно только для курильщиков, потому что у некурящих мозги работают на хорошем уровне и без этого. И курение не усиливает мозговую активность в целом, а только колеблет её. И хорошо если при этом не опускает её среднего уровня. Кстати, зелёный чай в умеренных дозах — тоже стимулятор мозговой активности, только, в отличие от табака, он уменьшает вероятность рака, а не увеличивает её.

Среди прочего, курильщик — это неудачник: у него не получается обеспечивать себе высокий уровень удовольствий посредством здоровых занятий, и он ВЫНУЖДЕН прибегать к заменителям, иначе рискует впасть в депрессию и суицидальное настроение.

В физиологическом аспекте удовольствие — это награда за полезное. Такова задумка природы. Курильщик, получающий своё эрзацудовольствие с вредными последствиями, ослабляет себе стимул для стремления к удовольствиям полезным и поэтому дополнительно пренебрегает нужными для организма — и для общества — вещами. В этой частичной утрате стимула, в дестимуляции,— ещё один неявный вред курения (может быть, даже основной).

На всякий случай. Я более-менее толерантно отношусь к людям с недостатками (нам без слабостей всё равно никак): меня раздражают только индивиды, старающиеся выдавать недостатки за разновидности нормы вместо того, чтобы бороться с ними — или хотя бы с предпосылками их появления и сохранения. Если же человек признаёт, что порочен, и сражается с этим (пусть и по большей части безуспешно), а вдобавок самоотверженно поддерживает чужие начинания, направленные против пороков, причём не в последнюю очередь таких, какие есть у него самого, то он мизантропу почти что друг, товарищ и меньший брат.

Кстати, некурящее государство существует. Это ИГИЛ. Оно, имея горстку бойцов, мочалит в хвост и гриву ДВЕ ВООРУЖЁННЫЕ ДО ЗУБОВ КОАЛИЦИИ. Погибнет, да, но не сдастся. Если бы Россия стала некурящим государством, всё действительно нужное ей было бы добыто / достигнуто ещё на пути к этому.

* * *

Пещерно-свежий Эдик Лимонов и уничтожение России.

Зацепило следующее мусоление Лимоновым «мюнхенского» сценария для Украины (http://limonov-eduard.livejournal.com, 22.02.2017):

«Европейский союз слабеет, Соединённые Штаты Америки слабеют и становятся менее привлекательны для восточноевропейских стран, в то время как Россия сможет предложить Польше, Венгрии, Румынии и Словакии возврат их удерживаемых сейчас в качестве колоний обширных территорий. К примеру, Украина удерживает четыре исконно польских области с таким великим польским городом, как Львов.

Под дипломатическим натиском пяти соседей Украина будет вынуждена отказаться от колоний. Самой Украине останутся действительно украинские области, их приблизительно девять, и Украина станет среднего размера европейским государством. Вынужденно мирным, агрессия уйдёт с потерей колоний.

А пока создаётся такой союз восточноевропейских государств (для предъявления территориальных претензий к Украине), можно начать обустраивать пока временную границу ДНР и ЛНР с Украиной, вкапывать пограничные столбы по мере возможности. Это будет временная граница».

Идейка, конечно, не лимоновская: я где-то уже даже цветную карту делёжа видел. Напомним себе, что какой бы ни была Украина, она тихо делала свои внутренние революции, а вне своей законно доставшейся после распада СССР территории никого особо не трогала — и даже не угрожала тронуть.

Пропагандема о возможном разделе Украины имеет, разумеется, попсовый, быдлоориентированный характер: чтобы чмошьё «поприкалывалось». Для трындёжа, для оскорбления хохлов и для возбуждения злорадства у российских импернутых дурачков это сойдёт, а на практике ничто такое заведомо не покатит, поскольку Европа реально перестала вожделеть по поводу чужих территорий (теперь в моде другие точки роста).

Конечно, ребятам с мышлением, близким к пещерному, трудно понять, что некоторые таки доразвились до понимания того, что выгоднее жить без экспансий, войн, взаимных оскорблений народов: тогда нет нужды тратиться на восстановление памятников архитектуры, вытирание кровавых соплей всяким беженцам, содержание инвалидов войны и проведение Парадов Победы.

А вот Лимонова понять с большего можно: старый перец прыщ кормится с трындёжа, поэтому он не СТАРАЕТСЯ даже, а и вовсе ВЫНУЖДЕН трындеть позабористее — и на самые завлекательные темы.

Вообще, полагаю, что весь эдиков антилиберастический «консерватизм» идёт не от души и не от возраста, а от желудочных позывов.

Далее, мне как-то вдруг — бум — и открылось, что разваливание России — это на самом деле задача не такая уж сложная и дорогостоящая, а всего лишь не интересная тем, кто способны профинансировать её решение. Материальные средства на разваливание есть, но не хватает пассионарности и интеллектуальности. А России, в свою очередь, НЕ ХВАТАЕТ ТОГО ЖЕ САМОГО на строительство приличной империи и на ведение здравой глобальной политики на пользу всем. Из-за указанных дефицитов теперешние разборки России с соседями выглядят как драка старых одышливых бздунов, никогда не проходивших боевой подготовки.

Держать Россию несколько дистанцированно и в черноватом теле — это да, в этом интерес, наверное, есть. И, кстати, трудно сказать, что первичнее — специфический россиянский менталитет или неприязнь к нему. Скорее всего, оба феномена развивались параллельно и во взаимосвязи.

Итак, раскраиваем мысленно Россию по аналогии с раскраиванием путиноидами Украины. Часть кусков достанется соседям (сменит, так сказать, коллектив), часть получит самостоятельность в рамках глобального братства народов.

Конкретнее, Краснодарский и Ставропольский края отходят вместе с Крымом к Украине.

Ленинградская область и Карелия — Великой Чухонии (Финляндии с Эстонией: они между собой, может, как-нибудь разберутся).

Калмыкия, Бурятия и Тува достанутся Великой Монголии.

Курилы вернутся к Японии, разумеется.

Калининградская область — известно кому.

На Северном Кавказе делаем Кавказию.

Ещё будут такие страны: Великая Татария, Предуралия, Уралия, Сибирское ханство, Якутия, Заполярия, Чукотка, Камчатка (если ещё найдутся камчадалы).

(Кстати, я бы, может, согласился поработать на должности приглашённого сибирского хана: а что тут такого?!)

Мы, белорусы, возьмём себе Смоленскую, Псковскую, Новгородскую и… Московскую область — как ближайшие политические наследники тамошних когдатошних славяно-балтов. Плюс в 1612-м наши предки таки уже брали Москву и потом даже чуть-чуть в ней сидели. И в 1812-м они были там с Наполеоном (правда, многих до того мобилизовали в русскую армию, хорошо себя показавшую в Смоленске и под Бородино).

А что всё-таки останется так называемым русским? Даже не знаю: если смотреть с жёстким историческим прищуром, то самый напрашивающийся ответ — НИЧЕГО. Потому что при большом желании можно ВСЁ разбросать по «прежним владельцам». А «прежний владелец» совсем уж вроде как русской России — якобы не существовавшая Киевская Русь.

Короче, если говорить о разделах-переделах, то чья бы коровка ни мычала, русской при этом лучше тихо топать в угол коровника и там делать вид, что увлечена пережёвыванием пищи. Потому что Россия — наверное, самая подходящая для перекроя страна. Если задуматься, кого бы перекроить, она приходит на ум первой. А она ведь не только самая подходящая, но вдобавок до чёртиков надоевшая всем соседям своими горе-имперскими инициативами.

Для раздела России можно указать кучу весьма приличных оснований, способных впечатлить массовые умы:

— защита населения от огромной чиновничьей иерархии: когда иерархия пониже, вожди находятся ближе к народу (опасливее воруют и т.д.);

— расширение возможностей развития: каждый осколок сможет попробовать свой вариант, и будет выше шанс натолкнуться на что-то общезначимое дельное; вообще, в многообразии — сила;

— коренизация политики: большее число этносов сможет попробовать жить своим умом, какой бы он ни был;

— территории, не получившие самостоятельности, а отошедшие к другим государствам, дадут этим государствам дополнительные ресурсы для более размашистых общеполезных инициатив.

Можно допустить, что Россию где-то и хотят раскроить таким вот (см. выше) приблизительно образом и даже тайно выделили на это какие-то средства, но, наверное, не самым лучшим раскройщикам, и те вместо раскроя занимаются больше «распилом», потому что отчётливо видно, что по-настоящему, полномасштабно, разделочная деятельность в отношении России НЕ ВЕДЁТСЯ. А если какие-то фантазийные разделыватели где-то трещат на манер Лимонова, это просто пускание словесных ветров в частных целях.

Про (термо)ядерное оружие России, которое якобы фактор, препятствующий её раскрою. В качестве противораскройного фактора оно — почти ничто: как не помешало распаду СССР, так не помешает и распаду России. Сама себя она ведь бомбить не будет.

Настоящий раздел, если до такового дойдёт, должен сначала произойти в умах, на концептуальном уровне, причём так, чтобы очень большая часть россиян склонилась к выводу, что таки да, делиться на части надо. Россия в концептуальном отношении очень уязвима — приблизительно в такой же степени как когдатошний СССР. Поэтому если на Западе возобладает мнение, что для всеобщей безопасности Россию надо ещё немного подробить, иначе она на путь мирного саморазвития, наверное, не перейдёт, задача отнюдь не будет выглядеть безнадёжной. При надлежащей постановке дела россияне будут кроить свою страну на куски САМИ — и сами проситься целыми областями под патронаж соседей. Но предварительно, конечно же, соседи должны быть подтянуты до такого уровня качества, чтобы хотелось к ним присовокупиться. А для этого нужны в первую очередь «маленькие серые клеточки» (little grey cells), но в оч-ч-чень большом количестве.

Человечество уже начинает задыхаться от усугубляющихся глобальных проблем: деинтеллектуализации, абсурдизации, перенаселения, иммиграции, ухудшения качества окружающей среды и т.д. Совокупных человечьих мозжишек даже на имеющиеся проблемы явно не хватает. Так нет же, какие-то чмошники подбрасывают сложности ещё: Крым, Лугандон, разрушение Украины… Ребятки, да как ни разделяйтесь вы на государства и как ни кучкуйтесь потом в империи, наладить толком жизнь для большинства людей вы не сможете, потому что не с вашими интеллектишками этим заниматься. Если бы вы действительно соображали на том уровне качества, какого требуют обстоятельства, вы бы до перекройки границ и до всяких боданий не опускались, а сразу и занимались бы тем конструктивом, заниматься которым вам якобы мешает неправильное расположение границ.

Светлое будущее может быть только глобальным: планетка слишком маленькая и со слишком напряжённой природопользовательской и пр. ситуацией, чтобы можно было выстраивать на ней устойчивые национальные или семейные счастья.

Прорываться в это общее светлое будущее можно разными путями: с такими-то странами-лидерами или с этакими. Можно с Россией во главе, а можно и без России совсем (конечно, в самом крайнем случае) — если она не только не захочет лидерствовать в добрых делах, но ещё и будет существенно вставлять палки в колёса другим. Главное ведь — не государственные оболочки, а люди. Должно быть хорошо людям, а средства достижения этого — в том числе государственные оболочки — могут быть разными.

Теперешней кремляди лимоновский антиукрский пропагандистский понос наверняка очень выгоден. И Эдик наверняка уверен, что его не заставят отвечать за «гнилой базар», разве что хохлы пришлют диверсанта с… эээ… широкими полномочиями.

Итого Эдик — путиноидский тявкальщик-провокатор, воображающий себя властителем думок и стригущий «бабло» со своего вструйного вербального экстремизма. Отыгрывальщик роли в государственном пропагандистском спектакле для дураков. Этакий концептуальный пацан, задирающий чужих плечистых мужиков в убеждении, что он-то покрасуется, а они до него не снизойдут c поджопниками или что свои мужики за него, если что, вступятся.

(Кстати, вполне можно быть провокатором, не заключая договорённости с властями — письменной или устной — а «по факту»: ты провоцируешь дурачков, как нужно властям, а власти тебя прессуют умеренно, больше для создания тебе эффектного борцунского имиджа — нужного и тебе, и властям. Государство тебе не платит, зато закрывает глаза на то, как ты зарабатываешь, пользуясь своим имиджем.)

Хотите восстанавливать/расширять Российскую Империю? Да Аллах вам в помощь: предложите ИНТЕРЕСНЫЙ имперский план, а мы его тщательно рассмотрим. Если он нам понравится, то мы его подхватим и даже сделаем своим: запишемся в путинские российские имперцы. А если у вас нет плана, который интересен ДЛЯ НАС, а не только для вас, то не пошли бы вы, что ли, подальше?

А то попросите нас такой план для вас разработать, если сами не можете. И хорошо заплатите. Только, извините уж, он скорее всего будет предусматривать отодвигание от дел довольно многих ныне популярных индивидов, которые не только сами эффективно имперствовать не способны, но вдобавок мешают это делать другим. Кстати, я даже не Путина имею в виду: он-то как раз, может, и подошёл бы — под надлежащим концептуальным руководством, конечно.

* * *

Эдуард Лимонов как политическая шавка.

К сожалению, вот почти каждому знакомая ситуация: собачка, заходясь лаем, рвётся на вас с поводка, а у самой здоровьица — на один поджопник (но только на хороший: чтобы летела над землёй метра полтора, пусть и низко). Цимес для собачки — в том, что с поводка ей всё равно не сорваться, до вас не добежать, так что не будет и поджопника (или помордника: уж куда попадёте ногой), а отвести душонку в угрозах и оскорблениях с безопасного расстояния можно вполне. Она с хозяином — как бы стая, а вы один, в основном отсюда её наглость. И собачка надеется, что в крайнем случае хозяин её защитит. А то, может, она знает по опыту, что устраивать расправу над хозяином за её хамство вы не будете, хотя и надо бы.

В качестве такой шумной собачки в российском информационном пространстве повадился выступать наш потёртый, но неуёмный Эдуард. Его любимые субъекты для облаивания — США, Евросоюз, Запад в целом и Дональд свет Трамп в частности.

Вот выражения, которые Лимонов применяет:

«Я как-то на одной из встреч с народом продекларировал что моё кредо — и я желаю чтоб оно было политикой моей страны — это строки из Высоцкого: «…И не вступая в спор, окурок выплюнул, и выстрелил в упор…»» (13.04.2018)

«Америку нужно победить у неё дома. Там она не будет знать что делать. Она привыкла что её защищают океаны. Но для современного фантастического вооружения океаны преодолеваются со скоростью мысли. Берегись, старый Трамп! Мне сказали что твоя смерть вчера проснулась». (12.04.2018)

Я не думаю, что стань вдруг Лимонов президентом России, он бы действовал в этом духе: совсем из ума он, вроде, ещё не выжил. Но вот упустить возможность безответственно потявкать себе и своим «хомячкам» в удовольствие — это выше его позёрских сил. Банде Команде Путина от лимоновских и т.п. «грозных рыков» есть та польза, что на их фоне она — почти что образец умеренности и дипломатичности.

* * *

Эдичка Лимонов как совратитель несовершеннолетних. Из «журнала» limonov-eduard.livejournal.com (23.12.2018):

«Это Летов привёл а партию безбашенное поколение панков, исколотых грубыми самопальными тату, разивших паленой водкой и щеголявших зелеными ирокезами. Сейчас их нет, исчезли с лица Земли. Язык не поворачивается сказать что «на смену им», нет не так, «вместо них» скорее, даже не так, на освободившуюся историческую сцену вышли пока тихие, но я подозреваю, яростные (в тихом омуте черти водятся) пацаны и девочки III-го тысячелетия. Если панки были дети советских родителей, то тихушники III-го миллениума — уже дети обывателя, а обыватель есть у нас никто иной как мелкая буржуазия. Дети буржуазии присматриваются, куда им бросится, и ясно, что не к власти они бросятся. Им по возрасту ненормально к власти броситься. Тем более что власть в России антимолодёжная, боровы с пузами».

«При этом уточню, что поколение сильно помолодело. По возрасту это школьники, поскольку в III-ем тысячелетии студенчество — уже гнусные обыватели и ожидать от них озабоченных спариванием и карьерой (Да-да, уже карьерой!) тяги к светлым идеалам не приходится. Потому революционный класс сегодня — это школьники.

Панков нет, а бунтовать кому-то надо. Ибо бунт — это благородство нации. Без бунтарей народ существовать не может.

Эксперты (это самые несведущие люди, заверяю вас) утверждают сегодня, что никто в России не занимался молодёжью. Я занимался. Была создана молодёжная и массовая партия — НБП. За то её и запретили даже раньше, чем мусульманские экстремистские организации. Десятки тысяч пацанов и девушек прошли через НБП.

Причина того, что мы временно заглохли, состоит в том, что у нас иссякли людские резервы. Нет панков. Кто погиб, найденный мёртвым на улицах больших городов ⟨…⟩, забит бейсбольными битами ментов ⟨…⟩, кто погиб ⟨…⟩ в приморских партизанах, застреленный ментами в Уссурийске, кто погиб в Донбассе или в Сирии. ⟨…⟩ Нет этих ребят. 17 человек — партия мёртвых. Большинство панков победили всё жетрадиционные ценности — семья. Ну, и возраст.

Назрела, таким образом и требует решения проблема омоложения партии.

«Другая Россия» выступила с предложением понизить возраст зрелости до 14 лет.

В 14 лет мы предлагаем выпустить молодёжь из этих тюрем для подростков,— из школ, и дать вместе с паспортом право участвовать в выборах, право на работу и право вступать в брак.

Совершенно ясно что власть принятия такого промолодёжного проекта не допустит. Но пусть он будет вашим знаменем в борьбе за быстро протекающую жизнь.

Это единственное промолодёжное предложение в России.

⟨…⟩

Дадим власть в партии пацанам. Пусть что хотят, то и творят. Они найдут дорогу. Часть Исполнительного комитета партии уже совсем молодые люди, кому-то нет и двадцати. Посмотрите на групповую фотографию с сентябрьского съезда партии. Мы — самая молодёжная партия в мире».

(Часть запятых в этом тексте — гуманитарная помощь от моих щедрот.)

Я это по простоте своей понимаю так: Эдвард желает держаться на плаву любой ценой (а то ведь нечем будет тешить самолюбие, да и спрос на трескучие книжки упадёт). Если охмурять своей чушью ему удаётся только малолеток, значит, будет обрабатывать их: подкрадываться к ним через интернет и на улице. То, что кто-то из эдичковой «партии» сел за решётку или даже погиб за его глупости,— хорошо: «партия» от этого выглядит круче, и юным страдальцам от чувства собственной неполноценности больше радость от пребывания в ней.

Эдвард объявляет охоту на недосмотренных подростков, у которых что-то в жизни не ладится. То есть, родителям в наше время надо усиленно бдеть не только по поводу табака, алкоголя, наркотиков, игровой зависимости, интернет-зависимости, педерастии, сатанизма, дегенератской музыки, тоталитарных сект, но ещё и по поводу этого неуёмного кровососа с вывихнутыми мозгами, воображающего себя бунтарём и спасителем России от хохлов и американцев (а надо ведь от дураков и сволочи).

По-моему, следует быть тем ещё дерьмом, чтобы спокойно определять чужую незрелую поросль из своего же общества в расходный материал, на полив «древа свободы».

Навязчивая идейка свихивающегося старичка о снижении «возраста зрелости» до 14 лет — это не ошибка философа, а концептуальная отмазка ломанию едва начатых жизней. Тут, между прочим, даже в довольно зрелом возрасте раз за разом обнаруживаешь, что неправильно понимал некоторые весьма важные вещи и жил местами не так, как надо бы.

* * *

У Лимонова по поводу нобелевской лауреатки-некрофилки — некой С. Алексиевич (см. http://limonov-eduard.livejournal.com, 24.06.2017):

«Нобелевская премия избавила её от предохранителя, от необходимости скрывать свою отрицательность, развязала ей её скверный язык и открыла чёрную душу, которая воняет. Нобелевская дала ей уверенность не стесняться того, что она дрянь».

Это в связи с интервью, которое выдурил у бедной старушки пропутинский журналюга С. Гуркин и пристроил без её разрешения на подрывном «антилимитрофском» сайте regnum.ru. Вот хотел я похвалить в очередной раз Эдуарда, а не получилось. Потому что это интервью я таки почитал потом тоже — и не нашёл там ничего, за что можно обозвать человека дрянью. За что-то другое — можно, а за то, что там,— нет, потому как почти всё — по делу и правда. Такое случается даже у дураков и негодяев, чего уж там. Мне защищать эту дамочку нет резона, а вот за правду вступиться хотя бы иногда — почему бы и нет?

В указанном интервью Алексиевич, можно сказать, не дрянь, а лишь довольно плоско радеет за расплывчатую вредноватую свободу, демонстрирует необоснованное негативное отношение к Трампу нашему, к Дональду, и тепло отзывается о российских личностях, являющихся на мой взгляд, довольно-таки чмошными. Впрочем, надо делать некоторую скидку на то, что это ведь не тщательно обдуманная статья самой Алексиевич, а только её интервью, редактированное не особо дружелюбно настроенным журналистом.

Итак, недурственное у Алексиевич:

«Какая-то часть людей живет сознательно, способна себя защитить, способна понимать, что происходит вокруг. А большинство людей просто несет потоком, и они живут в банальности».

«…мы сейчас находимся в таком состоянии, когда общество потеряло ориентиры. И поскольку мы — страна войн и революций, и, главное, у нас культура войны и революций, то любая историческая неудача (типа перестройки, когда мы рванулись, хотели быть как все) — как только случилась неудача, поскольку общество было не готово к этому, куда мы вернулись? Мы вернулись в то, что мы знаем. В военное, милитаристское состояние. Это наше нормальное состояние».

«Порошенко и другие — не фашисты. Вы понимаете, они хотят отделиться от России, пойти в Европу. Это есть и в Прибалтике. Сопротивление принимает ожесточенные формы. Потом, когда они действительно станут независимым и сильным государством, этого не будет».

«Украина хочет строить свое государство. По какому праву Россия хочет там наводить порядок?»

«Когда началась война, справедливости уже не ищи. По-моему, Стрелков говорил, что в первую неделю людям было очень трудно стрелять друг в друга, что заставить людей стрелять было почти невозможно. А потом началась кровь. То же можно сказать и про Чечню».

«Вы то же самое делали в Чечне, чтобы сохранить государство. А когда украинцы стали защищать свое государство, вы вдруг вспомнили о правах человека, которые на войне не соблюдаются. Вы, русские, в Чечне вели себя еще хуже».

«Откуда все берется? Откуда русификация взялась? Никто не говорил в Белоруссии на русском языке. Говорили или на польском, или на белорусском. Когда Россия вошла и присвоила себе эти земли, Западную Белоруссию, первое правило было — русский язык».

«Глядя на поколения, которые пришли после того поколения, которое ждало демократии, я вижу, что пришло очень сервильное поколение, совершенно несвободные люди. Очень много поклонников Путина и военного пути. Так что трудно говорить, через сколько лет Белоруссия и Россия превратятся в свободные страны».

«Но революцию как путь я не приемлю. Это всегда кровь, а к власти придут все те же люди. Других людей пока нет. В чем проблема девяностых годов? Не было свободных людей. Это были те же коммунисты, только с другим знаком».

Простите, и что здесь неправильно?

* * *

А кровь Эдуард Вениаминович, оказывается, любит. Из журнала limonov-eduard.livejournal.com, статейка (от 12.06.2019) «Кровь была настоящая» (про посещение Лимоновым корриды в Мадриде):

«Мулетисты втыкают в спину быка свои бандерильи или мулеты, и раны обильно кровоточат густой тёмной кровью, причиняя быку явные страдания. Кровь реальная, густая, блестит, хоть мажь её на бутерброд».

Там же:

«Арена корриды — единственное место, где можно увидеть, как животное убивает человека».

В «Дневнике неудачника»:

«Хорошо убить сильного загорелого человека — твоего врага. И хорошо убить его в жаркий летний день, у соленой воды, на горячих камнях. Чтоб кровь окрасила прибрежную мелкую воду».

Тема трупов Лимонову тоже не безразлична:

«Несмотря на холод трупный запах очень силён… Вдоль стены, за бараком, на снегу лежат 40-50 трупов в пластиковых мешках… Холод, трупный запах, дым… Дым не забивает трупный запах…». («Убийство часового»)

«Центр опознания трупов вблизи Вуковара. Доктор в оранжевом халате, содрав перчатки, моет руки под струей воды из цистерны. Горит в нескольких бочках солярка, чтобы согреться и заглушить запах трупов, он, несмотря на минусовую температуру, различим. Солдаты в марлевых повязках сгружают с грузовиков трупы. Труп голой старухи, часть тела обожжена, в области груди видны огнестрельные раны, с грузовика стаскивают вниз на медицинскую тележку. Одна из рук старухи перебита и чуть не отваливается. Солдат подчищает пол кузова грузовика лопатой, кусок тела либо окровавленной одежды падает на тележку, на труп старухи. Солдаты спрыгивают и идут мыть руки все к той же цистерне. Хохочут. Доктор, увидев непонимающий взгляд писателя, провожающий солдат, философски замечает, что СМРТ — это СМРТ, а «живот» есть «живот», то есть жизнь». («Смрт»)

* * *

Нашлось у критика, у которого было больше времени на чтение Лимонова (Сергей Беляков, «Эдуард Лимонов — Ландскнехт»):

«За что же воевал Эдуард Лимонов? Абхазов и сербов он вряд ли сколько-нибудь знал до войны. За Россию? Но Россию и русских Лимонов презирает. «Русским националистом» он считается по недоразумению. Ему отвратительны «толстожопая Русь», «неисправимая Русь», «гнусная российская действительность». Лимонов повторяет почти все европейские стереотипы о русских, добавляя и свои «наблюдения». Русские в большинстве своем — «деревенские ребята», «недоразвитые по фазе», «нация пошляков». Страна «с посредственным багажом культуры», с «третьеразрядной» живописью и «бедненькой» литературой. Любимые литературные и киношные герои русских — «пошляки, доминошники, управдомы».

Откроем еще раз «Дневник неудачника». Вопреки распространенному мнению, Лимонов удивительно постоянен в своих воззрениях, не политических, а эстетических. Эстетика для Лимонова куда важнее идеологии: «Эту цивилизацию нужно разрушить везде на Земле — и в России, и в Китае, и в Америке. ⟨…⟩ Мы не отвечаем на вопрос, что мы построим на освобожденном месте. Мы говорим «наша цель — разрушение». Не до основания, как в Интернационале-песне поется, а ниже, с корнем, без остатка, до пыли, как разрушали древние города победившие, и плугом после прошлись». Это не политика, политиков с такими политическими программами не бывает, даже анархисты не напишут такое, это эстетика — эстетика разрушения. На протяжении многих лет».

Может, у Лимонова скорее не «эстетика разрушения», а безответственая поза оригинальничания, за которую не придётся отвечать. Если 99% людей заняты простым созидательным и поддерживательным трудом, то 1% (выродки и свихнутики) может позволить себе «свободу» от принятых правил разумного поведения (бредятину и даже некоторые практические гадости) без большого риска разрушить общество. Как же, есть ведь кому прибирать (фигурально и буквально) за этими мразями. Эти социальные паразиты «свободны», надо же.

* * *

Вдруг всплыл уровень общей лингвистической подготовки как бы писателя Лимонова (limonov-eduard.livejournal.com, 16.09.2019):

«Там обнаружились пыльные иконы и церковные книжечки на грузинском. Вероятно, на грузинском, так как грузинского не знаю, то предполагаю — алфавит с завитушками».

Честно признаюсь, что я и сам сам по памяти не отличу, скажем, сингальского письма от тамильского, но, извините, отличать грузинский текст от армянского — это для культурного жителя бывшего СССР как бы немножко и must, даже если ты не корчишь из себя выдающегося писателя.

И где ж ему после этого грузин любить, да и прочие народы тоже (хорватов, скажем, каких или молдаван), если он никогда в них не всматривался, не утруждался, чтобы понять их получше?

30.05.2019:

Эд Лимонов и западная авангардистско-левацко-диссидентская дегенератская шелупонь.

Чтобы как-то кормиться и промоутиться в качестве литератора, Лимонов на Западе с кем только не якшался: кто не слал его подальше немедленно, к тем он и клеился. Поскольку своими денежками, идеями, связями и должностными возможностями он подкрепить никого не мог, значит, притирался посредством поддакивания, заискивания и лести. Наращивал собой чужие «эскорты», бэк-вокалил, напрашивался как бы интервьюировать, а то, может, и за пивом бегал. Надеемся, что хотя бы не педерасил. Зато теперь он может долго трындеть на тему «я и такие-то титаны». Ни одного действительно приличного человека с общественно-полезными креативными достижениями среди его контактов, наверное, не было, а были всякие «паразитические наросты»: квазиинтеллектуалы, дутые очкасто-щетинистые знаменитости, разводившие образованцев на «бабки» посредством мути, зауми и напыщенной фигни.

Теперь Эдик нередко реминисцирует перед своими поклонниками: небрежно повествует, о кого он там тёрся, пьянея от собственного нахальства. Вот историйка про «Джозефа Бродского» в стиле «ну что, брат Пушкин? (limonov-eduard.livejournal.com, 27.05.2019):

«Где-то в 20-х числах мая по-моему день рождения Бродского [не парься, дядя, а уточни в Википедии,— А. Б.]. Он больше всех подходил под категорию «выдающийся», вряд ли «великий», но «выдающийся», да. Больше других понимал о жизни, как и мне, люди ему, я думаю, казались детьми. Я никогда ему не завидовал (я вообще никогда никому не завидовал, моё стихотворение «Зависть» — ироническое, уж поверьте, не нужно его трактовать как идиотам, впрямую), Я безусловно Джозефа оспаривал, потому что он был полностью признанный поэт, а я — полностью непризнанный. Вообще-то у нас с ним существовала близость душ и восприятия, в которой я не сомневаюсь. Однажды он подарил мне здоровую американскую. сексуальную девку, что для мужчины конечно — поступок, от себя оторвать, с такими приветливыми словами: «Я пошлю тебе Эдик девку, у меня на неё здоровья нет, а тебе пригодится, она это любит.» Не стану её тут рекламировать либо напротив, ей мешать жить, но я воспользовался его подарком. Я часто вспоминаю его строки из Римских элегий «про худощавую но с толстыми ногами, которая стала жрицей, и беседует с богами», а ещё душераздирающе средиземноморское «На рассохшейся скамейке старший Плиний, Дрозд щебечет в шевелюре кипариса,» Его окружение я всегда презирал и видел в них лакеев, живущих от чужой добычи».

На самом деле…

1) шибко пьющего обкурка Бродского наверняка всего лишь рано перестало тянуть на женщин;

2) «лакеем», поедателем чужих объедков был сам Лимонов (а то кем ещё? партнёром по игре в гольф, что ли?);

3) если стихи Бродского — зачастую корявое претенциозное паскудство, то стихи Лимонова — паскудство корявое лубочное (литературный аналог «наивной живописи»);

4) «скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты»; у Лимонова «друг» — профессиональный дешёвый антисоветчик Иосиф Бродский, раздутый Западом до якобы выдающегося поэта с немалым значением аж в мировой в культуре;

5) подняться на антисоветскости и «авангарде» в западных условиях у Лимонова не получилось, и он устроился в российскую политику «работать» в качестве мегапатриота, провокатора и фашистского пугала; в этом он оказался много более успешным.

Лимонов подсёк главное: чтобы пробиться в дегенератские творческие знаменитости деградирующего общества, надо плотнее вжиться в большую компашку взаимно поддакивающих хитрозадых талантиков и имитаторов и креативить исключительно в струе этой компашки, а на здравый смысл и общественную пользу чихать. «Гениальным» будет считаться то, что назовёт таковым эта компашка, а не то, что является таковым по каким-то объективным критериям и по оценкам действительно разумных и честных людей, смеющих рассуждать свободно, без оглядки на всякие «силы».

Литературный и политический успех Лимонова (про политический говорить немножко можно, потому что свою идеологическую чепуху Лимонов сподобился много кому впарить) — это, среди прочего, победа низшего над высшим: эмоционального над рациональным, манипулятивного над честным, извращенческого над нормальным, дегенератского над перспективным, стадного над индивидуально-героическим, суицидного над жизнеобеспечивающим.

* * *

О технике и тактике самопропиха.

Похоже, Лимонов рано повадился набиваться на встречи к знаменитостям, а ещё приставать к известным людям на всяких тусовках, на которые он проникал правдами и неправдами. Конечно же, популярные фигурки были заинтересованы в том, чтобы о них побольше трындели, (почти безразлично, кто и что), а тут к ним клеился аж как бы писатель, автор скабрезного повествования про сосуна Эдичку, так этого писателя, может, посылали подальше и не все как один. А Лимонов потом в своём воображении и своих писульках представлял себя как приблизительно равного тем особям, которые снисходили до того, чтобы что-то ему отвечать («Я Эд Лимонов!» — «Hi» — «Вы, может, видели мою новую кни..?» — «Нет, не видел, сорри»). Лимоновым эти диаложки воспринимались как высокоинтеллектуальное общение титанов духа, обогатившее эпоху. А может, и не воспринимались, а лишь изображались таковыми перед лохами-читателями. Вот лично меня отвращает от «профессионального писательства» не в последнюю очередь необходимость тусоваться, настырно самопропихиваться, липнуть к чёрт знает кому и попадать в унизительные положения. И до чего же мне, прожжённому сибариту и хроническому гедонисту, бывает легко и приятно без всего этого! Как подумаешь и сравнишь, так приходишь к выводу, что жизнь твоя — почти сплошной праздник на диване.

(Было однажды: я всучил в кулуарах свою книжку мэру Минска. Ну, на всякий случай, мало ли что. Может, и мэр — человек не совсем конченный. Вот только не помню, сам он её взял или это сделал его помощник. Правда, я не уверен, что эта книжка переместилась с ними дальше, чем до первой мусорницы в коридоре. И мне не понравилось, как этот мэр скользяще-высокомерно удостоил меня очезрением. Я подумал тогда: нет уж, ну вас на фиг, ребята, с таким общением; мне как-то легче будет, наверное, возить вас физиономиями по асфальту в очередную революцию, чем разговаривать с вами. Но утверждать, что я имел дело и с этим мэром, я формально теперь могу. Подозреваю, что у Лимонова половина его блистательных знакомств — типа моего с указанным мэром. Правда, мэр потом всё равно в немилость попал и был сослан директором на велосипедный завод.)

* * *

https://limonov-eduard.livejournal.com (06.09.2019):

«При посещении детского дома в мои перстни на руке вцепилась мелкая чернявая девчушка, вся вертлявая, и ну их сдирать. (Ношу перстни — от бурной богемной молодости привычка осталась)».

* * *

Эд Лимонов и мания величия. В limonov-eduard.livejournal.com от 14.10.2018:

«Мне тут подарили том №10 из Сочинений Достоевского. Издание Маркса, кожаный корешок, золотое тиснение. Дневник писателя за 1876 год. Лежал он некоторое время у меня в груде книг, наконец, взял я его в руки.

Ну честное слово, очень скучно читать.

Долго, громоздко, рассусоливает, вцепился в несчастного какогото писателя Авсеенко, и страницы скучные и рассуждения длинныедлинные и скорее беспредметные. Достоевский расхваливает народ, так вроде и Авсеенко на народ не особо нападает. Десятки страниц переливания из пустого в порожнее и предмет «народ» — народные верования — расплывается, как масло в летний день. Так же, как и «культура», «окультуренный»,— которые понятия Достоевский против народа употребляет.

Читал-читал, зевал-зевал… Буду, конечно, дальше читать, но не хочется вообще-то.

Такое впечатление, что все наши классики значительно переоценены.

Больших мыслей нет.

Я сам пишу лучше свою публицистику. Точнее, короче, много короче. Ей Богу, не зазнаюсь, но и не бледнел никогда перед ИМЕНАМИ».

(Пришлось добавить в вышеприведенный отрывок штук семь пропущенных запятых.)

У Фёдора Достоевского (1821–1881) вообще-то была эпилепсия, а при ней случается такая напасть, как патологическая обстоятельность мышления, про которую Википедия выражается следующим образом:

«Характеризуется склонностью к детализации, застреванию на частностях, «топтанием на месте», неспособностью отделить существенное от несущественного, главное от второстепенного, в чём выявляет понижение уровня процессов обобщения и абстрагирования. Детали отвлекают больного от последовательного изложения, из-за чего рассказ становится очень длинным, тщательная детализация речи ведёт к потере смысла и сути».

Так что Лимонов для своего анализа выбрал несколько неправильного классика, да ещё вперился в его поздний, неблагоприятный период. Лучше бы почитал у Достоевского «Бесов». Немножко про себя, кстати.

Далее, за большие мысли в России XIX века людей объявляли сумасшедшими (к примеру, Чаадаева) или отправляли в тюрьму и на каторгу (к примеру, Чернышевского), если тем не удавалось перебраться за границу (как, к примеру, Герцену). Если Лимонову сегодня разрешают трепаться и корчить из себя мыслителя, то вовсе не потому, что благоговеют перед его мудростью, а потому лишь, что изменились подходы к охранению «устоев», к защите привилегий высших классов. Сегодня сотни Лимоновых гонят свою галиматью в таких количествах, что попросту топят друг друга в информационном шуме. Чем больше они кропают, тем больше топят. Получается, что как бы и «свобода слова» налицо, и никакого от неё властям вреда. Чем ты галиматеистие, тем в более свободных условиях творишь. Трепачей сегодня не подавляют, а поощряют. С чем-то серьёзным, по делу, пробиться через всю эту интеллектуальную шушеру к массовым умишкам практически невозможно.

Вообще, есть два основных способа подавления инакомыслия:

1) душить всех «идеологов», какие талдычат не в струю;

2) не душить никого из «идеологов», кроме самых отвязанных экстремистов.

При втором способе — недобор интеллигентных кадров на лесоповале, зато большая экономия на цензуре и выигрыш в репутации: государство выглядит либеральным, культурным, передовым. Чем больше трындунов, тем даже лучше. Уполномоченая служба государства только следит за тем, чтобы было равновесие: если какое-то нежелательное направление слишком усиливается, то оказывают некоторую поддержку альтернативному направлению (повышают социальный статус соответствующих трепачей: показывают по зомбоящику, подбрасывают им денег неявным образом, вроде оплаты как бы лекций, и т.д.). В эпоху интернета иначе и не получилось бы. Правда, скажем, в Северной Корее не совсем безуспешно удерживают власть первым способом, но как раз из-за этого многое другое в данной стране получается очень плохо.

* * *

Паскудные откровения Эдварда по поводу того, откуда брался расходный «человеческий материал» в его специфической партии (limonov-eduard.livejournal.com, 07.02.2018):

«Мы ведь опирались на неформальное движение панков, не только на них, но основные наши кадры пришли из панк-движения, панк-идол Егор Летов был вместе со мной одним из отцов-основателей партии нацболов. К 2010–2011 годам панк-движение съёжилось и исчезло как массовое. Героические и твёрдые юноши завели семьи, и всё такое прочее, фактически панк исчез (ну не придирайтесь, если знаете выжившие группы там и тут). А мы лишились резервуара кадров».

У англоязычных человеков слово punk означает «грязь», «гнильё», «отбросы». Панки — дегенератская социопатская паразитская субкультурка, зародившаяся в конце 1960-х. Мегмудрая Википедия:

«Многие панки красят волосы в яркие неестественные цвета, начёсывают и фиксируют их лаком, бриллиантином или гелем, чтобы они стояли торчком. В 1980-х годах у панков стала модной причёска «ирокез»».

«В одежде преобладает стиль «DEAD» то есть «мёртвый стиль». Панки наносят черепа и знаки на одежду и аксессуары. Также панки носят различные атрибуты рокерских субкультур: ошейники, напульсники, браслеты (преимущественно кожаные, с шипами, заклёпками и цепями.). Многие панки делают татуировки».

Да, видеть подобные чучела доводилось неоднократно. Всегда старался держаться от этих отморозков подальше — из соображений личной безопасности и гигиены.

Вроде как и неплохо, что такие вот идут в расход, но печалька в том, что прежде они успевают дискредитировать собой светлую идею очередной революции, в отношении которой ведь хочется верить, что уж эта-то будет правильной и последней.

Лично я ни на какой штурм очередного самодержавия в одной шеренге с панками, даже с бывшими, не попрусь. Потому что лично мне нужна революция антидегенератская, ПРОТИВОПАНКОВАЯ: рационализирующая, дисциплинирующая, избавляющая общество от вырожденческого «балласта».

* * *

С Лимоновым я однажды чуть-чуть пообщался — заочно. Он хвастанул в своём livejournal татуировками, а я посмеялся над этим, и он припёрся в мой журнал мстить: анонимно, но узнаваемо по манере ставить пробелы возле знаков пунктуации. И, кстати, примитивно и довольно вульгарненько.

Вот подробности из моей книги «Ленивый самурай»:

По поводу моего посещения Эдуарда Лимонова

09.06.2009:

Не по собственной инициативе, а больше чтобы уважить приятеля, сходил я по его рекомендации в гости к Эдуарду Лимонову (http://limonov-eduard.livejournal.com). Лимонов у себя, как обычно, хвастается, в частности, по поводу визита к нему представителя одной очень нехорошей местами профессии («Пришел старый французский журналист», 09.06.2009):

«Показываю татуировку гранаты «лимонка» на предплечье.— Это логотип газеты «Лимонка», я был ее редактором в 1994–2000 годах. Журналист разочарован. Пытается затянуть песню про «похожие на… символы», но я его решительно прерываю.— Вы, люди Запада преспокойно прощаете себе бомбардировку мирных сербских городов и т.д».

Поскольку ко мне журналисты в последнее время что-то упорно не заглядывают, я от злобы вставил за это Лимонову свои три копейки. Вернее, попытался вставить, но с нулевым результатом, потому что на хитрых фраеров типа меня, нахально пытающихся примазаться к славе великих людей, есть не менее хитрые программные штучки. Одна такая штучка мне сразу же сообщила, что «Согласно настройкам этого журнала, комментарий скрыт, пока владелец журнала не решит раскрыть его. Но вам и ему этот комментарий будет виден». Спасибо и на том, но так что-то совсем не интересно. Получается фальшивая тишь да гладь. Да уж, полный трах-тарарах: все рисуются, все врут — даже ЭТОТ. А я-то сначала дивился, почему в livejournal у Лимонова, сплошь «положительные отзывы» (зачастую однострочные: на одну извилину). Тащится он от них, что ли? Наверное, да.

А пытался я поставить знаменитого революционера в неловковкое положение всего лишь следующим:

«Так Вы ещё и политически татуируетесь? Но зачем?! К чему превращать своё тело в выставку достижений татуировочной промышленности — этого мерзкого порождения абсурдизирующегося общества? Или это такая форма самопожертования: использовать себя в качестве шильды для политической рекламы? Нет, это, наверное, вроде как поднятое забрало: пусть все видят, кто я есть. Или вроде как сжигание за собой мостов: показатель того, что политическая позиция уже не переменится (татуировку ведь потом попробуй сведи!). А если всё-таки переменится, то к старой наколке можно добавить новую и таким образом стать ходячей иллюстрацией к пособию по отечественной политической истории. По-моему, манера «колоться» идёт от недальновидности, стадности, поверхностности, истеричности, стремления привлечь к себе внимание дешёвыми способами, небрежного отношения к своему здоровью и где-то даже мазохизма. Кстати, не могу себе представить татуировки у Ленина, Сталина или Гитлера. История об этом молчит, как рыба».

* * *

Ещё там есть у Лимонова о самоотверженном присутствии его на процессе по делу Ходорковского (13.05.2009):

«Два с половиной часа в неудобной позе, по четыре человека на лавку, вмещающую троих, так прошло время до перерыва. У меня были дела и я попрощался жестом с Ходорковским, попрощался рукой. Он в свою очередь прижал руку к груди, показывая что был тронут моим приходом. Мужества вам, Михаил! Ходорковскому жестоко мстят. Согнулись и постарели за эти годы его родители, пока его мнет, бьет и жует в своей пасти российское «правосудие». Михаил идет по своей «дороге боли» достойно…».

На это можно заметить, что вокруг есть масса поводов для благородничания, но Эдуардом Лимоновым выбран один из самых неподходящих.

Во-первых, Ходорковский сидит, потому что в принципе и должен сидеть: в своё время он прихватизировал огромные ценности, а такое без делания гадостей честным людям практически невозможно.

Во-вторых, Ходорковский за что боролся, на то и напоролся: лучшую часть своей жизни он занимался по преимуществу тем, что способствовал умножению подлости в русском обществе. Теперь же, как бы он ни раскаивался, сначала — расплата за уже содеянное.

Слегка заинтересовавшись, наконец, этой популярной тюремной фигурой, я отыскал в интернете вот такое:

http://ru.wikipedia.org:

«Михаил Борисович Ходорковский ⟨…⟩ К началу 2004 года считался самым богатым человеком в России и одним из богатейших людей в мире. Согласно российской версии журнала Forbes, был самым богатым бизнесменом в России в 2004 году».

http://traditio.ru:

«В институте Ходорковский начал свою карьеру комсомольского активиста, сблизился с серьёзной комсомольской мразью, стал членом КПСС, работал во Фрунзенском райкоме заместителем первого секретаря».

«Вот вы не видели Ходорковского в этой (комсомольской) ипостаси — а я, так случилось, видел. Помните такое слово — «профориентация»? В двух словах — это была принудительная отправка в ПТУ после восьмого класса всех, у кого по тем или иным предметам были тройки. Даже за тройку по физкультуре отправляли в ПТУ. За профориентацию агитировали самые лучшие идеологи из райкомов комсомола. А моя школа, №19, располагалась в Москворецком районе. Район был маленький, кадров в РК ВЛКСМ не хватало. Из Фрунзенского райкома прислали подкрепление. Я думаю, вы уже догадались, кого прислали агитировать в нашу школу. Комсомольского вожака Ходорковского, лично. Боже мой, как он нас агитировал! Учительницы плакали. А мы сидели в актовом зале (попробуй-ка уйди с комсомольского собрания) и думали каждый примерно одно и то же. «Ну ничего, сучонок гладкий, отольются когда-нибудь кошке мышкины слёзки, умоешься ты говнищем!»: и проч. И с какой же радостью я узнал, что Мишу Ходорковского направили на пошив варежек! Агитировал за профориентацию — так получи же, бл@дёныш, профориентацию!..».

«На базе райкома, в котором Ходорковский был заместителем секретаря, был создан «Центр научно-технического творчества молодежи». Научно-техническим творчеством в нем, разумеется, не пахло. Ребята занялись спекуляцией компьютерами, алкоголем (в том числе «французским» коньяком). Они также зарабатывали комиссионные (до 25%!) на обналичивании средств другим организациям, которым, в отличие от комсомола, такая роскошь не позволялась».

И т.д.

Да уж.

Полагаю, что в случае Эдуарда Лимонова мы имеем дело с талантливым моральным калекой: наверняка он ХОЧЕТ БЫТЬ ХОРОШИМ, старается изо всех сил, и иногда у него даже где-то что-то чуть-чуть получается, но в целом выходит всё-таки довольно криво, несмотря на усилия. Это как если бы безнадёжно хромой пробовал идти строевым шагом. Как аналитик в области частностей и как политический критик Лимонов нередко бывает блестящ; как социальный же теоретик и как прожектёр он существенно ущербен, потому что ущербен сам субстрат его интеллектуальной деятельности.

* * *

11.01.2020:

Новые тезисы об Эдуарде Лимонове (вдруг сами собой повыперли: специально я их из себя не давил):

1. Лимонова сильно раздражает Грета Тунберг, потому что она лезет в давно выбранную им для себя «экологическую нишу» народного будителя, причём лезет с совсем уж примитивом (у неё всего лишь один дурацкий тезис), но при этом оказывается много успешнее Эдуарда. Ну, мне она тоже противна, ладно.

2. В «Другой России» Лимонов заявляет, что революция в принципе хороша тем, что может породить ЧУДО, которое позарез нужно обществу, а без революции чудо не появляется. Так вот, это неправда: полезных чудес, в том числе политических, немало случалось и без революций. К примеру, изгнание иезуитов из Португалии в 1759 г. маркизом Помбалем. А про революции, наоборот, можно сказать, что они по преимуществу меняли шило на мыло (одну паскудную «верхушку» на другую) и уничтожали культурные ценности.

3. Лимонов считает, что разжигание революции — это большая заслуга сама по себе, полезная встряска общества, поэтому «профиль» революции почти не имеет значения. Главное — разрушить сложившуюся систему: это расчистит дорогу для всяких инноваций, о которых революционеры могли даже не догадываться. Типа не важно даже, что Лимонов продвигал в массы всякую ерунду: главное, что он делал подрывную работу.

4. Лимонов эксплуатирует образ маргинала, а на самом деле маргиналом не является: он довольно востребован и вписан в «большую» систему в качестве дежурного псевдомаргинала. Маргинум, которому принадлежит Лимонов,— какой-то широковатый. Лимонов не в системе власти — это да, но он при деле и у власти, и у оппозиции (власть + оппозиция = «большая» система). Если человека много публикуют и много интервьюируют, то он никак не отодвинут на край. Оппозиционер — да, маргинал — нет. И тем более не аутсайдер (а, скажем, я — таки аутсайдер, поэтому мой уровень в ррреволюционной табели о рангах — аж на 2 ступени выше, чем у Лимонова; ну, если принимать такую градацию отстранённости: аутсайдер —⟩ маргинал —⟩ оппозиционер).

5. Лимонов — авангардист лишь в том смысле, что копает под существующий порядок вещей, чтобы якобы пропихнуть на его место какой-то неведомый другой порядок. На самом деле такой «авангардизм» очень стар, и правильное название ему — «деструктивность».

6. С модералистической точки зрения, Лимонов — дегенерат, деструктор, позёр, левак, демагог, манипулятор, в прошедшем веке запоздалый, недореволюционер, припылок, безответственная поверхностная дешёвка и, может, вдобавок социальный паразит (но тут я уверен не на 100%: иногда ведь он таки занимался и нормальным трудом, к примеру, работал уборщиком в доме какого-то американского конгрессмена, почему-то не пожелавшего видеть на этом месте сексапильную женщину средних лет). Но лично мне почитывать его бывает иногда интересно, и я почему-то рад тому, что семейная жизнь у него в конце концов всё же наладилась. Христианское чувство к нему у меня иногда шевелится, но я думаю, это — всего лишь от привыкания, а не то того, что он и/или я — хорошие люди.

7. Книжные тексты Лимонова и его писанина в интернетном «журнале» заметно различаются качеством, так что Лимонова, надо полагать, неплохо редактируют — и, может, даже «ведут» (словечко из лексикона моего знакомого «конспиролога»). Надо бы наладить и редактирование лимоновского журнала, а то попадается, к примеру, «скурпулёзный» (надо бы «скрупулёзный», Эдуард Вениаминович) и т.п., не говоря уже о ситуации с запятыми. В правописании таки есть сложные моменты («ни» и «не», скажем), но есть ведь и очевидная элементарщина.

8. Хорошее литературное качество концептуального текста вполне совместимо с простоватостью идеологического содержания — и маскирует эту простоватость. Такой маскировки хватает в текстах Лимонова. Скажем, лимоновская «Другая Россия» — книжка заводная, но там, наверное, нет ни одной страницы, к которой я бы не смог придраться по существу.

9. В русскую литературу Лимонов по большому счёту не войдёт, а в историю русской политической мысли наверняка немножко втиснется — как минимум, своим «Дисциплинарным санаторием».

10. Лимонов таки останется в русской истории конца XX, начала XXI века, но только в качестве второстепенного персонажа. Лимоновщина — это концентрированная форма литературного революционного позёрства (в конечном счёте за деньги), подкреплённого провокаторской практикой.

11. В Лимонове настораживает его серьёзность. Мне кажется, весёлые люди снисходительнее, сговорчивее — и они охотнее дают жить другим. Вроде, никто не рассказывал про хохочущего Адольфа Гитлера (зато рассказывали — Отто Штрассер — про Гитлера, грызшего в ярости ковёр).

12. Лимонова сильно беспокоит тема собственного величия, потому что он сам в этом величии сомневается. И потому что, к примеру, Сальвадор Дали усиленно корчил из себя гения и пропихнулся в знаменитости, может, в основном благодаря этому.

13. Лимонов явно стремится ЛАДИТЬ с теми, кто, как он думает, останутся в «сухом остатке» эпохи, и с кем он при этом непосредственно не конкурирует. Он хочет быть с ними в группке взаимно поддакивающих.

14. Лимонова таки раздражает слава других людей, но только если он не включил этих людей в круг тех, к кому примазывается. А включённых в этот круг он даже может нахваливать. Как правило, это люди, с которыми он общался: возвеличивая этих человечков, Лимонов косвенно возвеличивает себя.

15. Подозреваю, что Лимонов сильно ревнует к Эрнесто Геваре, только стесняется об этом говорить. И к Геваре Лимонову трудно придираться: тот ведь сражался с «империализмом», тогда как Лимонов — только со славянскими братьями, боровшимися за независимость своих Родин.

16. Лимонов весьма колоритен, но колоритен искусственно: кто-то ради колоритности, к примеру, красит себе волосы в противоестественный цвет или покрывает себя сплошь татуировками, а кто-то, как Лимонов, строчит про свои гомосексуальные эксперименты или едет на чужую войну подливать масла в огонь (впрочем, татуировки у Лимонова тоже имеются).

17. Лимонов — тусовщик. Своею известностью он на 60% обязан своей же тусовочности, на 30% — своей колоритности, на 10% — своим текстам (часть содержания которых наверняка почерпнута на тусовках). Цифры, разумеется, приблизительные. Быть тусовщиком — значит состоять в кружке взаимно поддакивающих и взаимно поддерживающих и пользоваться тусовочным коллективным умом.

18. Мании величия у Лимонова, скорее всего, нету. Наоборот, у него, возможно, бывают страшные ночные страхи, что на самом деле он не велик, а держится на виду за счёт неимоверных тусовочных и позёрских усилий. И есть «простыни, бессонницей рваные», только он прячет их. Сильное желание попасть в великие у него ведь точно имеется. Попадёт ли он в них — не знаю. Бывают ведь шибко раздутые фигуры, которые фиг сдуешь обратно. Ломоносов, к примеру. Если будет в Лимонове пропагандонская потребность, то быть Лимонову великим. А если Россия рационализируется, то лететь Лимонову определённо в трубу. Кстати, получается, что объективно у Лимонова есть интерес в том, чтобы Россия оставалась бестолковой бардачной политиканистой страной богатых и бедных, удерживаемой под контролем посредством мантр и заклинаний (немножко преувеличиваю, чтоб лучше доходило), и сделал ведь он для этого немало.

19. Не исключено, что Лимонов раскручивался в своё время, среди прочего, по педерастической линии. «Эдичку» же он таки написал, о Жане Женье отзывался положительно. На Западе это было ОК, а Россия до такого ещё не дозрела, и Лимонов был попросту вынужден «натурализоваться».

20. Лимонов раздражает своим пиететным отношением к мутному квазифилософу Александру Дугину, блистательно встроившемуся пропагандоном в путиноидскую «систему». Я это понимаю так: по прикидкам Лимонова данный Дугин попадёт в «великие», и Лимонов рассчитывает прорваться туда же, вцепившись Дугину в фалды.

21. Вот это хорошо у Лимонова: выдавая концептуальные вещи, он не старается писать заумно, наукообразно, употреблять модные ненужные слова типа «симулякр», «оксюморон», «мем», корчить из себя знатока идейного хлама, именуемого философией, политологией и т.п. И он не трещит, даже когда демагогит. Тут он мне почти родной.

22. В здоровом обществе человеку с такими поведенческими установками, как у Лимонова, самореализовываться было бы очень затруднительно, а пропагандировать лимоновские рекомендации (промискуитет и т.п.) было бы и вовсе невозможно. СССР был не очень здоровым обществом, но даже в нём Лимонов (бы) прозябал.

23. Интерес к Лимонову, наверное, будет носить в основном характер брезгливого любопытства. С таким любопытством рассматривают уродцев в Кунсткамере.

Кем будет Эдуард Лимонов через несколько десятков лет? Наверное, всего лишь одним из множества второразрядных источников по истории России конца XX, начала XXI века, интересующим лишь особо въедливых исследователей. Кем-то приблизительно на теперешнем уровне Ильи Эренбурга или даже ниже. Потому что Лимонов…

— не создал никакой крупной занимательной фикции уровня «Мастера и Маргариты»;

— не отличился строгостью в части письменного применения нецензурной лексики;

— не внёс лепты в решение какой-нибудь большой проблемы человечества;

— не обогатил концептуальной сферы ничем, кроме «Дисциплинарного санатория»;

— не погиб геройски, как Эрнесто Гевара;

— в моральном аспекте выглядел плохо: провоцировал доверчивую молодёжь на глупые подвиги; поддерживал аннексионные непотребства неправильной российской власти; говорил оскорбительные гадости про соседние народы, а от критики собственного народа воздерживался (= не помогал ему улучшаться).

Лично я вожусь с Лимоновым, потому что другие писатели «ещё хуже» (мельче, поверхностнее, типичнее, стаднее, подлее, трусливее, ангажированнее, зажручистее, скучнее), а с кем-то возиться надо ведь так или иначе: посматривать, как и чем они живут, пытаться заимствовать у них для себя что-то дельное и удерживаться от повторения чужих ошибок.

Располагающее у Лимонова:

— босяк;

— вне иерархий (чиновничей, научной, военной, церковной и т.п.);

— знает Запад;

— не либераст;

— оппозиционер, не вполне путиноид, не пропагандонил за власть, а только совпадал с ней иногда в мнениях;

— худо-бедно революционер (большинство так называемых революционеров — не лучше Лимонова);

— не трещит; не изображает из себя философа;

— не «геополитик», не мистик, не православнутый;

— раскован в суждениях.

Отталкивающее у Лимонова:

— ставил педерастические эксперименты; не исключено, что «бисексуал»;

— пропихивал в умишки всякую чушь, вроде полезности ранних браков и промискуитета;

— по сути рекламировал педофилию и скотоложество;

— матерщинничал письменно;

— непонятно как оказался «за бугром»;

— в Россию был возвращён Борисом Березовским и Юлианом Семёновым — теми ещё прохиндеями;

— в Советской Армии не служил, а защитника Родины потом корчил из себя неслабо;

— участвовал в каких-то мутных братоубийственных войнах, пусть и немного;

— подталкивал молодёжь к рискованному поведению; многим помог сломать жизнь;

— неуместно патриотствовал;

— антиукраинствовал;

— якшался с западными дегенератами;

— водился одно время с Жириновским и ещё с много кем приблизительно такого же уровня качества;

— в России жил литературным трудом, то есть, был вынужден пускаться во все тяжкие, чтобы привлекать к себе массовое внимание и ладить с теми, кто в состоянии подсобить с пропихом;

— примазывался к знаменитостям, критиковал известные фигуры избирательно, с расчётом.

В русскоязычном культурном пространстве всякий образованец, стремящийся прослыть крупным интеллектуалом и знатоком политики, строчит свои «экспертские» пискульки на дурацком «геополитическом» жаргоне и в системе дурацких «геополитических» понятий. У Лимонова же этого как раз нету. Так вот, если ему хватило ума удержаться хотя бы от указанного непотребства, значит, ум у него — довольно вышесредний и довольно здравый.

Лимонова как думальщика погубило его же писательство. Точнее, его стремление зарабатывать на жизнь литературным трудом. «Профессиональный» писатель вынужден существенно приспосабливаться и к широкой массе читателей (с малой массы «избранных» не прокормишься), и к издателям, и к СМИ-шнкам. А если ты приспосабливаешься, ты пишешь уже не то, что тебе думается, а то, что пользуется спросом, между тем это далеко не всегда одно и то же. Ты загоняешь себя в колею, потом сживаешься с нею, потом перестаёшь её замечать. Привычка подстраиваться портит интеллект.

А ещё Лимонова сильно попортило его тщеславие, вынуждавшее его пускаться во все тяжкие ради того, чтобы высунуться, оказаться на одной доске со знаменитостями всё равно какого качества.

Лимонов при всех своих чудовищных пороках, похоже, всё равно самый близкий ко мне по качествам русскоязычный писатель. Вот это у меня с ним одинаковое:

— нерасположенность строчить fiction;

— претензия на концептуализм;

— конкретность;

— нежелание говорить красиво;

— незакультуренность;

— неприятие треска, наукообразия, зауми, мистики, псевдоисторической галиматьи;

— оппозиционность;

— настроенность на революцию (правда, у меня — не на лишь бы какую и поскорее);

— скажем мягко, глубинное тяготение к чёрной униформе;

— способность при случае спокойно прихвастнуть между делом, но в меру;

— потрясающе высокая самооценка.

Вот этим лично я вроде как лучше Лимонова:

— я не деструктор, а конструктор (даже по диплому о высшем образовании);

— в концептуальных вещах я много размашистее, систематичнее, рациональнее;

— я своевременно сообразил, что революция в текущую эпошку не прокатывает, хоть ты тресни, и что надо пока хотя бы подтягивать концептуальные «хвосты», чтобы не бегать по кругу, уложенному старыми граблями;

— я не замазывался сотрудничеством с нечистоплотными и мутными людьми;

— я ни под кого не подстраивался (а только сверялся с Уголовным кодексом);

— у меня нет моральных обязательств ни перед какими Березовскими и Ляндресами;

— я вообще разборчив в средствах, только фиг соблазнишь этим плебс: массы ценят в первую очередь успех (понимаемый ими, конечно же, по-дурацки) и почти не обращают внимания на средства, какими он достигается;

— с меня делать жизнь МОЖНО: будешь здоров, обеспечен, защищён, весел, немало поездишь по разным странам.

Из обсуждения этих тезисов:

«Лимонов гений, великий русский писатель».

У Вас это такая мантра, да? Или формула для самовнушения?

«Гений» — это скорее диагноз, в лучшем случае характеристика потенциала, уровня способностей, могущего так ни во что значительное и не вылиться. А с «великим» есть та сложность, что надо для начала определить, ЧТО под этим понимать. Должны, наверное, учитываться…

— новизна продукта;

— текущая важность продукта;

— текущее влияние автора;

— последующая важность продукта;

— последующее влияние автора.

Ну, и как всё это измерять? Только очень приблизительно. А спорить о приблизительностях нет смысла. Я бы увереннее употребил в отношении Лимонова такие слова, как «заметный», «бойкий», «настырный», «довольно востребованный гнилой современностью». Насчёт «пронырливого» уже сомневаюсь, но только чуть-чуть.

«Блок был для Пастернака тем, что следовало преодолеть. На всем протяжении своего пути он ощущал себя наследником и продолжателем Блока — в чем ни разу прямо не признался.

Внутренний конфликт Пастернака с Блоком, едва ли осознанный, но мучительный,— противостояние интеллигента и аристократа; интеллигент тут по определению в слабой позиции».

«Блок призывает наслаждаться величием гибели — интеллигент изо всех сил цепляется за жизнь, не желая расставаться с комфортом, уютом, грошовым теплом; речь идет, понятно, не обо всей интеллигенции, но именно о «читающем большинстве», о «пошляках».

Блок — дворянин, а Пастернак — интеллигент из евреев; этим предопределена некоторая второсортность пастернаковской позиции».

Лимонов — в основном «мемуарист», я — в основном «концептуалист». То есть, у нас немножко разные огороды. И соревнуюсь я, если можно так сказать, не с Лимоновым, а с Аристотелем, Макиавелли, Монтенем, Ларошфуко, Лабрюйеном, Шопенгауэром, Клаузевицем, Ницше, Томасом Куном, Александром Зиновьевым и т.п., тогда как Лимонов для меня — только сосед по современности и… зонд, который сам собой втыкается в разное непотребство, а потом строчит подробные отчёты об этом. Я смотрю, какие вещи у Лимонова не получаются (хотя он из кожи вон лезет, неразборчив в средствах, не дурак и человек со связями), и к таким вещам я охладеваю. Вот они:

1. Лимонову не удаётся много зарабатывать посредством своих текстов. Я решил, глядя на него, с этим даже не париться, а крепче держаться за ту кормушку, какая у меня есть.

2. У Лимонова не получается раздуть революцию. Я подумал, что у меня это не получится тем более — хотя бы потому, что моя любимая революция приличнее и сложнее лимоновской.

3. Лимоновскую партию годами мучили-дрючили и в конце концов совсем запретили. Какой мне после этого толк даже мечтать о своей?

4. Лимонову, несмотря на его мегапатриотство, не удаётся стать для госаппарата кем-то вроде эксперта хотя бы по вопросам пропаганды. У госаппарата уже есть — и с запасом — очень цепкие и ревнивые «эксперты» по всем возможным вопросам, поэтому сторонние умники могут своими идеями подтираться, что я и делал бы, если бы в стране не хватало туалетной бумаги.

5. Лимонову, чтобы получить хоть какую-то известность в узких авангардистско-левацких кругах на Западе, пришлось пускаться в такие тяжкие, что стыдно сказать при детях. Ну, я решил, что мне и вовсе нечего пробовать привлечь к себе внимание либерастов.

6. Лимонова хватает во всяких СМИ, но только если специально искать его там, а в супер-деятелях всё равно фигуряют другие, из чего я делаю вывод, что мне — неколоритному, щепетильному, особо раскованному в концептуальном креативе — так и вовсе не резон пытаться просачиваться в газеты, на телевидение, на популярные сайты и т.п. Ну не будет быдло массово хавать меня и моё ни под каким соусом — и всё тут.

Получается, благодаря Лимонову я сэкономил уйму своих силищ — для творчества, для путешествий и т.п.

Кстати, одна из моих жизненных целей — доказать на личном примере, что можно с большего чихать на власти, интеллигенцию, церковь, журналистов, дураков, моду, расхожие ценности, тухлых кумиров и т.п.— и при этом жить хорошо и довольно долго (заметим, что я чихаю на социальный порядок, но не на порядок в обществе; как-то так). Я чихаю на указанное, потому что к этому располагают меня мои инстинкты (= мне это приятно) и потому что считаю, что такими чиханиями косвенно обеспечивается выживание меня, моей семьи, моей страны, человечества в целом.

Если пользоваться опасными аналогиями из сравнительно недавнего прошлого, то мой уровень — это SS, а уровень Лимонова — это SA. Социальная база у Лимонова, разумеется, много ширше, чем у меня.

Лимонов — слегка прибабахнутый (эафемизм: «немножко гений») гиперактивный интеллектуальный плебей без систематического образования, но начитавшийся модной интеллигентской галиматьи. К выбору своих «ценностей» он подходил, по-видимому, в основном формально: если авангардные западные пидоры с чем-то носились, то и Лимонов считал, что это — самый шик. От себя он присовокупил к этому дерьму великорусский шовинизм, потому что в 1990-х на такое худо-бедно откликались массовые плебейские сердца.

Если модералистическая схема — это, можно сказать, квинтэссенция 2000-летнего европейского опыта и подъём на следующую ступень в понимании человека и общества, то лимоновский национал-большевизм — это лишь свежие испарения над европейской идеологической помойкой.

* * *

Лично я Лимонову завидую. Но только в одном: у него нет моральных и «технологических» ограничений на использование дураков и прибабахнутых, на потакание их вкусам. Дело даже не в том, что популярность интересует меня не в первую очередь, а в том, что МОЁ не привлекательно для ущербных — не привлекательно в силу своей сущности — так что пытайся их использовать или не пытайся, результат будет один: отрицательный. Меня реально интересует прорыв в лучшее будущее, а через потворствование нехорошему в людях он достигается вряд ли. А люди ж вдобавок порчены всякими Лимоновыми.

Конечно же, надо рассматривать и такой вариант решения пакета глобальных проблем: помочь второсортному контингенту поскорее дойти до высокой степени агрессивной дурости, чтобы он передушился, наконец, и на планете стало посвободнее. Все равно ж пока что дело идёт именно к передушиванию. Если так, то, может, лимоновские провокации — в самый раз. Но этот вариант выглядит слишком рискованным и слишком затратным по ресурсам, а их и без того уже мало.

* * *

Книжка Лимонова «Другая Россия» — паскудная и подленькая: в ней тёртый мужичок, съедаемый комплексом неполноценности, пускается во все тяжкие, чтобы заманить неустроенную наивную молодёжь в свою дегенератскую экстремистскую партию и потом израсходовать ради удовлетворения амбиций «вождя»: играет на неприятностях в школе, на конфликтах с родителями, на сексуальных проблемах, на подростковом максимализме, на ювенильных прыщах.

В «Другой России» Лимонов имеет наглость глумиться над работягами, каждодневно таскающимися на однообразную тяжёлую работу. Это моралька уголовника, «эксплуататора трудового народа» и вороватой сволочи при должности. Работяги обеспечивают всех, включая паразитов типа Лимонова, пусть плохой, но едой, крышей над головой, штанами на задницу. Не хочешь или не можешь работать, как они,— не работай. Но ты ж, тварь, хотя бы относись к ним с уважением. Есть работа, которая ДОЛЖНА БЫТЬ СДЕЛАНА, какая бы скучная и грязная она ни была. Кому-то надо вывозить из городов мусор, ковыряться в канализационных трубах и т.д. Люди, занятые этим,— реально нужны всем, незаменимы, не исключимы из системы разделения труда — в отличие от несчётных тысяч интеллигентов и чиновников. Работяги просты и зачастую угрюмы, они грязны, они воняют, но ты ж, словоблудь старая, без них помрёшь в страшных муках — или сам пойдёшь разбираться с дерьмом — так что лучше оставь эту подленькую манеру — «разоблачать» приниженность их образа жизни и настраивать против них их детей. Тем более, что ты, импотент в инженерном креативе, не предложил ничего, чтобы улучшить пролетариям условия жизни и работы. Тебе не предлагают тесно общаться с ними, но ты хотя бы не хами им, если чувство благодарности в тебе не шевелится. Иначе можешь ведь успеть ещё попасть на штык или на вилы — во время очередного русского бунта, бессмысленного и беспощадного.

Кстати, я теперь думаю, что это стилистически неправильно — говорить, что Лимонов сидел в тюрьме за свои убеждения: ведь про любого вора в законе можно сказать то же самое. Правильнее было бы так: провокатора и деструктора Лимонова однажды всё-таки взяли крепко за задние мягкие ткани (ладно, за жабры).

В книжке «Другая Россия» Лимонов ещё настраивает молодёжь против «ментов»: они у него и такие, и сякие. Риторические вопросы этому автору:

1. А может ли он указать в обществе хотя бы один «институт», который заведомо менее порочен, чем милиция/полиция, и заведомо лучше отвечает своему назначению?

2. Разбирался ли автор с причинами порочности «ментов», указал ли пути исправления ситуации?

3. Скажем, братья Вайнеры показали, каким ДОЛЖЕН БЫТЬ «мент», то есть дали людям пример для подражания, поспособствовали решению проблемы качества «ментов», а поскольку у Лимонова нет чего-то подобного, то, может, он попросту радуется тому, что «менты» плохие и вынуждают молодёжь искать от них защиту в лимоновской партии?

4. Разве революция, совершённая на концептуальном уровне типа лимоновского, радикально исправит ситуацию с «ментами», а не поменяет в лучшем случае шило на мыло?

5. Если какой-нибудь бывший член лимоновской партии, выйдя, наконец, из тюрьмы, захочет поквитаться с вождём за сломанную жизнь и начнёт стрелять по Лимонову прямо на улице, куда побежит наш Лимонов зигзагами в поисках защиты? Уж не к «ментам» ли всё-таки?

Вот дети у него появились, ладно. Подросли даже. Любопытно, их он тоже наставляет, что учителя — почти тюремщики; что математику, физику, химию, английский язык учить не надо; что в 14 лет пора бросать учёбу, жениться (или таки начинать промискуитетить?) и вступать в партию? Типа высшее образование и сложные профессии — не для них, потому что их счастье — в том, чтобы свежевать баранов и бегать с автоматами, сделанными непонятно кем (на заводе ж работать — заподло). Или он так настраивает только ЧУЖИХ детей — расходных?

Если кратко, то Лимонов — слегка акцентуированный писун, который из тщеславия и коммерческого расчёта подбивает неблагополучную молодёжь на разрушительное непотребство, частично наказуемое в уголовном порядке.

* * *

Из отзывов о книжках Лимонова, с сайта otzovik.com (впрочем, если честно, то обо мне можно надёргать высказываний и похуже):

«Эдичке надо на что-то жить, вот и ваяет».

«Если воспринимать Лимонова всерьез, то единственный великий писатель всех времен — это он сам».

«Кажется, у Эдички давно некоторые проблемы с завышенным чувством собственной важности».

«То, что он сейчас пишет, напоминает графоманию; то, что он сейчас делает,— клоунаду. Впрочем, шут уже состарился, а нет ничего более грустного, чем картонный меч старого клоуна».

«Его жизнью сложно восторгаться: бомжеватый маргинал».

«Он с возрастом совсем противным заносчивым старикашкой стал».

«Он всегда пиарится на знакомстве со знаменитостями, с младых лет, это как раствор между кирпичами при кладке стены».

«Не подумайте, что я сразу бросил читать, нет, я честно заставлял себя. Мат я пережил легко, в конце концов в мужской среде он всегда был и мы знакомимся с ним с раннего детства. Когда пошли первые описания физиологии, я поморщился, но ничего, потерпим, в конце концов, я всё это видел в моей собственной жизни. Но запах нечистот становился всё сильнее, описания натуралистичнее, и к середине повести ты обнаруживаешь, что физиология начинает попросту доминировать надо всем остальным. Есть похожие произведения, описывающие, например, тюремный быт и нравы, тоже крайне жёсткие, но там акценты как-то по-другому расставлены, и таких мерзких ощущений не возникает. Наверное, тут всё дело в чувстве меры, в чутье автора».

«Легко, вроде, читается, образы яркие, но чернушный такой затхлый душок преследовал меня, пока я не закрыл книжку».

«У нас из-за него много людей пострадало, а потом он пробрался к кормушке и забыл и о них, и о своих лозунгах».

«Эдуард Лимонов мне не нравится. Читать его не буду из принципа».

«Небезинтересен факт суицида, совершенного Лимоновым с помощью опасной бритвы и его последующее пребывание в психиатрической больнице».

«Да, писать по-русски автор наловчился, изредка постреливая меткими эпитетами, но в большую литературу, равно как и среднююмалую ему вход заказан. По мере углубления в рассказы Лимонова становится жаль автора, его смешные потуги представляться сексуальным маньяком, где надо и не надо вворачивать похабные слова… жаль, потому что смотреть на все, что происходит в окружающем мире через жалкую призму извращенной сексуальности обиженного в детстве мальчика очень грустно».

«Где бы Лимонов ни проживал, на кого бы ни смотрел — человека или животного — он всегда уносится в грязные сексуальные фантазии. Тут отмечу, что в одном из рассказов есть сцена секса с собакой — ну, это вообще из разряда «как мне это развидеть» применительно не к зрелищу, а к писчебумажному шарлатанству. Это читать не рекомендую, будет очень противно.Рекомендовать могу молодым девушкам для ознакомления с психологией определенной категории мужчин, от которых нужно держаться подальше».

«Дневник неудачника — это исповедь нездорового человека, ненормального в общем принятом понимании этого слова. Я уважаю Лимонова за смелость, честность, неадекват, особенность. Он талантлив, возможно, даже гениален. И плевать мне на его отношения с мужчинами. Но!!! Одно большое НО у меня ко всему его творчеству. Педофилия. Дети — это табу. ⟨…⟩ В книге много разного рода рвотных масс. По-другому не скажу. И это нормально. Человек, пишущий дневник, начистоту все выплескивает на бумагу. Все его переживания, падения, взлеты, все все все я вижу в этой книге. Мат, к которому я привыкла за время прочтения Лимнова, уже не вызывает первоначального отвращения. Все имеет право на жизнь. За исключением одного, но самого главного: педофилия — это зло, это мерзость. Это то, что полностью талант Лимонова перечеркивает, опускает на дно».

* * *

Журналист Алексей Кунгуров о Лимонове (сам, правда, матерщинник и т.д.), kungurov.livejournal.com (18.03.2020):

«Как человек — самодовольное говно с прущей из всех щелей манией величия. Как политик он — никто, всего лишь откровенный путинский шнырь, крымнашист, призывающий убивать тех, кто не готов вставать раком перед ⟨…⟩ русского мира, сторонник войны с Казахстаном за отторжение его северной «исконно русской» части, победобесный фашист, требующий введения в Уголовный Кодекс статьи, карающей «за неуважение к 9 мая». Короче, конченая мразота».

«Да, когда-то он был и политзеком, и противником плешивого чекиста, провозгласившим лозунг «Россия без Путина», инициатором ряда оппозиционных и псевдоопоозиционных общественных инициатив и политических проектов. Но весь этот нонконформизм безнадежно перечеркнут последними шестью годами, когда Лимонов со всей присущей ему упоротостью стал ярым путирастом, импэрцем-крымнашистом (впрочем, он всегда им был), террористом-лугандоидом, мракобесом, яро поддерживающим политические репрессии против мыслепреступников, завсегдатаем помойных политических ток-шоу на госканалах (да он еще гордился тем, что получал за эфир 50 тыс. руб!) и откровенным лизоблюдом, публично славящим ⟨…⟩ (в общем, Путина — А.Б.)».

* * *

Лимонов и промискуитет (беспорядочные половые связи). В «Другой России» «великий русский писатель» трындит за вот это самое много и страстно. В одном пакете с промискуитетом — «общностью жён» — идёт у него соответственно «общность детей»: семья де не нужна, а потомков должно воспитывать общество (всех — в сиротские дома, значится: чтоб не мешали родителям промискуитетить). В описании своего варианта правильного общества Лимонов избегает дискредитированного слова «коммунизм», но позволяет себе слово «коммуна», так что в экономической части этот босяк наверняка подразумевает «общность имущества» и колхозизацию кочевой экономики.

Вот возможные объяснения (не взаимоисключающие!) этой странной позиции в отношении промискуитета и разрушения семьи:

— безответственное оригинальничание, стремление выделиться;

— заигрывание с прыщавыми сопляками, от которых шарахаются девушки (сопляки были нужны Лимонову для его партии);

— абсурдизация организма;

— уродливые перекосы в личном наборе инстинктов (следствие плохой наследственности, мутации, травм головы в раннем детстве, неправильного питания, употребления психотропных веществ или чего-то ещё).

Интересно, свою дочь 2008 года рождения Лимонов теперь (2020) тоже нацеливает на промискуитет? А сдать её в детский дом он ещё не пытался потому, что там — не промискуитетное воспитание? Кто не может сагитировать за промискуитет свою жену или дочь за неимением оных либо из-за их упрямства, должен попробовать сагитировать свою сестру или мать — прежде, чем подкатывать с этим к другим людям.

Массовый промискуитет — это собачья чушь по ряду причин (от немассового промискуитета общество только страдает, но не разваливается).

Промискуитет скорее не ложится на человеческие инстинкты, чем ложится. Постоянный личный «партнёр» под боком — это…

— наилучшая форма отношений при наличии состояния влюблённости;

— ублажение твоего чувства собственности;

— удовлетворение потребности в дружбе, в надёжной компании;

— меньшее беспокойство за твоих детей;

— более редкое появление оснований для ревности;

— совместное хозяйство с высокой степенью доверия участников;

— отсутствие опасений по поводу заразных болезней, передающихся половым путём (а их ведь около 20);

— экономия душевных сил, в том числе на поиске «партнёров».

Любовь к своим детям — это у психически полноценных людей один из сильнейших инстинктов. За детей отдают свою жизнь, если надо. Из этой любви проистекает устойчивая семья. Поэтому приставать с идеей бессемейности есть смысл только к наивным соплякам, у которых нет ни киндеров, ни радости любви к женщине, или к больным на голову.

Менять «партнёров» шибко горит не всем, а только «озабоченным»: преодолевающим посредством этого комплекс неполноценности. Остальные худо-бедно обустраиваются и при существующей системе отношений полов.

Уже одной только этой пропаганды промискуитета ДОСТАТОЧНО, чтобы заключить, что Лимонов либо не такой уж хороший аналитик, либо опасный моральный урод. Скорее всего, и то, и другое. А версия «агент на подрывном задании» представляется малоубедительной.

Кстати, во вполне мусульманских обществах действительно разрешены аж 4 жены, вот только мало кому из мужчин удаётся обрести хотя бы двух: женщины попросту не хотят быть вторыми жёнами, когда есть хороший шанс стать единственными.

Мусульманское разрешение многожёнства появилось как реакция на высокие потери мужского населения в войнах. Будут снова высокие потери — будет и реальное многожёнство. В условиях же маловоюющего современного общества многожёнство одних означает безжёнство других, а это чревато жестокими бунтами молодых и горячих, но бедных холостяков против богатых многожёнцев. А богатым это надо?

Далее, многожёнство привлекательно и посильно в лучшем случае первые лет 30 супружеской жизни, а что делать дальше? Прогонять некоторых жён, чтобы не наставляли рогов или чтобы приставали? А это не подло, случаем? И не чревато женскими эксцессами со смертельным исходом в мужской части общества?

В общем, моногамия — это наиболее экономичная, наиболее справедливая, наиболее спокойная в социальном аспекте, наиболее эффективная в отношении потомства, в среднем НАИБОЛЕЕ ЛОЖАЩАЯСЯ НА ЗДОРОВЫЕ ИНСТИНКТЫ форма отношений мужчин и женщин репродуктивного возраста, а Эд Лимонов соответственно — неуёмный мутный дедок с деструктивными наклонностями, воображающий себя передовым человечищем. Ррреволюция в исполнении таких деятелей — это замена шила на мыло: одних не понявших главного и не способных к умеренности на других — с попутным неизбежным уничтожением материальных ценностей и нехудшего «человеческого материала». Раньше это уничтожение хотя бы компенсировалось «освежением крови» в правящем слое, теперь же дегенератов полно во всех слоях общества, так что некем даже освежать.

Надежда может быть только на мизантропов, но их ведь мало.

Прочее у меня поводу Эдуарда Лимонова

Из книги «В преддверии катастрофы»:

16.04.2007:

«И что, Вы по одну сторону с Эдичкой? О котором некий Бурьяк очень точно говорит: «Эдуард Лимонов — грустный клоун российской политики; ходячий факт, доказывающий, что на «авангардной» основе не выстроить ничего хорошего, даже если ты честен, талантлив и смел». Который прозвел на свет перлы типа: «Придя к власти, НБП произведет революционные по своим масштабам преобразования в России, построит ТОТАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО, права человека уступят место правам нации. Внутри страны будет установлен железный русский порядок, климат дисциплины, воинственности и трудолюбия.»»

Потупы только прогнозируют будущее (чтобы раньше других к нему приспособиться), Лимоновы же его делают: через уличную и прочую борьбу либо через распространение своих идей.

У Лимонова, в отличие от некоторых «харизматиков», есть не только припыленность и заноза в заднице, но ещё «искра Божья», поэтому даже когда Лимонов ошибается, он ошибается НЕ ТАК, как другие. И даже когда Лимонов говорит нехорошее слово из трёх букв, он делает это не так, как другие, и людям лучше прислушиваться.

Уже одна только работа Лимонова «Дисциплинарный санаторий» по значимости, наверное, перевесит «всего» Фукуяму вместе с Хайеком и Фроммом впридачу.

Выставлять Лимонова отрицательным персонажем только за то, что он сказал, что хочет строить «тоталитарное государство»,— это неинтеллигентно, дёшево, политически грубо и бесперспективно, свидетельствует о поверхностности представлений и отдаёт мелкой ангажированностью. Такой автор, как Лимонов, НЕ МОЖЕТ использовать столь важное понятие, как «тоталитарное государство», не внося каких-то собственных нюансов в подход к рассматриваемому предмету. Надо разбираться в этих нюансах, а не клеить на автора расхожую этикетку, продающуюся в каждой либеральной лавочке вместе с куревом и жвачкой.

Своим чрезмерным тоталитаризмом Лимонов уравновешивает чей-то чрезмерный либерализм и поэтому в качестве апологета тоталитаризма он, в отличие от самого тоталитаризма как реализованной крайности, не только полезен, но и необходим.

Лимонов — фигура уровня Геракла, Ахилла, Диомеда, Одиссея и братьев Аяксов. Он — герой: по складу характера, образу жизни и писательским достижениям. Свора посредственностей высматривает у него неизбежные ошибки и слабости и поднимает радостный крик по всякому реальному или надуманному поводу, а Лимонов шагает через их головы дальше.

Да, мне симпатичны люди, которые, обозлившись, способны полезть на штыки. Если это враги, то хотя бы знаешь, что тратишь время не на какое-нибудь дерьмо.

Я бы для Беларуси обменял на трёх-четырёх Лимоновых весь белорусский «союз писателей», да ещё «институт философии» впридачу. Но в Беларуси даже ОДИН Лимонов невозможен, причём не столько потому, что «сверху» постараются его поскорее задавить, сколько потому, что давить его будут «внизу»: тихим бойкотом, мелким саботажем и тонкими пакостями.

17.04.2007:

«Вам нравится идея «русского порядка», кстати, не лимоновская? И права нации вместо прав человека? Кстати же, где Вы видели оригинальные идеи или сюжеты самого Эдички? Вы готовы подписаться под фразой: «Нам известна только одна программа, и эта программа такова: борьбу нужно вести не ради какой-либо идеи, а ради того, чтобы эта идея служила русской нации?»»

Человек с мышлением уровня Лимонова всегда шире совокупности своих высказываний («А что — есть люди, которые не шире?!» — Да сколько угодно — особенно среди эрудитов!) Кроме того, он гибок и способен к развитию.

Мне почти БЕЗРАЗЛИЧНО, какие у человека взгляды, если он …

1) стремится к истине, а не к доминированию в споре;

2) добивается справедливости, а не победы над ближним;

3) склонен дискутировать корректно, а не любоваться собой на фоне оппонентов;

4) готов к пересмотру не только отдельных своих мнений, но и основ своего мировоззрения; настроен учиться, усваивать новое, идти вперёд;

5) интуичит и рассуждает, а не манипулирует словами и трещит.

Если он где-то немного не дотягивает до этих качеств, надо ПОМОГАТЬ ему дотянуться.

С таким человеком всегда можно договориться: перетащить его на свою сторону, перейти на его сторону, выработать совместную общую позицию, которая будет не компромиссом, а продуктом развития исходных позиций оппонентов. Поэтому даже если Лимонов будет заявлять, к примеру, что он за людоедство или за истребление именно таких, как я, я отнесусь к его высказываниям со спокойным любопытством и только поинтересуюсь основаниями его подхода.

Лимонов — это другой уровень мышления: не тот, с которым приходится каждодневно иметь дело и носителей которого лучше переводить в категорию врагов (дураков, сумасшедших) даже за несколько опасных высказываний.

Довольно большая смелость, самоотверженность, материальная и моральная неангажированность — необходимые условия успешной работы МЫСЛИТЕЛЯ. У Лимонова всё это есть. Поэтому есть и РЕЗУЛЬТАТ.

* * *

Мне почти БЕЗРАЗЛИЧНО, какие взгляды у эффективно думающего человека, потому что они вторичны по отношению к его МЕТОДУ думания. Важнее то, КАК человек думает, а не то, ЧТО он надумал по своему методу или и вовсе некритично заимствовал и выдаёт за выстраданное собственное или за какие-нибудь «законы природы». Предложи ему другие основания (ранее не попадавшие в поле его зрения) — и он придёт к другим обобщающим выводам, если сможет. А вот его «КАК» если и изменяется, то очень мало и медленно. С «КАК» бесполезно бороться без очень тщательной подготовки: оно — в числе самых тонких и малоисследованных вещей, которые в конечном счёте определяют будущее человечества, но которые для него почему-то сложнее, чем, к примеру, ядерная физика.

Кто постигнет это «КАК» в отношении думания и сможет дать практически реализуемые рецепты перенастройки человеческой мыслительной способности на более действенный лад, тот спасёт человечество от псевдомудрости его блестящих интеллектуалов и их менее блестящих, но зато многочисленных и верных последователей, стабильно ведущих дело к глобальной катастрофе. Люди в большой опасности, но защищать их надо в первую очередь от них самих — от их высокого мнения о своей удивительной способности думать или даже вовсе без думания одним лишь могучим чутьём выбирать правильные и почти правильные пути.

«Вам нравится идея «русского порядка», кстати, не лимоновская?»

Да, мне НРАВИТСЯ идея РУССКОГО ПОРЯДКА. Только в МОЁМ варианте, то есть без вредных крайностей, без повторения старых глупостей. Я против того, чтобы в толпе «цивилизованных народов» идти к генетическому и нравственному вырождению и глобальной катастрофе природопользования и уповать на то, что наука вдруг внезапно вопреки всему в самый последний момент всё-таки позволит как-нибудь выкрутиться и отвертеться. Я не прочь попробовать и ЛИТВИНСКИЙ порядок, но что-то пока не набирается достаточное количество пассионариев. Единственная альтернатива РУССКОМУ (ЛИТВИНСКОМУ) ПОРЯДКУ — дегенератско-педерастический, а в перспективе — китайско-турецко-арабско-индусско-негритянский порядок, как в нынешней Европе.

А Вы за какой порядок? А гражданин Потупа?

«Кстати же, где Вы видели оригинальные идеи или сюжеты самого Эдички?»

Я считаю, что оригинальным у Эдуарда Лимонова является, к примеру, вот это (из «Дисциплинарного санатория»):

«Испуганное проявлениями своего собственного каннибализма в первую и более всего вторую мировую войну, «цивилизованное» человечество отшатнулось от hard— к soft-режимам. (Плюс сыграли роль еще два важнейших фактора: 1) сдерживающее агрессивность влияние ядерных вооружений и 2) появление новых технологий производства, сделавших возможным закармливание масс.) Если сущность hard заключается в физическом подавлении человека, то soft основано на поощрении его слабостей. Идеал жесткого насилия — превратить мир в тюрьму строгого режима, идеал мягкого — превратить человека в домашнее животное».

Если Вы считаете, что он это передрал, то у кого? Дайте цитату, а я сравню. Для авторов уровня Лимонова передирать у кого-то — это не просто неприемлемо, а и вовсе невыносимо. Людям типа Александра Потупы — любителям «популяризовать» и «обобщать» — наверное, понять это трудно. Если у лимоновых что-то получается похожее на то, что есть у других, это либо случайное или нечаянное сходство, либо оказался добавлен существенный нюанс. Передирать — это профессорское, это mainstream. Передирают, наоборот, у лимоновых: переформулируют на корявом наукообразном языке в своих диссертациях (так что едва ли узнаешь первоисточник), попутно «обеззараживая» (удаляя то, что способно ВЛИЯТЬ), и потом ходят в «докторах наук», «академиках» и «учёных с мировым именем».

18.04.2007:

«Тогда, 60 лет назад, важно было обеспечить право на бегство из тюремных режимов (каковым с удовольствием воспользовались Ваши любимчики Зиновьев и Лимонов)».

И Зиновьев, и Лимонов, насмотревшись на либерализм, вернулись в «тюрьму народов» в крайне разочарованном состоянии и написали лучшие разоблачительные книги о Западе. Образованцам, впрочем, читать их не рекомендуется: всё равно не поймут.

* * *

Дальше — наконец, о НБП (материал 2004 г.):

Смешное и жалкое зрелище: могучий ум разродился вздором и носится с ним упорно, как с чем-то значительным. Один из самых ярких, сильных и плодовитых политических аналитиков оказался довольно плоским в отношении синтеза. Энергичный, искренний и очень убедительный в речах защитник России попал ненароком в число самых вредных для неё личностей.

Эдуард Вениаминович!

Вы одержали кое-какие успехи в партийном строительстве потому, что вам позволили их одержать: Вы оказались нужны правящему слою в качестве фашистского пугала. Вас бьют — но так, чтобы не прибить. А если вас совсем не бить, Ваша партия перестанет быть привлекательной для желающих пострадать за народ. Какая-нибудь чиновная сволочь наверняка ещё и ржёт про этому поводу в кругу себе подобных нравственных уродов.

Пока есть НБП, Путины будут выглядеть героями-антифашистами, даже если сами увязнут в фашизме по грудь или по шею. Кстати, непонятно, как Вы можете этого не понимать: у Вас же есть прекрасная, написанная ещё в 1984 г. статья «Исчезновение варваров». О том, как после внезапноой фантастической пропажи Советского Союза Запад, наконец, осознал, насколько это враг был ему полезным. Сегодня Вы сами — в роли полезного врага. Впрочем, возможно, что Вы это уже поняли, но Вам трудно отречься от сделанного.

Вы нейтрализуете своей нацистской чепухой множество хороших людей. А может, и перемалываете их (зазря что ли ваш лозунг «Да, смерть!»?). Вы застряли в старых альтернативах, когда надо искать новые. Вы делаете ставку на подростковый максимализм не потому, что молодёжь — самая «подъёмная», а потому что она самая наивная и у неё наименее благоприятное для выживания соотношение между энергией и опытом.

Но может, это намеренный примитивизм? Тактический приём такой: собрать под свои знамёна побольше туповатых агрессивных выродков, а потом израсходовать их на хорошее дело — на обеспечение прихода к власти лучших людей? Задумка интересная. В ней определённо что-то есть, но ведь такая изощрённость не «ложится» на Вашу прямолинейную личность.

Вам импонирует фашистский героизм, фашистский культ борьбы? Мне тоже. Но ничего хорошего в практическом концентрированном фашизме нет. Хорошими могут быть лишь элементы фашизма, да и то лишь, когда к месту. Что, народу не понять таких сложностей? Но ведь Вы сами-то способны их понять. По большому счёту, народу понимать и не надо: для этого у него есть лучшие люди. Главное, чтобы понимали они: те, за кем будут идти другие, думая, что тоже понимают, или просто потому, что их лидеры им симпатичны. И кстати, по-моему, русский народ скорее поймет эти сложности, чем примет концентрированный фашизм.

Ваши лучшие публицистические книги — неимоверно выше программы Вашей партии. Я думаю, Ваш могучий талант, Ваш заряд энергии, Ваша самоотверженность, Ваша честность очень нужны России. Вы — из лучших, а среди добившихся известности людей Вы, наверное, даже лучше всех. Вы — без преувеличения герой. Но поднимитесь же в своей политической практике до уровня шедевров своей публицистики. Потому что сегодня символом Вашей партии не лимонка должна быть, а старые грабли.

* * *

Культурный либерализм Вашей партийной программы имеет неявной целью оправдание Ваших собственных художественных загибов-перегибов.

Как публицист вы зачастую потрясающи: пишете крепко, без дурной патетики, без стремления кому-то угодить. Ваши саморефлексии обычно очень здравы и, можно сказать, образцовы. Вы — не перо, а сокровище. Но этот портрет существенно портят Ваши сексуальнонаркотические «эксперименты» и языковые вольности в некоторых Ваших книгах — тех, которые в будущем приличном русском обществе если и доведётся издавать, то лишь с многочисленными значками ⟨———⟩ вместо известных слов.

При всей искренней симпатии к Вам и при всём почтительном — снизу вверх — взгляде на лучшую часть Вашей политической публицистики, я должен заметить, что Вы не годитесь в центральные фигуры в борьбе за возрождение России. Вы — не великий деятель, а, скорее, курьёз. Зачисли такого в полк — потом не оправдаешься за его странности. Даже если Вы на ведущее место и не претендуете, а считаете себя вынужденным временно идти впереди, пока не появятся лучшие, всё равно надо быть много осмотрительнее.

У Вас:

«Экспериментируя с сексом и наркотиками, «исследуя» помимо моей воли дно американского общества, я чувствовал себя несчастным, но спокойным». («Мазохизм — государственная политика СССР времен перестройки» Собеседник. 1990. №43)

«Эксперимент» — достаточная ли это интерпретация известных особенностей Вашей биографии? Декларация «полной свободы» развития культуры в программе Вашей партии (то есть наверняка в ВАШЕЙ программе) — говорит о том, что у Вас отсутствует сильное сожаление от «экспериментах». Может, удались?

Нет, я понимаю, что творческий человек живёт «вразнос»: ходит по лезвию ножа и всякому такому, испытывает зуд открывательства и презрение к расхожей морали. Но ведь можно соблюдать меру и в этом, иначе «разнос» может повредить восприятию творческого продукта, через него созданного.

Вы этими «экспериментами» создали значительное неудобство своим почитателям, включая меня. Как будто невозможно было перетерпеть! Или переложить проведение самых сомнительных опытов на менее ценные кадры! Теперь, если я вздумаю процитировать Вас для аргументации в серьезном споре, мне могут возразить: «Так Эдик же — педик!» (в том-то и беда, что я с этим уже сталкивался). И что мне тогда делать? Рассказывать про Вашу личную сексуальную жертву ради расширения человечеству горизонтов познания? Или про то, что педики иногда тоже выражают толковые мысли? Или небрежно выдавать известный афоризм «Один раз — не педераст»? И ведь я уверен, что Вы по сути не педик и даже не гомик, но далеко не все так бережно относятся к талантливым людям. Немногие оценят Вашу искренностьдо-конца. Скорее, обратят внимание на Вашу неразборчивость. Мало мне того, что приходится защищать от обвинений в «голубизме» Ленина и Гитлера, так теперь ещё и Вас.

Да уж, спасёшь тут Россию! В какого деятеля ни ткни — окажется если не голубоватым, так «с прожидью», в лучшем случае просто грузин. А отыщешь «истинно русского человека», так тот непременно будет дурак и православный мистик, хотя, может быть, и учёный.

У Вас:

«Что касается моего первого романа, то это современный роман и, как таковой, он необходимо безжалостен, революционен, безумен, пошл и вульгарен. Так же как революционны, пошлы и вульгарны книги Жана Жэнэ, Хуберта Селби, Генри Миллера, Пазолини, Чарлза Буковского, Вильяма Борроуза, как книги американки Кафи Акер (которой я, кстати говоря, приятель). В 1984 г. критик «Интернэйшнл Геральд трибюн» Джон Оке именно и поместил меня в компанию вышеназванных писателей, определив это направление, как «грязный реализм». Чем я и горжусь. Мои книги живые. Сегодняшняя литература, да еще в такой тяжелой стране, как СССР, ДОЛЖНА, ОБЯЗАНА быть пошлой и жестокой, как сама действительность». («АПРЕЛЬСКИЕ ТЕЗИСЫ: Интервью с самим собой», №3, апрель 1991 г.)

А пусть бы Вы лучше сказали вместо этого приблизительно следующее:

«Когда я был сравнительно молод, то, будучи, можно сказать, загнанным в угол, насовершал неординарных поступков, про которые теперь не знаю что думать: то ли сожалеть о них, то ли ими гордиться. Кстати, как раз им я обязан тем, что удалось выдвинуться из общего ряда. А иначе было бы никак. Вырожденцы приняли меня за вполне своего и позволили стать популярным».

Между прочим, я так это и понимаю. Но ведь Вы-то бодритесь! Мало того, складывается впечатление, что и свою идеологию Вы строите так, чтобы самому относительно неё хорошо выглядеть, а это уже никуда не годится. Вы к фашизму добавили дегенератский «авангард» и получили то, что выражено в названии этой статьи.

Но может, это своеобразная порядочность мешает Вам отречься от всяких колоритных дружков, которых Вы за много лет насобирали по разным авангардным помойкам Европы и Соединенных Штатов…

* * *

О программе Вашей партии. Не знаю, насколько она выражает намерения, а насколько изображает их в соответствии с неким большим тайным планом. Попробую исходить из того, что она написана правдиво.

Заявленная в программе идея иерархизма — гнилая. Иерархизм не может быть главным принципом эффективной социальной организации. Тот же любимый Вами Рим в свои лучшие годы вовсе не был иерархичным.

Попробуйте разобраться, кто кому подчинялся у римлян: цензоры консулам или преторы эдилам. И какие коммиции были главнее: трибутные, центуриатные или куриатные А ведь вдобавок все магистратуры не являлись единоличными:

«По римской конституции все магистратуры были коллегиальными (2 консула, 2 претора, 4 эдила, 10 народных трибунов, 4 квестора), ежегодно переизбираемыми и неоплачиваемыми». («История Древнего Рима» под ред. В. И. Кузищина, 1981, стр. 63)

Мы видим у римлян, скорее, стремление выстроить систему противовесов, стремление избежать иерархии.

А что творилось в римской армии? Попробуйте нарисовать для неё пирамиду подчинения. Вот кое-что из научного предисловия к книге Юлия Цезаря «Записки о Галльской войне»:

«Трибуны в количестве шести на легион, происходили обычно из всаднического сословия. Ввиду их молодости и неопытности Цезарь не особенно доверял им, и потому в его армии они не пользовались старым правом командовать по очереди в течение двух месяцев легионом».

«Центурион командовал центурией, то есть одной шестидесятой легиона. В каждом манипуле командир первой центурии (prior) был выше командира второй (posterior) и командовал всем манипулом. Первый центурион (1-й когорты) назывался primus pilus, или primipilus; самым младшим был центурион 2-й центурии 3-го манипула 10-й когорты (decimus hastatus). ⟨…⟩ Центурион центурии триариев в каждой когорте командовал всей когортой».

«Легаты прикомандировывались сенатом к главнокомандующему сообразно с его желанием. Они обыкновенно исполняли наиболее ответственные поручения полководца — то в качестве командиров одного или нескольких легионов или всей конницы, то в качестве заведующих набором или постройкой флота и т.д».

Пирамида была в монгольской армии времен Чингисхана. Но сравните, сколько просуществовала монгольская империя с её «пирамидальной» армией и сколько римская с её слабоиерархической.

Даже средневековое общество не было вполне иерархическим: в нём иерархии феодалов противостояли иерархия церкви, свободные города, страшные лесные разбойники и весёлые трубадуры, которые бродили по дорогам и пели песни, которые народ очень любил. А вдобавок существовали монашеские ордена, которые номинально подчинялись только папе, и тайные секты сатанистов, которые не подчинялись никому.

Среди прочего, иерархия — то, чего не любят герои. Даже если они в ней локализуются на самом верху. Героям не нравится ни подчиняться, ни повелевать. Оказавшись в царях, они панибратствуют с ближним кругом, не гнушаются подсаживаться к солдатскому биваку, лично ходят в атаку и т.д. Иерархия — это для слабых: для случайных баловней судьбы, для износившихся бывших героев, для их негероических детей.

* * *

Другая ключевая идея Вашей партийной программы — «традиция» — и вовсе мутная. Неужели Вас, такого проницательного, самостоятельного и упрямого, завораживает мутная болтовня «традиционистов» и Вы верите, что где-то есть «старая колея», в которую можно вернуться и тем самым решить основные проблемы? И при этом вдобавок как-то совместиться с «авангардом»? «Традиция» — это недоказуемая и неопровержимая мистическая фикция, которой дурачат уже не одно поколение образованцев. Если вы будете кормить народ мифами, то всегда будут находиться сильные люди, которые скажут Вам, что вы лжец и дешёвка и рассказываете старые сказки вместо того, чтобы смотреть правде в глаза.

* * *

Выведенная в Вашей программе идея «авангарда» — и вовсе дегенератская. Читаем:

«НБП — за современность, модернизацию, авангард…». «НБП твердо уверена, что культура должна расти как дикое дерево. Подстригать ее мы не собираемся. Полная свобода. «Делай, что хочешь» будет твоим единственным законом».

В этом — особенность и, возможно, «соль» Вашей политической позиции. Если указанные заявления — не демагогия и не тактическая ложь, то они — декларация вырожденчества. Потому что при «полной свободе» (и даже при не совсем полной) в культуре «расцветает» в первую очередь уродство: абсурдизм, порнография, садизм — вообще, смакование всяких отклонений. Это отчётливо видно на примере Запада. Получается дегенератский фашизм.

У Вас:

«Глядя на наши региональные отделения Национал-Большевистской Партии, мы с удовлетворением замечаем, что их возглавляют провинциальные журналисты, поэты, рокеры, психопаты, панки, недоучившиеся студенты ⟨…⟩ Потому НБП не занимается массами, не пытается зомбировать трудящихся (равняться с телеимпериями по возможностям пропаганды, оглупления людей мы не можем), но проводит выборочную пропаганду, выявляя и организовывая активное меньшинство: маргиналов».

«Так вот наиболее революционным типом личности является маргинал: странный неустроенный человек, живущий на краю общества, талантливый изувер, фанатик, поэт, психопат, неудачник. Не следует думать, что таковых слишком немного, чтобы хватило на революционную партию. Маргиналов достаточно, их сотни тысяч, если не миллионы. Это целый социальный слой». («Другая Россия», лекция 8-я: «Маргиналы: активное меньшинство»)

Откровенная ставка на людей со странностями — это ново, смело, сильно, честно. Наверное, это даже гениально. Только ради чего? Чтобы просто привести во власть эту пёструю толпу? Или даже не столько привести во власть, сколько дать поиграть в революционеров? Или попросту «сжечь» их ради прихода к власти других, менее странных? Но в политике нужен подъём на новый уровень качества: нужен выход из вечного цикла «наобещали —⟩ взяли власть —⟩ что-то сделали —⟩ выродились ещё больше —⟩ напричиняли вреда —⟩ были сброшены». Необходимость выхода обусловливается плачевным состоянием среды обитания.

Что до меня, то я в принципе не против участия маргиналов и «припыленных» в общественной жизни, но только при условии, что это маргиналы и «припыленные» на почве неприятия слабостей, извращений, излишеств (вообще, дурных крайностей), а не просто стремящиеся реализовать свою «волю к власти» под предлогом спасения России.

* * *

Выраженное в программе Вашей партии стремление подавлять национализм мелких народов на «русской» территории, пренебрежение к своеобразию мелких этносов, намерение сплавить их в русскую нацию — это от Вашей идеологической слабости. Возьмите на вооружение более мощную идею — включающую в себя этнизм в качестве элемента, частного случая — и этнизм сам по себе рядом с этой идеей будет выглядеть ущербным и непривлекательным.

* * *

Может, Эдуард Лимонов, провозгласивший по большому счёту «старенькую» фашистскую программу, чего-то в фашизме не понимает? Напротив, это очень проницательный человек, вдобавок сильно начитанный в политике. Большой специалист по фашизму и нацизму. Из статьи «ПРЕСТУПНАЯ ИДЕОЛОГИЯ»:

«Возбудить в своей нации ненависть к чужим — невеликий труд. Одной любовью к траченным молью национальным костюмам и захиревшему языку (не по вине русских, но в результате общемирового процесса универсализации культуры) не вызвать общенационального сплочения. Нужны более сильные эмоции. А их вызывают трупы. Нужны трупы. Закономерно, что все «республики» неуклонно следуют шаблону ультранационального мышления, сформулированного отрицательно гениальным Адольфом Гитлером в книге «Моя борьба»: «Широкие народные массы состоят не из профессоров и не из дипломатов. Небольшое абстрактное знание, которым они обладают, направляет их сентименты скорее в мир чувствования… во все времена движущая сила наиболее важных изменений в этом мире может быть найдена меньше в научном знании, вдохновляющем массы, но скорее в фанатизме, доминирующем их, и в истерии, которая бросает их вперед».

«Там, где нация, кровь, язык и государство сливаются в одно, неизбежно рождается Монстр, опасный для окружающих народов и для народа, который его породил. Можно создать такого Монстра сознательно, возможно зачать его в известном смысле «случайно». В свое время в Германии Адольф Гитлер создал яростного Монстра намеренно и на научной основе. Своим гипертрофированным ультранационализмом Германия дала в 1933–1945 гг. пример, до какого крайне преступного предела может дойти национальный режим».

«Может ли существовать мирный, непреступный национализм? Категорически нет. Ибо с исчезновением «врага» национализм теряет смысл, умирает. Недаром специалисты часто называют национализм «временной» идеологией. В самом деле, найдите на карте мира страны (помимо ядовитых режимов, выросших на развалинах Восточной Европы, СССР и Югославии), где бы восторжествовали и правили националистические идеологии? Я знаю только одну такую страну: Израиль». («Советская Россия», 2 ноября 1991 г.)

Но может, Вы считаете свою партию «временным вариантом»? Или исходите из соображения, что надо размахнуться посильнее, чтобы добиться хоть чего-нибудь? Или, того более, Ваша партия — элемент сложной многоходовой игры, в великий замысел которой посвящены очень немногие — тайный штаб спасателей России? Тогда мне лучше помолчать, чтобы не привлекать внимания врагов России к вашим могучим секретам.

* * *

Из Вашей «сексуальной программы»:

«В здоровом обществе надо начинать секс не позднее 13 лет ⟨…⟩, а в случае опоздания следует лишать девственности торжественно, в день рождения. Новая цивилизация будет позволять все формы сексуального общежития, в том числе и семью (до тех пор, пока партнёров связывает любовь), но поощрять семью не будет». («Другая Россия», лекция пятнадцатая, «Сексуальная комфортность»)

Поверьте, после таких откровений можно потоптаться по Вам от души, наступая на самые болючие места. Но скажу только наименее обидное: Ваши рассуждения на тему отношений полов — безответственная и позорно поверхностная болтовня, выдающая нежелание разбираться в сути предмета и заставляющая полагать, что Вы — не смелый мыслитель, допускавший сомнительные «эксперименты», а безнадёжно разболтанный тип, которого по какому-то капризу занесло в патриотический лагерь и которого надо оттуда поскорее и без жалости гнать. Вообще, в «Другой России» вы предстаёте карикатурой на патриота, законченным деструктором, вполне «климовским персонажем».

* * *

Кстати, я боюсь: вдруг пришлёте кого-нибудь разобраться с критикой на месте. Или кто-то устремится сам по велению горячего революционного сердца. У фашистов ведь это всегда было в порядке вещей — и даже, можно сказать, являлось вопросом чести. Поэтому данную тему я больше нигде, кроме как здесь, трогать не буду.

По-моему, Вы со своей партией так и останетесь в маргиналах: заметных, но не способных вырасти значительно. А если всё-таки не останетесь и не изменитесь, для меня это в личном плане будет тоже не совсем плохо: появится повод попутешествовать. Если успею смыться, буду строчить за границей про то, что Россия — страна в целом неплохая, а где-то даже и хорошая, вот только простоватых фашистов в ней что-то в последнее время развелось слишком много, а скоро будет ещё больше, если мне не дадут какой-нибудь премии или просто хорошего пайка. А чтобы больше впечатлить потенциальных спонсоров, я не сразу вставлю выбитые на родине зубы. Эта мысль успокаивает, но ещё спокойнее мне было бы, если бы я услышал по своему адресу «Да кому он нужен!». Я же не «нацбол» и потому охотно говорю: «Нет, смерть! Не сегодня. Не со мной. Лучше вон с тем туповатым парнем: от него всё равно толку не будет».

Все мы хотя бы немного позёры. Я не знаю, насколько сильно позёрство в Вас. Я не знаю, что Вам важнее: эффектная поза или правда. Но у меня есть наивная русская вера в то, что встречаются люди, для которых правда почти так же важна, как собственная жизнь, а иногда и важнее. И мне иногда кажется, что Вы — из таких, только часто заблуждаетесь.

А то оставайтесь таким, как есть, вместе со своей партией. Мне лично тоже будет польза от существования авангардно-фашистского чудовища: я со своей жалкой «воинственной умеренностью» буду на таком фоне выглядеть человеком со взглядами, которые вполне можно терпеть.

* * *

Эта статья писалась долго и по-разному. Сначала я был почтителен — впечатлённый «Исчезновением варваров». Потом, после ознакомления с «Другой Россией», я разозлился. «Выравнивать» текст я не стал: пусть будет видно, что я за Вас боролся.

Наверное, Вы всё-таки враг. Бывший неплохой человек. Не туда свернули. Бывает. О, если бы Вы удержались на уровне «Исчезновения варваров»!

В «Другой России» (кстати, по преимуществу довольно поверхностной и трескучей книжке) Вы — вздорный похотливый старичок, занимающийся литературным развращением малолетних. Поэтому я склоняюсь к тому, что лучше не цитировать даже самые сильные из Ваших книг. Мы с Вами противоположны. Мне тоскливо? Нет, мне и вовсе скверно.

* * *

Эдуард Лимонов — грустный клоун российской политики; ходячий факт, доказывающий, что на «авангардной» основе не выстроить ничего хорошего, даже если ты честен, талантлив и смел.

———————————————————————————————

07.09.2004


ПРОГРАММА НАЦИОНАЛ-БОЛЬШЕВИСТСКОЙ ПАРТИИ

С небольшими комментариями

СУЩНОСТЬ ИДЕОЛОГИИ

1. Сущность национал-большевизма — испепеляющая ненависть к античеловеческой СИСТЕМЕ троицы: либерализма/демократии/капитализма. Человек восстания, национал-большевик видит свою миссию в разрушении СИСТЕМЫ до основания. На идеалах духовной мужественности, социальной и национальной справедливости будет построено традиционалистическое, иерархическое общество.

Экстремизм, рассчитанный на зелёную молодёжь, психопатов и отчаявшихся. «Человек восстания» — звучит прекрасно, сильно, вот только означает агрессивного выродка. Восстание должно рассматриваться как крайнее средство.

«Разрушение СИСТЕМЫ до основания» — звонкая демагогия. В СИСТЕМЕ всегда есть что сохранить.

Традиционное общество не было существенно иерархическим. Иерархия — производное цивилизации.

Наверное, имели в виду не «социальную», а классовую справедливость. Но наличие экономических классов в «иерархическом обществе» — отталкивающая деталь, поэтому её решили опустить.

ВРАГИ

2. Внешние враги национал-большевизма: Большой Сатана — США и мондиалисты Европы, объединенные в НАТО и ООН. Внутренние враги: класс «пиджаков» — бояр-чиновников, мародеры-новые русские, космополитическая интеллигенция.

А как же враги «совсем внутренние»: глупость, дурные влечения, невежество, псевдообразованность, аморализм, неуместная лень?

ЦЕЛЬ

3. Глобальная цель национал-большевизма — создание Империи от Владивостока до Гибралтара на базе русской цивилизации. Цель будет достигнута в четыре этапа: а) Превращение РФ в национальное государство Россию путем Русской Революции, б) Присоединение населенных русскими территорий бывших союзных республик, в) Сплочение вокруг русских евразийских народов бывшего СССР. г) Создание гигантской континентальной Империи.

«Империя от Владивостока до Гибралтара» — цель, выведенная псевдонаукой под названием «геополитика». Может, эту клоунскую цель вставили для того, чтобы о партии больше говорили.

ГОСУДАРСТВО

4. Придя к власти, НБП произведет революционные по своим масштабам преобразования в России, построит ТОТАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО, права человека уступят место правам нации. Внутри страны будет установлен железный русский порядок, климат дисциплины, воинственности и трудолюбия.

И какой же полноценный человек захочет быть рядовым гражданином в таком государстве? В фюрерах среднего уровня — ещё куда ни шло. Выход: всех социально активных — в фюреры, всех пассивных — в рядовые: сытые, трудолюбивые, дисциплинированные, готовые умереть за Родину, за фюреров. Фюреры захотят, чтобы их дети тоже были фюрерами — независимо от своих достоинств. Дети фюреров будут получать лучшее образование и преимущество в карьере. Вскоре вся пирамида фюреров морально и интеллектуально деградирует. А если старшие фюреры станут мешать младшим фюрерам деградировать, то будут свергнуты под каким-нибудь предлогом.

О трудолюбии. Лень — это не всегда плохо. Зачастую она сберегает естественную среду. Благодаря лени оказались несделанными очень многие гадости и глупости.

5. Парламент России будет состоять из двух палат: Палата депутатов (450 мест) будет законодательной и выборной: второй палатой станет Палата представителей (900 мест), совещательная и невыборная. Во вторую палату будут выдвигаться представители народа по народным предложениям: представлены будут профессии, возрасты, авторитеты общественные и религиозные. Глава правительства будет опираться на Палату представителей, получая от нее рекомендации.

А в чём будет проявляться провозглашённая ранее тоталитарность?

6. Россия будет разделена на управляемые из центра стратегические округа; национальные республики и края будут упразднены, а их «президенты» разогнаны.

Программа уничтожения этносов — и русского в том числе. Страх перед этнизмом — свидетельство слабости подхода.

ГЕОПОЛИТИКА

7. Денонсируем Беловежский договор, и как следствие, границы России будут пересмотрены. Объединим всех русских в одном государстве. Территории отколовшихся от нас «республик», где русское население составляет более 50%, будут присоединены к России путем проведения местных референдумов и их поддержки Россией (Крым, Северный Казахстан, Нарвский р-н и пр.) Стремления нац. меньшинств к сепаратизму будут безжалостно подавлены.

Зачем же БЕЗЖАЛОСТНО? Да затем, что нравится смаковать перспективу большого насилия.

8. Во внешней политике повернемся к США спиной, лицом к Азии. На континенте возможна дружба с Германией, Ираном, Индией, Японией.

Геополитические предрассудки. Дружить надо со всеми, только осторожно.

9. Расторгнем все договора с Западом. Прежде всего пошлем МВФ на три буквы. Откажемся отдавать кредиты и арестуем все иностранные вложения в России. Доллар вышвырнем от нас под зад ногой. Дабы остановить агрессивное нашествие иностранных товаров и их низкопробной масскультуры, опустим железный оградительный занавес на наших границах. Вступление в мировую рыночную экономику убило экономику России. Нам оно вредно. В России есть все.

Трескотня. Не все договоры с Западом неправильные. Кредиты надо возвращать, иначе тебя справедливо назовут мразью и при случае накажут. «Железный занавес» мы уже проходили (для государства он так же вреден, как вредна стерильность для индивида). Разрыв отношений с МВФ и избавление от долларов — правильно.

ЭКОНОМИКА

10. Будет создан Русский Социализм, экономическая система, ориентированная на благо большинства населения. Экономика будет основана на принципе прогрессивной национализации. 5 человек работает на предприятии — оно может быть частным, 55 — должно быть коллективным, 555 — находится в собственности региональной, 5555 — принадлежит государству. В переходный период НБП установит экономическую диктатуру.

Так ли уж нужно давать экономической системе название? Тем более — порождающее споры. И «социализм» ведь так или иначе будет не «чистый».

11. Военнослужащие, бюджетники, пенсионеры, все низкооплачиваемые слои населения будут полностью освобождены от налогов. Жилье будет безвозмездно передано в пользование проживающих в нем. Ветеранам войн в Чечне и Афганистане, многодетным и молодым семьям будут переданы пустующие квартиры. Установим уровень зарплаты не ниже прожиточного минимума, квартирная и плата за коммунальные услуги будут заморожены. Введем твердые, фиксированные цены на основные продукты питания: хлеб, картошку, масло, крупы, молоко, говядину.

Социальным паразитам будет раздолье. Вдобавок ослабнут стимулы к экономии в быту.

12. Земля будет принадлежать только государству, т.е. всем нам. Доходы от ее аренды будут поступать в госбюджет. Государство будет поощрять крупные специализированные хозяйства как на базе колхозов и совхозов, так и любые хозяйства нового типа, приносящие пользу нации.

Можно эксплуатировать трудящийся на земле народ и при государственной собственности на землю. Но пункт про форму собственности, конечно, нужен.

13. Вывоз и продажу вне России сырья, электроэнергии, драгоценных металлов, газа, нефти и оружия, а также золота будет производить исключительно государство. Ему же будет принадлежать оборонная промышленность.

Сырьё, электроэнергию, газ, нефть надо экспортировать как можно меньше. И чиновники могут наживаться даже при государственном экспорте.

14. Целью экономических реформ НБП будет создание полной хозяйственной автаркии (самодостаточности) России.

Высокая степень автономности — это хорошо, «полная автаркия» — плохо и нереально. И как «полная автаркия» сочетается с упоминаемым в предыдущем пункте «вывозом»?

КУЛЬТУРА. НАУКА. СВОБОДЫ.

15. НБП твердо уверена, что культура должна расти как дикое дерево. Подстригать ее мы не собираемся. Полная свобода. «Делай, что хочешь» будет твоим единственным законом.

Как быть, если культура начнёт подрывать нравственность и государственную идеологию?

16. Все жизненно важные для нации фундаментальные науки будут приоритетно финансироваться из бюджета государства. Ученым и изобретателям создадим райские условия.

В райских условиях нет стимулов для творчества. Гении хорошо творят, когда мучаются или когда хотя бы боятся. Налицо непонимание феномена творчества.

17. Свобода нации от агрессии мондиализма является залогом свободы индивидуума. НБП — за современность, модернизацию, авангард, но мы оголтелые противники насильственного навязывания нам западных ценностей и заморских «господ-учителей».

«Современность» — гнилая, «авангард» — дегенеративный. Скрытая цель этого пункта программы: оправдать извращенческое художественное творчество Э. Лимонова.

НАКАЗАНИЯ

18. Будем судить и накажем виновных за государственные преступления, совершенные высшими должностными лицами государства с 1 января 1986 года.

Возражений нет.

19. Конфискуем все доходы и сбережения лиц, причинивших России экономический ущерб, обманувших и обобравших сограждан с 1 января 1986 года.

Возражений нет.

20. При госбезопасности будет сформирован спецотдел для возвращения русских капиталов, утекших заграницу. Воры будут захвачены и там, и будут принуждены отдать награбленное. Руководители мошеннических фондов, банков и кампаний будут отданы на растерзание вкладчиков.

Хорошо.

21. Разгромим преступный мир. Лучшие его представители пойдут на службу нации и государства. Остальные будут уничтожены военными методами.

Надо бы «лучших» на службу не брать, «худших» не уничтожать, а только помещать в концлагерь, но в словах «будут уничтожены военными методами» есть для некоторых особая мелодичность.

22. Бывшим чиновникам КПСС вплоть до уровня секретарей завкомов запретим заниматься и политической, и коммерческой деятельностью. Запрещение не будет распространяться на рядовых членов КПСС.

Возражений нет. Потеря небольшая.

КАДРЫ

23. НБП не левая и не правая, но национальная партия русских. Русский определяется не по крови и не по вероисповеданию. ТОТ, КТО СЧИТАЕТ РУССКИЙ ЯЗЫК И РУССКУЮ КУЛЬТУРУ СВОИМИ, ИСТОРИЮ РОССИИ — СВОЕЙ ИСТОРИЕЙ, КТО ПРОЛИЛ И ГОТОВ ПРОЛИТЬ СВОЮ И ЧУЖУЮ КРОВЬ ВО ИМЯ РОССИИ И ТОЛЬКО РАДИ НЕЕ, И НИКАКОЙ ДРУГОЙ РОДИНЫ И НАЦИИ НЕ МЫСЛИТ, ЕСТЬ РУССКИЙ.

НБП — партия, использующая «левых» для благоустройства «правых».

Можно обойтись почти без пролития крови (своей, чужой). Готовность пролить кровь — вещь сильная, но очень опасная. В конце концов окажется, что пролили кровь не за Россию, а за новую российскую «верхушку», которая не намного лучше, а то и хуже старой.

24. НБП опирается в своей деятельности исключительно на активное меньшинство. Прежде всего на социально неудовлетворенную молодежь: провинциалов, «предпринимателей», рабочих, военных, студентов, маргиналов, милиционеров. Кто был ничем, тот станет Дзержинским, Геббельсом, Молотовым, Ворошиловым, Чиано, Герингом, Жуковым. Россия вся будет принадлежать нам.

Образцы очень спорные и потому настораживающие.

25. В целях предотвращения вырождения правящей верхушки, как это случилось с КПСС, НБП будет осуществлять перманентную революцию и чистки в своих, и не только в своих, рядах.

Убирать будут не столько выродившихся, сколько усомнившихся.

ЛОЗУНГ. ПРИВЕТСТВИЕ. ЗНАМЯ

26. Лозунг НБП: «Россия — все, остальное ничто!» Приветствие: выброшенная вперед и в сторону рука со сжатым кулаком, и возглас: «Да, смерть!». Знамя красное, с белым кругом посередине, в круге черные серп и молот. Партийный символ: изображение гранаты «лимонки».

1994 г.

Россия — далеко не всё, остальное — далеко не ничто.

Хочется лозунга «Да, жизнь!». А лозунг «Да, смерть!» воспринимается как программирование солдатиков на безропотное исполнение приказа пожертвовать собой.

Партийным символом НБП должно быть изображение старых грабель (граблей?) с каким-нибудь авангардным прибамбасом. Ну, ладно, с лимоном.

Резюме.

Програма НБП —— вполне фашистская, в стиле 1920-х. «Календарь какого года висит над твоим столом, дедушка? «(«Борьба за власть в падающем лифте» / «Комсомольская правда», 1990 г., 20 окт.) Она написана для дураков — для тех, кто будет приносить себя в жертву ради прихода к власти очередной кучки любителей порулить. Производить впечатление она может только на очень молодых людей со способностями средними и ниже. Ставка на примитивность. Мальчики, на вас смотрят как на расходный «человеческий материал», который ни на что больше не годен, кроме как бросать его в атаку. О том, как вас будут перемалывать, есть в «Другой России»:

«Трое националбольшевиков проникли всё же на территорию Латвии и захватили 17 ноября смотровую площадку базилики Святого Петра в Риге. Суд состоялся в апреле 2001 года. Ребят судили по статье «терроризм». Чудовищный по суровости приговор последовал незамедлительно: Соловей и Журкин получили по 15 лет лишения свободы, младший — Гафаров — 5 лет». (лекция двадцать первая: «Вторая Россия и Московия»)

«Теоретическая основа» программы — геополитика и «традиционизм»: безответственные наукообразные умопостроения полумистического характера. В программе совершенно игнорируются глобальные угрозы: уничтожение природной среды, накопление отходов, истощение ресурсов, перенаселение и пр. Не подвергаются оценке «научно-технический прогресс» и культ потребления. Ничего не говорится об издержках иерархичности и тоталитарности. По сути эта программа — западоидская: привитие на русской почве набора фашистских идей, вышедших из моды на Западе, но слегка модернизированных примешиванием к ним западного же «авангарда». Общее впечатление: эпатаж, манипулирование или провокация.

* * *

Толковое из limonov-eduard.livejournal.com:

09.10.2016:

«Трампу вменяют в вину высказывания десятилетней давности. Вся «прелесть» демократии здесь выступает наружу.

Кандидат в президенты должен угодить ВСЕМ группам населения: даунам, инвалидам и почему-то примкнувшим к этим категориям обидчивым женщинам. Хотя женщины прекр