Я не хочу быть простым человеком:
дневники, проза, письма

От составителя

Откуда взялся Лимонов? Его парадоксальная и при этом удивительно цельная личность — загадка, которая занимает читателей и исследователей уже много лет. Лимонов будто и сам изумлялся себе — книга за книгой он препарировал собственную жизнь. Ранняя проза, дневники, письма, собранные в этой книге, позволяют подступиться к разгадке вплотную: здесь Лимонов ещё только становится Лимоновым.

В опубликованных при жизни писателя книгах московский период намечен лишь пунктиром. Харьков, Нью-Йорк, Париж описаны подробно, а Москву он упоминает вскользь, в рассказах и публицистике, но отдельной книги о ней не было. Между тем здесь провинциальный поэт-авангардист превратился в бесстрашного хулигана литературы, сделавшего собственную биографию главным писательским материалом. Борьба с нищетой, погружение в столичную богему, страстный роман с Еленой Щаповой и, наконец, эмиграция — всё это уместилось в несколько стремительных московских лет.

Роман «Москва майская», изданный уже после смерти Лимонова, частично заполняет эту лакуну. Однако действие книги заканчивается до поворотного момента — встречи автора с Еленой, женой успешного художника Виктора Щапова, в которую он без памяти влюбился. Именно разрыв с Еленой болезненно переживает главный герой романа «Это я — Эдичка». В день знакомства Елены и Эдуарда нас подхватывает книга, которую вы держите в руках.

Пора рассказать об истории текстов, которые в неё вошли. Покидая СССР, Лимонов взял с собой дневники за несколько лет, стихи, первые прозаические наброски. Часть этих материалов — прежде всего дневники — он позже, переезжая из Нью-Йорка в Париж, передал молодому учёному из Техасского университета в Остине Илье Левину; другую часть — Вагричу и Ирине Бахчанян, друзьям ещё по харьковским временам, также эмигрировавшим в США. В черновике письма, написанного во время расставания с Щаповой, в феврале 1976 года, есть такие строки:

«Прошу тебя, как единственного друга. Для поэта самое дорогое — его рукописи. Сохрани эти два чемодана, что стоят в шкафу — (в одном из них ещё иконы) — сохрани до листочка — ты это понимаешь. Возьми эти чемоданы к себе — не доверяй их никому — никакому Баху или Ирине».

Несмотря на предостережение, при переезде в Париж Лимонов всё-таки доверил рукописи как раз Вагричу и Ирине, и благодаря им тексты дошли до нас. На полях письма другой рукой, простым карандашом сделана приписка: «Именно они и сохранили! IB» (IB — подпись Ирины Бахчанян.)

Архив Вагрича и Ирины Бахчанян был приобретён в 2013–2015 годах библиотекой Хесбурга Университета Нотр-Дам (Индиана, США). Машинописный дневник 1971 года, «Я не хочу быть простым человеком» и несколько писем, приведённых в настоящей книге, происходят из этого собрания.

Вторую часть своих бумаг Лимонов в 1980 году передал Илье Левину. Долгое время этот массив текстов ошибочно разыскивали как «архив Джона Боулта», поскольку так его обозначил в «Книге воды» сам Лимонов:

«Уезжая в 1980 году из Америки, я передал их в архив слависта Джона Боулта из Техасского университета в г. Остин. Впоследствии Джон Боулт передал эти километры рукописей со сквозной нумерацией (я помню, что была там и страница 1235 уж точно) ещё в какой-то университет. Так что они где-то есть, эти километры. Когда неприязнь ко мне как к председателю Национал-большевистской партии^[1] рассеется, эту тысячу с хвостом страниц начнут изучать».

Сам Джон Боулт не раз с недоумением отвечал на просьбы исследователей раскрыть судьбу «лимоновских километров» — никаких таких рукописей в его фондах не было. Путаница возникла, потому что рукописями писателя заинтересовался не Боулт, а Илья Левин, тогдашний его коллега, аспирант по кафедре сравнительного литературоведения. Именно он предложил писателю передать бумаги в 1979 году. Спустя три десятилетия, работая над «Книгой воды» в тюрьме, сам Лимонов случайно отправил исследователей по ложному следу, перепутав имя хранителя архива.

Недавно Илья Левин передал хранившееся у него собрание лимоновских бумаг в Архив русской культуры Амхерст-колледжа. В этом томе публикуется несколько писем и фотографий из данной коллекции, рассказ «Автопортрет без Елены», а также 79-я страница машинописного дневника, утерянная в копии Бахчаняна.

Теперь, когда мы проследили путь рукописей, пора обратиться к их содержанию.

Лимонов вёл дневники всю жизнь. Это многие тысячи страниц, что удивительно, если помнить, что помимо них он успел написать более семидесяти книг. Некоторые тетради уже обнаружены, другие ещё предстоит найти, и ни одна до сих пор не была опубликована. В настоящем сборнике читатель впервые увидит часть дневника — с 6 июня по 27 декабря 1971 года^[2]. Почему эти месяцы? Дело в том, что Лимонов сам «подготовил» эти страницы для чужого взгляда — перепечатал рукопись, кое-что вычеркнул, кое-что подправил и снабдил комментариями. Поначалу он даже пытался разбить материал на главы, но быстро отказался от этой идеи. О важности текста косвенно свидетельствует и то, что он сохранился в двух экземплярах: в Университете Нотр-Дам и в Амхерст-колледже.

Эти страницы повествуют о знакомстве с Еленой Щаповой, краеугольном событии в жизни Лимонова. К тому времени писатель уже более трёх лет живёт в Москве и прочно обосновался в столичной богеме. Зарабатывает он пошивом брюк на заказ и продажей самодельных поэтических сборников. Именно тогда он перестаёт быть, по собственному выражению, «боязливым неучастником, наблюдателем жизни» (альманах «Апполон-77»). Теперь сам писатель — объект и герой своей поэзии, стремящийся «отстоять свою отдельную странность и право на неё».

Где проходит граница между художественной автобиографией Лимонова и его подлинной биографией — вопрос, который не перестаёт волновать читателей и после смерти автора. Теперь у нас есть шанс увидеть события его жизни «в прямом эфире», а не через призму времени и художественного переосмысления. Этот Лимонов и очень узнаваем, и такого Лимонова мы видим впервые.

Если дневник фиксирует жизнь почти без фильтра, то следующий текст сборника показывает, как Лимонов начинает эту жизнь перекраивать. Незаконченный рассказ, названный нами «Автопортрет без Елены»,— ранняя попытка автофикшна. Текст построен в форме дневника, но даты в нём даны абстрактно («31 весны»). Рассказ полон хронологических противоречий, из-за которых его сложно датировать: так, некоторые события указывают на 1968 год, а другие позволяют думать о 71-м. Вагрич Бахчанян выписан в рассказе под именем «Н-ов». Появляется и некая «Лена» — привлекательная соседка по коммуналке, но сложно сказать, навеян ли этот образ Еленой Щаповой, или она ещё не появилась в жизни Лимонова на момент написания текста. В любом случае рассказ обрывается припиской «Нет нет — так писать нельзя. Чрезмерно быстро. И нет стиля дневникового».

Но отброшенный метод не пропал. Третье произведение сборника — «Я не хочу быть простым человеком» (1972) — уже более зрелое и объёмное, балансирует между дневником и художественной прозой. Параллельно с работой над этим текстом Лимонов вёл и настоящий дневник, где 24 августа 1972 года, на странице 2229, отметил:

«Сегодня я спал мало. С 4х часов до пол-девятого писал на больших листах не то роман, но что-то такое. Проснулся. Дождь. Письма от масеньки нет. Зато дождь. Не жарко — хорошо. Грустно, грустно быть выдающимся в ермолке и с усами».

В этом «не то романе» нет второстепенных эпизодов: встреча с любимой после долгого расставания также важна для автора, как описание обеда. Всё подчинено одной цели — всепоглощающему самоанализу, в котором автор пытается найти ответ, почему он «герой, а все иные — нет».

Не найдя ответа, Лимонов резко заканчивает этот экспериментальный текст, в котором звучат идеи и интонации, позднее полностью раскрывшиеся в его зрелых произведениях.

Особняком в сборнике стоят письма к Елене Щаповой. Если первые произведения показывают зарождение их романа, то эта переписка переносит читателя на 10 лет вперёд. После тяжёлого разрыва 1976 года, переживание которого Лимонов описал в «Это я — Эдичка», отношения возобновились, и с 1979 по 1983 год Щапова и Лимонов снова были вместе. Большая часть переписки тех лет уже опубликована в книге Елены Щаповой «Письма любви»^[3], однако ряд писем туда не вошёл; именно они представлены в сборнике. Эти тексты служат своеобразным эпилогом к их отношениям, начало которых мы наблюдали в «Дневнике» и «Я не хочу быть простым человеком».

И здесь пора вернуться к вопросу, с которого мы начали.

Откуда же взялся Лимонов?

Ответ он дал сам в «Я не хочу быть…»:

«Лимонов — создал Лимонова. Лимонов написал Лимонова».

Он и был своим главным автором — человеком, который непрерывно записывал, моделировал и проживал себя одновременно. Значимым импульсом в этом процессе стала его любовь к Елене Щаповой. Подтверждение тому — запись в дневнике 30 августа 1972 года [стр. 2251]:

«А между прочим — я твоё произведение. Ты меня таким сделала. Вот бери меня пожалуйста и пользуйся теперь. Сама сделала. Вот и бери».

Стремясь соответствовать Елене — а точнее, созданному им же идеалу,— Лимонов всё настойчивее хотел «создать из себя тип человека и литературного героя».

Собранные в этой книге тексты позволяют увидеть, как в ранних дневниках и первой прозе кристаллизовалась личность, которой суждено было через несколько лет взорвать русскую литературу.

В конце книги читателя ждут комментарии Даниила Духовского — литературного секретаря и друга Лимонова. Подробный путеводитель по людям, местам и обстоятельствам, без которого многое в этих ранних текстах осталось бы непонятным.

Денис Изотов

^[1] Деятельность общественной организации в Российской Федерации запрещена.— Прим. ред.

^[2] Машинопись заканчивается на середине 24 декабря. Последние три дня календарного года добавлены из рукописного дневника.

^[3] Щапова де Карли Е. Эдуард Лимонов. Письма о любви. М.: Зебра Е, 2024.

6 июня

Был у Неизвестного 4 часа работы, беседа¹. «Ты должен быть один. Ни с кем не кооперируйся. Кто говорит мы тот сука. Ты должен быть один. Вот я остался один. «Дождь. Зелень. Поиски мастерской. Правые и левые все, а я не тот и не тот. Послал премьера на хуй». Мои книжки — Грузия — Новосибирск, одна — братья Стругацкие. «Человек и машина» — куски из серий Платон, Эмпедокл, Дантовский ад.

Вечером поиски цветов: День рождения Киры Сапгир. Гости: Брусиловские, Лена Щапова, Щапов, некий Вальтер, Ирена, Лариса, Холин, Квятковский, Алёна и Антонио, Цыферов, Саша Петров с женой. Медовые глаза Щаповой. Предложение в воскресенье на дачу читать стихи.

7 июня

Сапгир и Елена у нас. Бахчанян. Звонки от Штерна, где собрались Гробман, жена Окуджавы, Бачурин, Кабаков². /22 июня — день рождения Елены-«Козлика» Лены Козловой, жены Щапова, маленького богатого старичка.

Живу. Жду встречи, с мужчиной? с женщиной, с некоей группой лиц? Но жду. Дошёл до места жизни где можно ждать. И есть много надежд.

____

Купил жене модные очки за 15 руб. и отослал. Два письма от матери. Разорвал. Пишет одно и то же, раздражает.

____

Всю жизнь меня будет сопровождать восторг мазохизма. Человек-психопат человек сумасшетший — вот мой герой. Вот он одинокий в своём грубом тяжёлом народе, бедный интеллектуал и неврастеник, герой сумасшетший, тонкий утончённый, благоухающий. Исключение. Элита. Вот он каков. Гонимый. Чтоб он мог сделать! Но…

14 июня

Целая цепь приключений. Утро. Стакан вина. Яишница. Она оставила. Уходила с сумочкой на работу. Лежал и оставался. Иду куда глаза глядят. /А всего-то выпили вместе/ Холодно. Чужая куртка. В кармане 5 рублей. Русская вышитая рубашка³. Русский человек. Размышления. Иду не тороплюсь. Керамический завод. Почему? Она пошла сюда. А как я попал сюда? Ждать? Нет.

Иду назад. В двух шагах сзади об асфальт огромная черепица. Даже не пошевелился. Кто бросил, или ветер? Куда-то звоню в будке. Лениво. Вдруг из «Волги» зовут — Эдик! Подхожу. Сажусь он и жена. Он — кто? Вспоминаю — думаю. Алик Буданов /когда-то на одной из квартир — сын квартирной хозяйки/.

Оказывается — он Эдик — фотограф Сидура скульптора⁴. Разговариваем. Он отвозит жену и едет на работу. Дом культуры авио-чего-то. Фотолаборатория. Душно. Комнатки. Выводит меня из лабиринтов клуба. Запах туалетной. Списки избирателей. Вчера выборы. Он остаётся. Лысый улыбающийся в красной рубашке. Я ухожу. Иду, сворачиваю не там где надо, иду-иду. Возле Казанского вокзала. Меня окликают — вы меня не помните — женщина с дочкой. Вы у нас читали. Вот у нас один мальчик двенадцати лет пишет стихи. Я вам сейчас прочту. Читает. Что Вы скажите? Что-то о звёздах которые как русалки. И вообще-то не очень плохо. Что-то говорю. Об опасности испортить ребёнка литературой. Потом признаётся что это стихи её дочери. И дочь стоит рядом. Ветер. Прощаемся. Ухожу. Думаю какая чепуха эта жизнь. Вот куртка на мне — тоже чепуха. Волосы разлетаются — и это чепуха. По ул. Маши Порываевой. Ветер. Сломаный старый дом. Одинокая дверь на самом верху. В скверике десять пьяниц просравших свою жизнь. Пыль. По Садовому направо мимо Склифосовского. Женщина спрашивает где тут стоматологическая поликлиника. Я думаю. И как я нелеп в этот момент. Стою. Мужчина говорит ей — «Да ладно, идём». Пивная палатка. Смотрю на свои туфли. Хочется купить иные новые. Захожу в обувной комиссионный. Вхожу. За углом «Бутербродная», пива там нет. Люди разливают водку. Иду дальше. В кинотеатре «Форум» гадкий фильм⁵. А то б выпил там и пива. Дальше иду. Иду. Лихов переулок. Захожу. К счастью Димы нет.

Без даты

То что я догадываюсь, что дела у них у всех липовые так это точно. Один я занимаюсь настоящим делом и веду настоящую жизнь. Всё иное — ложность и суета. Всё иное в моей стране кроме меня — глупость и издержки. Нет не стихов хочу я. Жизнь мне хочется запечатлеть.

Вчера звонит Генрих и приходит с красивой рыжей огромной 19-летней особой. Люда Романова. Очень эффектна. Рыжая грива рассыпанное мышление⁶. Едем к Лене Щаповой. /осторожно напросился/ Лены нет, должна скоро быть. Я много пью. Щапов уходит. Генрих пьянеет. Галя Брусиловская. Танцы. Лена. /Я опрокидываю целый стол хрусталя всё вдребезги⁷/ Все уходят. Я Елена и Собака в сквере возле Ново-Девичьего монастыря /20 шагов от дома/. Вокруг лунной поляны с лаем пёс и мы кругами. Отвёл домой. Стоит муж. Мне она говорила что-то вроде того что давно желает познакомиться или же давно любит /фу какая чепуха/. Мне приятно. По дикой своей гордыне не отставая от Генриха купил 2 бут. вина, чем истратил последние деньги. Идти? Куда? Как? Ночь. Заполз в кусты. Лёг и проспал до 4-х часов. Утро. Монастырь. Пруд. Летают утки. Иду пешком до самого центра. Жду когда можно будет зайти к Саше в этот пресловутый писательский дом. Долго жду. Падая от усталости. Захожу. Он ещё не ушёл. Давлюсь рыбой и сплю жестоко.

17 июня

Итак разберёмся же что такое происходит без опасения что нас кто-либо прочтёт. Это уже всё равно прочтёт не прочтёт. Мы попытаемся наговорить себе под диктовку что-то вроде исповеди, если она вообще возможна, исповеди, или по крайней мере моих понятий о моём теперяшнем положении.

Допустим я очнулся. Допустим я до сих пор спал в моём фанатизме, в моём упорстве спал. И что ж я вижу. Я в Москве, я поэт. Почему я поэт, почему я в Москве. Ах нет уж просто так дела обстоят. Я поэт. Я то о чём мечтал, о чём читал в книгах. Я из тех легенд, из тех зыбких юношеских сказаний о которых выдумывала моя голова. Хорошо.

Но что делать в комнатах господа! Что в комнатах делать, если к Вам приходит высокая 20-летняя красотка. Что делать с ней, если весь воплотился в жизнь эту скачущую, в себя какового сам создал, вырастил и вот он-я-он-моё произведение живёт улыбается — вот ведь как и смирно пьёт вино, говорит, чудовищные вещи говорит в присутствии этого создания, у которого вероятно есть страсти. Да что вероятно — есть. Конечно есть страсти желающие сесть мне на голову, мне, ему, тому. Ах я не хочу чтоб делила меня. Не с мужем делила. Что муж! Муж пусть, он имеется. И он да. А с теми. Сашами. Какими-то ещё, но очевидно они большие мужики. А что я, я переходная стадия, я тройное существо— мужчина-женщина-ребенок. Ребёнок в 28 лет! Вот до чего довели меня мои книги! А где мой половой орган? Что-то я его не чувствую. Ах да, его нет. Нет он есть. Но что он спит? Он спит, потому что книги читаю. И стыдно мне неумолимо стыдно. Хотя она и поэт и умница и продала себя богатому мужику. Но мне стыдно стыдно. Старому мужику продала. А мне стыдно и открывать его — орган этот половой и не открывать стыдно. Что делать? Возиться с ней? Как возиться? Да нет я не то чтоб без страстей или без возможностей. И возможностей много и страстей. Нет! Я боюсь и не хочу делать это — то есть начало этого. Брать её за ноги. Снимать с неё этот последний клочок материи. Зачем такой человек как я и родился зачем. Брать её и вот так нести к ней свой этот половой стержень, который вдруг не захочет — ведь я же капризен, сомнителен, весь испуг — это обо мне — трепетная лань — сказано. Ведь я другого существа боюсь. А как я хочу очень. Но не конкретно её как обидно ей — ведь не её, а образ облик всеобщую женщину, не общие черты, а то что она всеобщая. И тут в мой разговор врывается пророчество. Неужели она будет долго жить. Как она выглядеть станет через время? Вдруг вокруг меня появилась масса красивых женщин. Красивых. Высоких. Сейчас одна звонила. И опекать опекать меня взялась? Уж не знаю — к Слуцкому желает вести /Легендарный — потому что с ним и Эрнст меня уже хотел познакомить — не познакомил и ещё другие⁸/. Ладно ведет-то пусть. Опекать будет но и другого опекала. С ним приходила в место где познакомились. У меня завидущие глаза. Я смотрю на всех. То же было в 20 лет. Разве изменился? Мужчины в моей книжке уступают место женщинам.

Итак продолжим — эта женщина которая мне помогает — молодая актриса. У неё, ах что у неё — она большая и красивая и чёрная голова.

20 июня

За вчерашний день истратил 25 рублей и ничего не ел. Все вино и такси. Позвонила откуда-то и говорит: Я тут сижу устала! Я говорю приезжай а то я лежу и выбираю крюк на котором можно повеситься /действительно выбирал — алкогольная депрессия и вообще пустота/. Устала говорит — я говорю — давай я за тобой приеду. Встал, взял такси, еду. Она сидит на окне. Такси ждёт. Едем к Фариде. Там Генрих. Потом к Ольге Владимировне⁹. По дороге Елисеевский магазин. Ей надоело сидеть у О. В.— мы едем — везу её домой. У неё дома. Разговоры. Потом прогулка с собакой у монастыря. Назад. Мужа её нет. Сидим в кухне и пьём ликёры. Нерадостно. Неизвестно зачем это происходит. Просто я пуст совершенно и вот чтобы не было пустоты — чтоб кому-то служить, чтоб кого-то отвозить домой. И для этого выбран наиболее подходящий объект — молодая красивая. Вчера весь вечер смотрел на её лицо — оно по-моему простовато — прямо-таки девчонка с окраины и ещё на нём налёт хорошей жизни. Чем-то она наглая. Разговоры о Збарском — «Лёвка». Разговоры о Кваше — «Пашка»¹⁰ и тому подобное.

Вчера же Ольга Владимировна сказала что из меня из моей оболочки выглядывают глаза совсем другого человека — очень умного иронического и грустного. Я это воспринял хорошо. Приехал на Гнездниковский переулок в 2 часа ночи. И удивительно что никто не спросил меня куда я иду. Может у меня был такой какой-то вид? Теперь я вымылся сижу грею чай и хочу есть, но выходить мне не желается, я не могу никого видеть, и мне приятно что я чист. Хотя бы сейчас. Хорошо бы никто не звонил и не приходил. И я бы умер с голоду. Хорошо бы если б меня не было.

Сейчас два часа дня. Она приедет к Генриху в 2 ч., чтобы он помогал ей с книжкой. Мне это очень не нравится — её деловитость. И вообще — зачем мне она. Я по-моему не разу даже не взял её за руку. Опять вернулось прошлое и те времена обступили меня. Толпятся. И я не изменился совсем.

Где-то на почте, в глубине её лежат деньги которые мне прислала моя мама — моя грустная мама из города Харькова. Сын её сидит в шортах за большим /огромным прямо-таки/ столом в чужой холодной квартире на одном краю его — обеденного стола — пьёт чай и пишет свои глупые человеческие записки. О том как он вчера смотрел на её худую ногу в полосатой штанине и воображал себя в чужой кожаной куртке — кем же — мама — он себя воображал — неопределённое что-то, мама, но упорное воображение — мама.

Этим упорным воображением сын занимается Ваш всю свою жизнь. Ещё когда он ходил через кладбище по знакомой своей дороге каждое утро среди знакомых могил, то и тогда он воображал и видел далёкое туманное будущее.

Теперь — сказал я себе — я занимаюсь собой только в плане духовном. И воображение заняло всего меня и только одно воображение осталось. Да-с.

Мне хочется сильным и смелым почерком поведать о своих злоключениях разворачивающегося лета 1971 года. Надо прожить его — это лето. К осени что-то произойдёт. Сместится. Наступят великие и знатные перемены.

Надо работать — говорят они — и работают. Для меня уже нет интересных разговоров. О роман о Елене! Я всё же закончу тебя, я напишу тебя жизнью своей напишу — роман о Елене. Прекрасная. Ты на стенах Трои была очевидно такая же — капризная здоровенная с длиннейшими ногами, неизвестно для чего нужными, с чуть тронутым жирком обличьем. Чем-то простоватая, но и аристократка. Настоящий аристократизм простоват.

Пойду тихо угасать в постели — подумал он хихикая. Лёгкость. Знойность. Чистота. Аффектация — у него было это. Летающий мальчик — который испортился и не летает. Я опять заболел. Как давно не приходила болезнь — ведь с 1964 года не приходила. Годы. Десятки. Нули. Смешно. Тесно.

Глаза мои до чего они маленькие. Пойду возьму зеркало. Пойду лягу в постель. Пойду и лягу.

Ой! 3вонила она. Ну как ты добрался. Всё же она меня не забывает. Она мне позвонила. Буду говорит купаться, а потом поеду к Генриху. И я голосом каким голосом я говорил — вот будет нужда во мне — позвони. Это я ей сказал как настоящий мужчина. 28 лет сказал я ей это глухим голосом и немного итальянским римским голосом, голосом от тех ванн, где кровь смешивалась с тёплой водой, вот каким голосом я с ней говорил. И прибавил — ну иди купайся.

Вчера /20-го/ она приехала ко мне сама. И приехав сидела, курила-пила пиво. А до её приезда я умирал просто, смеялся над собой и жутко думал. Но она приехала, а у меня уже сидел Бачурин, хоть и ругал её, но завестись завёлся и пел, я видел — зыркая на неё глазами. До её прихода я читал с Женькой Тютчева. Вернее он мне читал. Все эти перемены вывели меня из моего состояния. Она была в лёгком розоватом платьице очень коротком. Ноги были ровные и белые и все волоски тонкие лежали в одну сторону. Потом я увязался за Бачуриным — она просила чтоб куда пойти. Милая! Меня Бачурин и её взял к Мише Казанскому, он рисует новые работы, по цвету и упрощению — Моранди¹¹. Сидела ещё пожилая женщина. А ей стало скушно. Миша ушёл за вином а она оказывается забыла книгу, из которой нужно было работать ей с Генрихом, и мы решили уйти. /Она решила/ А Женька возмутился. А я извинялся.

Он сказал — что ты, маленькая девочка, не можешь одна. А она сказала, да я маленькая, и без него не могу. А я сказал, что ж, если у меня нет своих дел, так хоть чужие — её. И мы ушли. По дороге встретили Казанцева с бутылками и извинились. Когда она поднималась туда в мастерскую по чёрной лестнице, то шла очень медленно и задыхалась. Оказывается у неё недостаточность сердца была всегда. Это сделало её очень близкой, я сказал ей — бедная девочка! Мы ездили в два места — всё на такси — и наконец найдя книгу — приехали к Генриху. В машине от Иры Сумароковой до Генриха¹² мы ели бутерброды с творогом — она вынесла. А у Генриха нас кормили. Там сидел Цыферов¹³ и он сказал — какая вы чудная, смешная пара, на Вас наверное на улице все смотрят. Мне было так приятно. Мы ели на кухне зелёный борщ. Из меня выходили остатки алкоголя. Змейка на брюках всё расходилась, но я был счастлив. А Цыферов такой милый. Шутил. И Генрих толстый и хороший Генрих потом стал ей помогать делать книгу. А мы лежали с Цыферовым на диване и тихо беседовали, он хвалил моё «Путешествие»¹⁴. Она и Генрих говорили и изменяли стихи. Потом Кира тоже была неплохая, довольно добрая. А за столом все сказали что хорошо когда я перестал быть агрессивен. А я сказал, что понял — не против кого быть агрессивным.

Генрих устал и договорились встретиться они на завтра. А я и Цыферов вышли и я был усталый. Было 10 часов вечера я спросил — доедешь одна /мне очень хотелось её проводить, и не из-за усталости я не поехал, а из-за того что думал — надоест ей, если всегда одно и то же/. Я посадил её и посмотрел на номер — тут на такси подъехала за Цыферовым девушка. И меня повезли тоже. Мы уж ехали как вышел Генрих. Я сказал поедемте ко мне — мол Саша даст Вам книгу о Моцарте и может даст вина которое в запасе у него. Мы приехали с Генрихом — Саша мыл пол щёткой. Мы сели в кухне — говорили. Саша сам дал вино. Потом и он сел с нами. Генрих ушёл. Я уже разделся. Сашка сидел в ванной и читал «Элегии» Генриха. Я же бродил по тёмной большой комнате. Вдруг телефон! С вами говорит незнакомка. Лена! кричу, долго разговаривали, я о себе, о том как меня чуть не убили в метро. Она о своём тщеславии, о славе при жизни, слава после смерти — чепуха. Как я был рад. Значит я ей нужен. Заснул радостно.

А сны были жуткие. Снилась она и я с ней идём, на ней клетчатый костюм и мимо идёт Чурилов¹⁵. Я спешу к нему — кричу Боря! — он подходит вроде, он не постарел, но вот гляжу у него круглая выемка в лице в щеке. А потом гляжу а возле ушей как в форме баков — щели чёрные и будто это как корка нажимается. И она его целует, моя Елена, именно туда. Ужасно.

И ещё чертовщина голый Брусиловский у которого я что-то ворую, почему Головашов — школьный друг¹⁶? А после этого стыдно ужасно приснилась некрасивая медсестра в халате — глядит в окно — я подхожу — сзади стою. Она говорит — ну что — и я тогда засовываю руку ей под халат и глажу по заду — а он маленький и холодный. И другой рукой пальцами провожу по её половой щели. О ужас — тотчас же из раскрытых розовых ворот при содрогании бьётся белёсая струйка, при содрогании всего её тела, и то же самое происходит со мной. Не донёс — думаю — я о своём половом органе и тут же думаю — ну это ничего — и просыпаюсь, весь в слизи на простыне. Говорю себе: успокойся — это хорошо — что ж. Ложусь снова спать.

Утром в какое-то время звонок. Шум. Приехала подруга Сашиной жены. Шум. Еле уснул. Когда ушли на работу они. Я вышел в туалет а в сумке на кухне увидел какие-то зелёные плоды. С голоду укусил. И был в ужасе. У меня раздирало горло и тошнило, хотя я и не проглотил и полоскал долго. Пришлось сбегать поесть, так как всего выворачивало. В мелком кафе стоя. И назад. Печатаю её стихи.

В пол пятого в дверь звонок. Радость — она. Уставшая. Выкурю сигарету — говорит и уйду. Потому что паспорт и больница к матери. А я не насмотрюсь на неё удивляюсь событиям и страшась дальнейшего. Короткий разговор. Говорит что я ей снился. Ну тогда и я сказал, что она мне снилась, хотя не сказал что. /В прошлую ночь мне снилось будто она ушла от меня домой и вышла через другой ход, и я увидел как она садится в машину к какому-то здоровяку и красавцу/.

Она посидела 10 минут и ушла. В матовом платье с оборочками коротком. Мне так страшно смотреть как она выходит за дверь. Я сказал: Позвони мне.

Она сказала что уж наверное, когда приедет домой. Ещё она не забыла моих слов о Гурзуфе, и звонила парню, который часто туда ездит насчёт комнаты для меня. Уже 10 с лишним вечера, я всё печатаю её стихи. Завтра у неё день рождения.

23 ч. 10 минут звонила Марина Добровольская, и сразу за нею — Слуцкий¹⁷. Разговор с ним. Дал телефон ему я. Печататься пробовали?

Она не звонит всё. 23 ч. 53 м., а она не звонит. Лежу в постели, телефон поставил рядом.

Р.С. Когда она ушла, я взял её окурок и завернул в бумагу, спрятал. Хочется ей позвонить и боязно, горделиво от самого себя.

22 июня

Сейчас она мне позвонила в 11.30. Пригласила к 10 на день рождения. Рассказала о девушке-пауке. Французскую историю. Едет в парикмахерскую. Так к десяти — сказала она.

23 июня

Лёжа в постели написал поэму и назвал её «Автопортрет с Еленой»¹⁸.

24 июня

Для чего и зачем прихожу я в ту жизнь — раз! Для чего и зачем прихожу я в сю жизнь — два! А ты. Если ты не придёшь, то что же?

В это утро я бы из газированного автомата всё пил и пил, пил и пил, пил и всё пил.

25 июня

Она была героиней моей поэмы, она же была и первой слушательницей. Мы пили шампанское и целовались. Впрочем я без особой страсти. Она прекрасная — она и сама говорит — Кто ж лучше меня! — говорит она. Потом мы были у Сапгира и там я тоже прочёл и купил два литра вина. Почти ничего не ем. Наверное скоро помру. Сейчас. Потом я купил ещё шампанского и мы пили его и ели с ней /купили в «Армении» купаты¹⁹/. Так хорошо. Позже ехали в такси и шампанское недопитое везли с собой. Оно и взорвалось. Облило нас, смеялись. Там — муж и посетительница-приятельница — он ушёл, затем вернулся, скушно. Я читал о Гоголе. Муж пришёл, говорили. Я кутал горло. Говорили. Мне его жалко что он всё работает. И себя жалко. И её. И всю землю.

Как далеко мы можем продвинуться в человеческих радостях. Сколько съесть, больше обычного выпить, с каким количеством любовников переспать. Ну и что. Есть неизменное-нетленное-культура-творчество. И умерший я буду с того света улыбаться бесчисленным моим любовницам. И нетленная тень листвы с Ново-Девичьего бульвара где я ждал её и белую собаку навсегда ляжет на бесчисленные мостовые городов. Моих слов на свои уста зажелают юноши. А мне-то что делать! Вот лежу я утром в усталости рано проснувшись и с ужасом думаю, что мне она может быть не позвонит сегодня. Что ж тогда. Или позвонит, а я что делать стану, опять несчастья разгребать. Жизнь не выдерживает, когда наступает творчество. Многие увидят потом кто я был. Но я-то, мое-то тело брать она хочет ли, чтоб ему — моему бедному с ней хорошо бы было.

Ей льстит — я модный поэт. Ну и что. Дальше что! Судьба моя смутна. Если не ужастна. Судьба моя теряется во тьме. А что будет делать она? Писать детские книжки. Потихоньку терять молодость, любопытство и счастье на груди у пузатых дядек — общаться со своим кружком людей надоевших. Хороших до надоедливости. Моя судьба сумбурна, неопределенна. Но не так скушна. Не так гибельна. Одной ей не выбраться из этой своей судьбы. Пусть она держится меня — нас ожидают необыкновенные повороты и приключения. Но будет ли это — чтоб она держалась.

Теперь большую часть дня я стал проводить в постели. Благо она есть. Да и куда мне идти. Лежу за колышащейся занавеской, в квартире холодно до замерзания /летом-то!/. Теперь большую часть дня я стал проводить в постели. Благо она есть. Лежу себе. Да и куда идти.

Слова слушать людские. Но что они. Я заболел. Вернее я хочу болеть и болею. Мне нравится и подушка и все горячие речи которые я шепчу сам себе. А захочет она — так придёт и скажет. Тебе нужно спать со мной — ты и вылечишься. Давай попробуем — скажу я — раздевайся и полезай. Давай попробуем — ответит. Написал письмо жене. Лежу, в голове бред.

Я не буду делать детских стихов и переводы никакие не стану делать²⁰. Я поэт — поэт в чистом виде. Я умею писать только стихи. И я принимаю чистую свою судьбу лицом к лицу всю. До конца. Чистую.

А не — пролежу в кровати — всегда буду лежать. Судьба моя чистая и гибель чистая — я намерен стать идеальным примером.

Позже. Во-первых она мне звонила и сказала что написала мне стихотворение — как бы в ответ и ещё чего-то плела. Сегодня мы наверное не увидимся. Вечером два раза разговоры по часу. Прочла стихи. Это изумительно! Ей удалось выразить так всё это. И ещё — ты первый человек, с кем мне интересно.

26 июня

Можно сказать что я к ней как к женщине, как к объекту совокупления не отношусь. Напротив для меня это моя, только моя личная мечта со всеми размерами, деталями подходящая до тонкости до мельчавшего. Мечта которую я вычислил. А неписанная мужская этика говорит что ты должен спать с любой женщиной с которой ты остался наедине — хочешь ты этого или не хочешь. Но кто же обнажается стыдно при мечте милой которая и дочь мне и она же мать мне. И дочь тоже. Мечта зачем ты хочешь спать со мной. Я смотрю на тебя как на живое божество или нет — удивительное создание, которое я придумал — оно появилось во плоти. Ты незнакомка, ты и Сафо, и прекрасная Елена и Маргарита и все все. Воплощение. Да ты и знаешь. Я в сравнении с моей мечтой, моим идеалом — глупость, бездна, чепуха. Я самый счастливый из смертных поэтов — мне посчастливилось увидеть и полюбить собственную мою мечту.

Поэт и его мечта — это не семья — это что-то зыбкое два белых луча — собака и лунная поляна. У тебя нет соперниц. Ибо кто же может соперничать с мечтой. Ты для меня не появилась ещё в другом образе земной женщины — когда ты появишься — раздвоишься — это будет уж слишком немыслимое счастье я на это и не надеюсь. Чтоб любить женщину в ней должно быть что-то отталкивающее за чтобы её можно мучить. Ты же мне невероятно мила.

Какие моей мечте и музе земные развлечения пристали. Какие угодно. Даже самые низкие. Она имеет право. Но это её развлечения. Я втягивать её не имею права.

Она рассыпается-рассыпается… поэма… Но постепенно мне удаётся навести в ней порядок. Это её внутренний закон. Она начинается нестройно — её задача добиться строя. И вот она его добивается в конце. И ради этого вся поэма написана. Название «Автопортрет с Еленой».

Окуджава — глупый — сравнивает меня с Заболоцким²¹. Я мол могу прочесть Заболоцкого. Но ведь у меня же дух другой. Я ведь от мистически увиденных украинских полей рощиц, домиков, кладбищ. Все ругают Брусиловского, а он проницательный — мне сразу сказал — Да ведь твои стихи — жара и лето — … очень украинские… ведь в них вечная дрёма харьковских окрестностей. Он понимает. А Окуджава дурак. У Заболоцкого раскрашенные картинки. У меня же — глубина — пространство. И везде у меня витает глухая захороненная мистика — внутреннее бытие.

____

Я такой человек, что искренне удивляюсь когда письмо доходит к адресату и я получаю ответ. Ах как забавно, как удивительно, да как же оно дошло письмо это. И вот ответ пришёл — странно.

Елена обещала позвонить и не звонит. А уж верно три. Сижу с ленинградским прозаиком Володей Марамзиным — оценки меня ленинградским поэтом Анри Волохонским²² — мол здорово, но немного шизофренично.

Теперь один. Горит лицо. От чуть выпитого. Сигарету курю. Жду звонка Елены. Элен. За окном гроза, 4 часа дня. Во многих городах меня читают. А я сейчас слушаю пластинку Шаляпина и песню «Её в грязи он подобрал!.. Пила вино и хохотала!»²³

Я курю а пепел складываю в ту же маленькую пепельницу с головой египетской царевны, куда складывает пепел она, когда приходит ко мне.

У меня всё болит когда я вижу тебя!

____

Милая моя в шарфике — дитя моё божеское как неимоверный сон вспоминается твоя фигурка и твоя собака белая бежит впереди весёлая и хмельная. Ты не звонишь, и я совсем притих, лежу опять в постели, притих, молчалив. Лежу одетый в постели. Чего не звонишь ты? Я чувствую себя несчастным как-то болит желудок, неспокойность идёт от моего тела. Основа моей поэмы — нервные слова, нервные речи. Всё о чём я сейчас думаю — всё истина. Нет — Елена не может быть тридцатилетней — изменится её сущность. Она будет Еленой до 27 лет. Она умрёт через шесть лет, а я через восемь. Это чудовищно. Но я так сейчас увидел. Да я знаю, о милая, о слабая, о какая угодно. Задыхаюсь, когда образ твой появляется передо мной, он движется по светлому воздуху, накладывается на сады и дома. Ты улетаешь в небо и белая собачка тебя сопровождает. О милые тени милых существ, словно когда-то бывших. Я не ваш соучастник — я живу позднее.

Интеллектуальное увлечение? Глупость, это увлечение жуткое и светлое, это жизни подарок за долготерпение и талант за поведение на земле — этой земли достойное. За безгрешное ангельское моё житие за необиду, за счастье в сердце — в глубине — ты мой подарок —

____

После этих слов звонила сейчас Дина Мухина²⁴ и говорила — она — У Вас грустный голос, я не понимаю в людях, но понимаю в интонациях.

Она — «Все русские люди делятся на Шаляпина и Собинова. Одни орут — сила мощь, похвальба. Не люблю здоровых русских мужиков. Они мучают другую половину». Она выпила с рабочими водки. Сейчас ушли.

____

Даже если я тебе не нужен, безразличен и даже противен — всё равно это невероятно что ты есть. Всё равно ты сверхожидания. И твоя сущность для меня не меняется от любого твоего поведения. Это страшно и это есть ужас. Значит ты идол мой и значит я согласен на всё — лишь бы ты меня посещала — бывала со мной.

____

Вот я и расстроен. Она не пришла вечером — сегодня у Саши день рождения. Она не к нему конечно — мои люди для неё просты /глупость/ — ко мне не пришла,— сказала приду по телефону, а потом сказала что не придёт, ибо с мужем ужинать отправляется. Я очень расстроился. Мне стало неприятно и я сидел грустный, а до этого такой взрыв веселья во мне — на гитаре играл и песни пел блатные и Сашка подпевал и громко я пел и весело захлёбываясь. Не пришла — позвонила — и я замолк. Женя был, Марина, Федя, Саша и я.— Больше никто не пришёл. Мне грустно, а Бачурин сказал, что я хочу выпить за то, что Лимонов один без комплексов, и это мол потому, что в нём есть душевная щедрость — природа мол наградила внутри таким талантом, что незачем выламываться, потому человек и ведёт себя естественно.

27 июня

Всё же мне удалось наладить второй телефон и вот он работает и она мне позвонила. Сказала придёт за мной, приедет за мной. Как люблю я её. Вчера грустный несчастливый. Около 12 пришёл Марамзин, и до 2-х ночи читал я новые стихи — и он сказал, что если б это напечатали, эти стихи изменили бы многое в русской поэзии. Люди должны знать это. Для русской культуры и тому подобные пышные слова…

Я же страдал и думал о ней. Решил не трогать телефон — пусть испорчен — счастье даже. Ну и расстанусь с ней и что ж.

Но утром не выдержал и исправил телефон. Сейчас жду её. Ездил на почту — костюм ещё не прислали. Все без конца ставлю пластинку Шаляпина — «Пила вино и хохотала…».

____

Я ощущаю как тают дни. Как на моё зыбкое место приходит кто-то неопределённый.

Пусть, пусть меня не на что будет похоронить — это прекрасный конец для меня — преотличный. Пусть у меня никогда не будет комнаты или квартиры²⁵. Пусть меня…

Она уехала — я попрощался с ней в дверях моего «дома». Поцеловал её. Она в странном наряде — блузка, белые шортики вязаные и длинное до пят белое нечто — застёгивающееся впереди на пуговицы до уровня шортиков. Перед этим у Гали Брусиловской пили шампанское. Вот и простились — уезжает она сегодня — улетает в Гурзуф. Генрих уехал 26-го в Судак. Вчера же взяв своего хозяина Сашу отправились, я отправился к Ольге Владимировне. Её провожали. Я сидел грустный очень и вдруг понял, что никого во всём мире у меня нет. Нет. Мне стало страшно и я позвонил Дине Мухиной. Но и здесь я понял что она мне далека и совсем главное не нужна. И тогда эта девочка Елена вдруг стала мне так близка. Ведь я ей нужен зачем-то. Пусть я приятель её только, только «самый любимый друг» как она подписала книжку но я нужен ей, пусть из тщеславия, или ещё из-за чего, но нужен. Это единственное моё собственное личное дело. Её с небольшими перерывами не будет целое лето. Может и хорошо. Мы встретимся в сентябре-октябре ли — она загорелая и я бледный и сумасшетший. Итак — кончается очередной том моего романа — который я буду писать всю жизнь — моего грустного романа — моей жизни чувствительной и непристойной. Елена. Елена вчера ты была не так хороша. Одежда другая, но как хороша ты будешь осенняя.

Тогда же /28 июня/

Жена моя прислала тусклое письмо. Она поглупела там в погоне за своим здоровьем. Слилась она для меня в смутный облик — ничего не понять. Приснилось мне что она прочла все записи о Елене и исправила ошибки красным карандашом и мы ругались. Потом мне снились крысы за ковриком где я сплю. Я придавливал крысу через коврик локтем а она вырывалась и прыгала вверх и вываливалась из-за коврика на меня.

Сейчас 8 утра с лишним. Она ещё не уехала. Обещала сегодня же позвонить уже оттуда. 10-го к ней приезжает муж. Он — муж говорит что убьёт и её и себя если она ему изменит. Последняя любовь! — сказал я с иронией. А сам подумал — через 16 лет и у меня будет такая последняя любовь. Нет. У меня короткая линия жизни. Главное — вовремя смыться отсюда. Осуществление себя со славой и всем — затягивается. И теперь я чувствую — оно вполне может не произойти. На руке говорят даже заграничные поездки можно рассмотреть. Так вот — у меня они эти поездки — начинаются после окончания линии жизни /!/ Смешно глупо жить.

ВЫВОДЫ

Жизнь человека — даже поэта — скушна и невыносима. Жизнь гения — это уж сплошная мука. /Как мерзко гогочут во дворе рабочие!/

Я печально не люблю свой народ. А они не любят свой народ с наглой улыбкой.

____

Мой секрет в способности возрождаться. Вот казалось умираю, счас умру. Всё чёрное. Но в несколько минут освежающая сила толкает меня к работе и я уж здоров, хорош. Энергичен, действую. Да я энергичен, но я не насилую природу человеческих отношений, не форсирую эту природу. Я Феникс.

____

Сапгир назвал мою поэму «Три длинные песни» великим произведением²⁶. Холин тоже. Имеются плачущие женщины. Простые люди с неиспорченными чувствами не могут заснуть всю ночь.

____

Ольга Владимировна называет меня Моцартом²⁷. Неплохое прозвище. И мне хочется быть им. /А может я и есть. От бездны до небес!/

____

Сейчас звонил Бачурин. Передал смысл высказываний Дионисия /испанца/ о моём последнем сборнике. Мол это хуже чем предыдущие потому что нужно или находиться на позициях чистого эстетства /как мои первые стихи/ или писать столь «высоким штилем» «о публике читателях о годе» как Пушкин и Тютчев — что недоступно мол сейчас — ведь это было уже. Мне мол неинтересно читать эти рассуждения. Что таких рассуждений он читал много. Что мол ему они кажутся острыми, но это было и есть и вот испанские поэты такие есть. Вот такое мнение.

СЛЕДУЮЩИЙ ТЕКСТ ЧИТАТЕЛЬ МОЖЕТ ОПУСТИТЬ ПРИ ЧТЕНИИ

Что думаю я по этому поводу:

1. В теперяшней русской поэзии таких рассуждений нет. Ибо она застряла вся /левая/ на стадии экспериментирования

2. Принять это к сведению /его мнение — Дионисия/ всё-таки стоит.

3. Мне кажется я написал это инстинктивно для того чтобы расширить круг читателей. Стал говорить о жизни, и разве эта тема народ и особенный человек — неинтересна? Разве она не нова?

4. Я просто настаиваю на необходимости написания таких стихов.

5. Чистое эстетство меня уже не удовлетворяет. Это западная черта — сочинение формальных загадок на абстрактные темы. Я как русский человек хочу участвовать в жизни, и умело или не умело пытаюсь вываляться в дерьме или же потерять голову, но ввязаться во всю эту болевую историю называемую жизнью.

6. Только невнимательному человеку /или такому как Дионисий — всё же привилегированному — ибо испанец/ может эта русская боль показаться лишней. Играть в словесные абстракции русский человек Лимонов отказывается ибо он претендует на свой народ, ибо такова русская традиция, ибо и Блок писал о родине — цикл на поле Куликовом — и это ещё хуже моего написано. Но так нужно и поэтому мы будем делать так.

7. Я не могу обойти свою трагедию. мне страшен народ, а я ему не нужен. Если Дионисий может спокойно сидеть в скорлупе, то русский человек Лимонов не может. Ведь я же и Есенин отчасти²⁸.

8. Я достаточную дань отдал эстетству /первый сборник, второй, отчасти третий, две-три поэмы/. Оно меня уже не удовлетворяет и даже вызывают раздражение некоторые мои прошлые стихи.

9. Я стал мыслить — потому «эстетам» в лице Дионисия и не нравятся теперяшние стихи. Но ведь я сам в первом же стихотворении последнего сборника объявил «О гнусное мышление, ужасное мышление! Уйди ты от меня!» Не ушло. Следовательно так нужно и пришло оно не даром. Возможно я стану писать иные стихи. Ну что ж! Но от последнего сборника никак не отказываюсь.

Всё тот же день

Обещала звонить оттуда из Гурзуфа и не звонит. Ну да конечно — какой уж звонок. Денег мне Сидур не занял — сказал нет. Я его поздравил с днём рождения — а он даже для приличия не пригласил. Серун! Боится меня, боится. За деньги свои боится. Разве я давал повод бояться. Исключительно ужасны люди, когда дело касается денег или переночевать. Вот тогда всё и узнаёшь. Вот почему я о людях много знаю.

29 июня

Сегодня утром я один. Саша уехал косить сено на 20 дней от министерства. Сегодня опять печатал на продажу как и вчера. Сейчас сижу усталый хочу есть. Утром три яйца съел и сейчас три. Никого видеть не хочу. Но ко мне едет Володя Сергиенко²⁹ с бутылкой. Мне жутковато. Около 8 часов. Квартира сырая холодная. Она в Гурзуфе. Искал атлас чтобы посмотреть но не нашёл ещё. Развлечения одинокого человека ограниченны. Никуда не выходил весь день. Вот звонит. Володя. Счас буду пить вино.

1 час 30 м. ночи. Пил много не напился. Пришёл Бачурин и пришёл ювелир из Симферополя — Юра Фёдоров³⁰ — 5 бутылок принёс и еды. Съели. Выпили. Сам Юра не пьёт. Сергиенко остался у меня — ворочается за стеной. Говорили. А я все о ней. Это наваждение. «Счастье» говорит Сергиенко. Ведь его бросила жена. Я люблю эту женщину и во мне ощущение моей конечности большое и её конечности. Я могу поступить как угодно. Вот сейчас поехать в Гурзуф и уже 1-го я буду там или раньше. И быть с ней, но её муж приезжает 10-го. Ладно. Я счастлив и 10-ю днями. Но постыдно уступать её и отходить в сторону. Как же так! Нет, я не уеду к ней. Я добьюсь, что она будет исходить тоской по мне, что она придёт и ляжет передо мной и будет вымаливать — возьми меня — только такой выход я признаю и буду удовлетворён только так. А может поехать к ней? Я счастлив страданием и… Она не звонит мне из Гурзуфа. Жена не звонит мне из Вайвари.

30 июня

Сейчас звонила жена. Довольно бодрый голос. Чужая. Глупая. Оптимизму говорит учусь у художников. Ему 60 лет, ей — 30 — выставляются. Официальные. Оптимизму! Этот оптимизм — хватание благ жизни. Благам грош цена. И покупают спокойствие жизнь на взморье. Честолюбие по боку! Искусство по боку! — всё ради основных отправлений организма. Да ещё и вредят другим — таким как я. Они мои враги а она с ними. Просила прислать через полмесяца немного денег. Полмесяца — это 14-го июля.

____

Жить упорядоченно на рубль в день могут только землемеры. Человек со страстями не может планировать себя и жизнь свою.

1 июля

Имею я право на любовь даже в этой стране. Даже в России. Я имею право писать стихи. Любовь в России у меня. Как это загадочно и трагично. Стихи в России. Сейчас печатаю. Уже четыре дня. Вчера отваливались руки. Звонила пьяная Дина — приглашала к себе. У неё есть земляника. Обижалась. Клала трубку. Обиделась. Мы в расчёте — но я был вежливее.

____

Что я ей делал? Я пришивал ей пуговицу к рукаву рубашки. Я пришивал ей молнию на юбке, делал ей у́же брюки и отрезал ножницами ненужный крючок /подобрал и спрятал/. Я ловил её шарф, когда она шла по улице и ветер его трепал. Шла она неумолимой походкой. Я люблю её и это всякому понятно должно быть. Но я отношусь к ней и как к дочери, это странно — она меня на 7 лет младше. Вот она мне не звонит — а я всегда дома и голодный. Сегодня я впервые за месяц ел суп. Мне есть противно. Но почему она не звонит. Могла бы. Не так уж трудно. Ну что ж — будем достойно ждать — 23 числа она приедет в Москву. Но на сколько дней? А? Я буду бледный. Сдвинется ли у меня что с места? Стыдно встречать её в том же положении.

____

Особенно пристально смотрел на женщин. Они его особенно интересовали. Только с ними ему было теперь интересно.

____

Шираз — город в Персии, в провинции Фаристан. 50 тыс. жителей. Бывшая резиденция арабских калифов. Торговля розовым маслом, вином и пр. Гробница поэта Гафиза.

2 июля

Сегодня был на ярмарке в Лужниках. Сделал массу покупок — купил у Димы его куртку — 40 руб., 3 пары носок по 2,50–7,50, туфли арабские причудливой формы — 25 рублей. Так что денег, которые заработал за последнее время уже нет.

Сегодня она мне звонила в 5.30 днём. Скушно говорит. Муж приезжает 14-го. Меня зовёт. Было плохо слышно. Я что-то говорил радостно — а ехать мне не за что. Не знаю как быть.

3 июля

Из чувства желания страдания для себя — я к ней не поеду. Кто же будет здесь рисовать ужасные картины её предательской жизни там? Кто же будет мучительно созерцать свои собственные мысли о ней — далёкой. И кто встретиться с ней скоро — уже очень скоро, встретиться с дрожью скажет темно запинаясь: Это ты? Хотя и знает, что она, она. Боже это так странна встреча с ней в этом мире. А мог бы и прожить без неё и это было бы плохо. А вот её не знал бы и что ж! Думал бы что жизнь её включать не может. А она может, может, как сейчас вижу!

____

Надо чтоб нельзя — только тогда хорошо, чтоб нельзя, чтоб до конца нельзя нельзя нельзя — a потом неожиданно можно. О что за как? можно… и вот оно …медленно осуществляется… вот приближается. О!..

Я ошалел от жизни своей, от своей ненаглядной и вот она замирая владеет мной. И никаких местностей в ней не сменяется, нет, но вдруг, в той же местности происходит такое. Появляется Елена. Лепечет и то что она говорит это то, что нужно говорить мне в жизни моей, то что не говорили раньше. И облик её — из генерального плана тел. И это для меня. В ней нет нарушения, до миллиметра для меня сделана, путём.

____

Она неумело варила кофе на кухне. За ней развевался её шарф. Раза три она варила кофе на кухне. Она приходила и варила кофе — мне и себе. А когда 24-го я читал ей поэму — мы пили шампанское. На неё мне смотрелось, я читал ей поэму в маленькой детской комнате с детскими книжками на стенах — я читал ей поэму о ней самой.

____

Лично мне деньги не нужны. И вещи нет. Но ей будет приятно, когда приедет: и деньги и вещи.

4 июля

Для Елены — тигра можно посмотреть в доме Женьки Бачурина. А обезьян если она хочет посмотреть это можно сделать у знакомых Стесина и моих.

Вчера мылся в ванной очень долго. И вышел — посмотрел в зеркало — испугался — монгол. Монгол в зеркале — узкие глаза и лицо широкое почему-то. Монгол! Настоящий монгол. Так вот откуда…

5 июля

Слуцкий как мифическая фигура. Да и есть ли он? В воздухе плавают одни обещания, впрочем их тоже немного.

Тихая застенчивая дурь посещает меня. Я зову гостей, а после думаю, когда уж они уйдут. Мне нужно было любить — это моё последнее спасение — и тут появилась она. Боги или Бог. Вы дали мне это — слава Вам — Боги или Бог.

Далее я пью не чай, а его кипячёные остатки. Пью с конфетами. Конфета «Осиння». 3 штуки. Вчера прислали родители вместе с костюмом³¹ /тот вечно юный костюм/ в посылке. Зачем же в посылке — могли бы расплыться и испачкать шоколадом костюм. Конфеты горьковатые как осень. «Незабаром таки й осинь!» — думаю я. «Швидко минаэ лито». Мои развлечения невыносимы — думаю я, улыбаюсь, читаю по-краински «Ревизора» и невыносимый вездесущий Олекса Коваленко всё сделал он. И перклав и уклав и «Горбоконик»³².

____

Писатель Лимонов был недоволен. Его злила удалённость. В то же время он хотел умереть глядя на Россию. Когда он шёл по некоему переулку — где был жуткий из здания запах сапог и погон. Он думал — попадись мы им в лапы этим так они ух как поступят — даже страшно. И в этом месте он понимал одну истину, что есть светлые люди и тёмные, и что такими прямо-таки родятся. Нет не так, не это. Я имею силы жить своей жизнью. Своей, не государственной. Только своей — Лимонова — жизнью. А они не имеют сил таланта — они вынуждены служить государству. Ах что они делают! Они не говорят от своего лица. Нет, и это не верно. Тут он представил суд, где его судят и требуют к ответу за то что он жил поэтом и не хотел жить гражданином. Да именно такая эта формулировка точная. Не хотел и не жил гражданином. Много лет. Они не усмотрели. А вот теперь суд. И он обращается и говорит — Вы, сколько вас тут есть — и я. Так вот: только один я говорю здесь от своего имени — Я поступал, я делал, я писал. А Вы — все остальные не имеете права так сказать — вы не существуете /шум в зале/. Да-да — Вас нет! Потому что Вы говорите — но это законы и уложения, это не Ваши слова, не Ваши мнения. Вы — на службе. А я — живу! Вы судите жизнь мою! Что ж — я не преступник, я ничего не украл, никого не ударил. Я может тараканов даже не нахожу противными и жалею. А Вы судите жизнь мою. Тело моё Вы судите за то, что оно отказалось служить чему-то огромному, невидимому, общему и стало служить моё тело доступному обозрению объекту — себе. Судить нужно Вас — что предали Вы забвению человеческое в себе — что служите призраку которого никто не видел и не знает. Служить всем — значит никому, ни мне ни этому вот не делать ничего хорошего. Я обвиняю Вас в том, что Вы не можете говорить от своего имени. Я обвиняю Вас в том, что Вас нет.

Вы думаете жить — после службы пить с приятелями, спать с женой, иметь детей, любить их и зарабатывать деньги для детей — это уже значит быть. О нет! Среди всех вас, среди всей России почти только один я есть. И будущие века прищурясь никого не увидят.

____

Ты недостаточно сумасшетший, чтоб ходить ко мне в гости. Я нормальных людей видеть у себя не желаю. Я нормальных не выношу. Ко мне только особенные вхожи.

____

Если б тебя — Элен — не было — мне нечего было бы делать на земле.

6 июля

Он хороший мальчик, у него всегда аккуратно заправлены половые органы, он всегда чист, он бодро готовит обед, моет тарелки, ест медленно и неврастения овладевает им только под вечер, когда уже никто не видит. Он хороший мальчик, у него много вещей и все они на своих местах.

____

Дитя моё безымянное. Прости меня грешного и беспомощного. Чем заполнить дни без тебя. Даже без устали пью и таскаюсь по московским аллеям. С кем? Перемена человека рядом идущего — это незначительная перемена.

Ты есть моё длинное протяжённое счастливое сокровище в зелени вод аллей и тому подобного. О милая — ради тебя только ради тебя жертва о счастье! О моя Елена! О конец!

Я опять выпил, и много, и я дурак, ибо в неинтересных людях. Два своих друга, а третий не друг, а хозяин, и всё равно — африканский лук из которого в третьего стрелял не подбавил веселья. Жизнь закружилась, я ушёл. О Елена! — думал я с её точки зрения — да, такое её счастье — меня имеет. Где она? — спросил я и удивился.

7 июля

Посягаешь ли ты на весь мир? — спросил я себя. Да посягаю — ответил я. Иначе и быть не могло. Находясь в комнате, в квартире, где было и место для мытья, и даже не выходя из дома можно было есть /домовая кухня/ я не представлял исключения и всё же посягал на мир. Я очень посягал на него. Я хотел гордо заправлять им. А мир безмолствовал обо мне.

Брюки свои выгладил. Другие надо стирать. Утро, не желается ничего делать. Нужно перешивать двое брюк карикатуристу. Когда наше время станет такое же старое и удобное, как десятые годы в Париже, очевидно я буду для вас безмятежен, будущие безумцы! Вас ещё нет, дети мои, но вы дети, дети мои!

В тот же день

Написал поэму «Золотой век», идиллию, всю нежную, распрекрасную, был как Моцарт³³!

____

Шифферс сказал, что в моих стихах много от зен-буддизма. Шифферс сказал… Шифферс написал³⁴…

Как я наелся пельменей. Даже противно. Уж лучше бы вовсе не ел, остался бы голодным.

Стол, обрезки материала. Нитки. Ножницы. Иголка. Семь часов вечера.

8 июля

Лицо моё приняло ту последнюю степень гармонии, после которой личность уже исчезает. Да что! Не одно ведь лицо. Всё тело моё приняло такой вид!

Вот я совершенно откровенно спекулятивно заявляю: мне нужен хороший поклонник стихов и меня — с деньгами, чтоб он считал меня гением, и лучше бы у него была машина, и он был бы холост. Мне было бы легче жить. Такой поклонник мне просто необходим.

9 июля

Я ни к кому никаких претензий не предъявляю. Я всегда жил сам и ничего не просил. Но теперь, когда многие стали относиться ко мне очень хорошо, я подумал, почему бы мне не попросить, раз они ко мне так хорошо относятся. Я попросил у Сидура взаймы денег — он мне не дал. Я попросил у Дины ночью позвонил — переночевать, она отказала — решила, что я пьян. Да я выпил тогда, но мне негде было ночевать. И чтоб я ещё у кого попросил что! — нет! Сам. Один. Только деловые отношения.

Без даты

Утром забежал Максимов, принёс два помидора и прочёл мне стихи обо мне. Это уж третьи стихи обо мне³⁵. Первые — Евгений Леонидович, потом Елена, и вот — Максимов. Конечно Еленины мне предпочтительнее.

10 июля

Русский поэт Лимонов лежал в маленькой детской комнате в квартире Салнита — служащего министерства путей сообщения под ватным красным одеялом в пододеяльнике. Стучала по жолобу вода за окном. Русский поэт видел над собой деревянную струганую поверхность — полка для детей. И русский поэт думал честно о себе /вчера он напился у коллекционера Костаки³⁶/, русский поэт думал о том, что он скоро умрёт. И умрёт не взрослым. И все кто будет говорить о нём — будут врать. Русский поэт любил Елену, потому что надо было её любить.

Господь Бог показал мне некоторые поляны, некоторые красивые места. Он вложил в меня некоторую задумчивость и заунывность, он провёл меня по тропинкам пригородной Украины, вдоль мелких речек, показал странных людей. Я ему благодарен. Он дал мне Елену, дал мне думать о ней, любить её. И дал мне сожалеть.

Господь Бог захотел, чтоб я понял. В те тишайшие места кладбищенского сада завёл он меня, и спустил тишину, и приоткрыл кое-какие тайны. Он позволил, чтобы в майский день я лежал на могиле под вишней и на меня падали лепестки вишенных цветов. И насекомые ползали по мне. Он дал мне это. Позволил. Могу ли я не благодарить его и могу ли я не быть с ним. Я всегда был с ним, я есть с ним. Мне не надо приходить к нему. Я есть у него.

И то что я красиво, развратно и как мясистый толстый цветок понимаю жизнь, и то что я красив и счастлив живя — это заслуга не моя. Так печальный и счастливый я живу на земле, светлые и тёмные мысли лелея. Живу и радуюсь за то, что у меня было, и принимая то, что будет — a когда придётся мне умирать, умру спокойно. Ибо я распознал свой жребий, судьбу свою узнал, и помогал ей. Мир мне и моей могиле. Да будет она хорошего вида, в приятном месте!

11 июля

Конечно в общем плане десятилетий моей жизни — что эта с Еленою связь, нет глупо — в Елену влюблённость. Но ведь было это — цвела однажды жизнь, были зелёные водоросли — насаждения на бульварах, и любовь от синих губок струилась и счастье вниз текло по телу, вплоть до изнеможения текло. Текло до того, что в её месячное отсутствие — шёл я с приятелем выдучи из ледяной квартиры — шёл и радостный был — хоть и безуспешный и таинство теней постигал на старушках, на беде-лебеде, на сердце, и в голосе золотая жилка билась. Счастье в вельветовых брюках соседа-приятеля, и я хотел целовать его за то, что он есть, а все Елена от южного моря обогревала и не знала. И я осознал — какой я чистый, красивый, белый в смысле свитера и вообще неистово красивый, тем что люблю, волнуюсь, жду, и ничего с ней общего не имею. И десятилетия — говорил я в начале записи — что те десятилетия двужильные — мне всего одного хватит — одного дня мне хватит — вот как страшно — но я от тебя не отступлю — назад не пойду, и будешь ты завсегда — говорил себе Лимонов. Не брошу её, не отойду, хоть смертью грозите — облик её не брошу. Только странно что такое чудовище как я довольствуется малым. И что мне разговоры с теми людьми, когда любовь к ней преобладает, и мир зато пьян, и есть только она… О конечно — это пьяный бред русского поэта. Но смертного поэта — господа! И опровергните попробуйте эту чушь, чепуху эту — тысячами жизней не стереть вам этих строк, миллионами! Вот… ты бы мне дала чего-нибудь. Нет. Я бы чего-нибудь сам бы взял.

Мне хочется чего-нибудь с собою сотворить. Ну приедет она, а дальше что. Стыдно жить, плохо надеяться. Конец. Навеки уснуть отключив свою голову. Ах что это за жизнь тогда! Все они умеют отвлекаться, а я? Я не умею увы отвлекаться.

13 июля

Писал, вышла поэма, которую позже назвал «Русское».

16 июля

Вчера Андрей привёз мне к пол-второго поесть — котлеты и селёдку. Я всё съел и мы отправились в Серебряный бор купаться. Погода переменная, нехорошая. Вода тёплая, в воздухе чепуха. Купались.

Вечером у Володи Троскина читал стихи и пил. Некая Наташа Ч. привезла мне корзину пирожных /с малиной/ и сказала что ей ничего для меня не жаль и что… Ночевал у Любы Решетниковой. Под картинами Бродского, а ещё Врубеля, Серова, Юона, Коровина, Репина и пр. и пр³⁷. С ней не спал. А отдельно. Вот ещё и она. Утро в её квартире. Да с ней и Маша была. Расставание.

Звонил Генриху. Он в расстроенных чувствах. Сказал, что видел Лену в Гурзуфе, но больше ничего я не успел узнать. Дома /у Салнитов!/ приехала на 3 дня Наташа, поэтому я сейчас пришёл жить к Савицкому — едва открыл дверь ключом. Сижу курю «Житан»³⁸ и с лёгкой тоской воспринимаю облики прошлых дней, думая о будущих без нетерпения, но и с той же лёгкой грустью. Вечер. Хочется спать. Лениво записываю. Сижу в костюме. Горько поводя горчичными глазами. Хочется жить-жить, а не могу. Искусство сожрало меня с потрохами. Я могу только завидывать тем кто живёт. Небось 21-го или 23-го приедет она, Елена, а что мне с ней делать? Это затянется — это будет великолепно, но что? и что? Спасите меня — Вы белый свет, и Ты — неторопливая аллея,— Вы лавочка, и Вы — мурашки под ногами!

Я занимался и тем и этим, а всё же хотел есть. Дождь не пошёл, но мрак вечера и мрак туч сделали своё дело. Плохо было всем, кто не добился жизни. Все, кроме меня. Я добился моей жизни.

____

В окно прилетает полонез Огинского³⁹.

18 июля

Утром рано в 7.30 поехал в Серебряный бор. Загорал до 12-ти. Потом ел в пустой пельменной и пил пиво. Собирается дождь. У Саши и Наташи дома борщ. Я поел и ушёл опять к Диме и лёг спать. Опьянел от еды.

Вчера вечером к Генриху, а ещё оказывается и Алейников с двумя бутылями /!/ вина, и ещё маленькой бутылкой. Невыносим до отвращения, глуп и выпили все трое полбутыли и он напился. Пытался боксировать со мной и пр. Пытался задирать меня. Да мне плевать, мне его даже не жалко. С трудом удалось Генриху столкнуть его к Басиловой, а сами мы уехали к Льву Кропивницкому. Тоже тошнота, но у Генриха хотя бы было там дело. У Льва — Холин, Римма, Трипольский, и ещё какая-то бледная немощь. Пили шартрез, ну и пили, Генрих дарил свои книжки и мне одна досталась. Потом поехали опять к Басиловой, а никто не открыл, и не открыл. Ну и ушли — я его посадил в такси с трудом, а сам — спать. По дороге, в тёмном коридоре кажется стукнулся о соседкину дверь. Таков был вчерашний день. А сегодняшнего может не будет. Не хочется. Да, ещё Генрих говорил о Лене и встрече с ней в Ялте. И пустая Ореанда и подружка Лены — 17-летняя дочь каких-то цирковых артистов.

Сон 20-го июля

Где-то, что-то, не то фашисты, не то у нас. Я композитор, лишённый выступлений. Какой-то приём. Играю в отчаянье на садовой решётке нечто величественное. Останавливают и выводят. Ещё двое друзей со мной. Мерзкий маленький привратник. Она — дочь большого человека с белыми волосами, странная, иногда злая. Привратник почему-то в ванне, а я уходя подливаю ему воды, будто бы топлю. Скрываемся с друзьями.

Меня ищут, а я один и опять-таки в её доме. На ней, на груди украшенье из моркови. Ботва прикрывает грудь. Она берёт меня и куда-то отводит. Потом я оказываюсь у балконной опять ограды, где сидит Великая мать.

К ней подходит делегация монгольских девок. Они в благодарность что ли, стреляют из луков в панно большого зала. Свистят стрелы. Я хватаю одну из них за зад, и лезу к ней. Возле полового органа жирно. Рушатся балконные перила и я говорю — ничего ничего — твои девочки прикроют нас, и вставляю член ей туда, она говорит. Мне приятно, ты так нежно лез ко мне в трубу. Куда, спрашиваю я? Ну в мех — говорит она. В пизду! — говорю я ей и извергаю в неё семя. Просыпаюсь.

____

Варенье из сиамских кошек.

____

У меня поразительное чувство жизни. И может быть поэтому я не гоняюсь за ней, за её качеством. Те же проявления — думаю я и удовлетворённо наблюдаю своё тело. То ли оно в нищенстве или довольстве.

____

Бодлер — это было новое⁴⁰. А люди ругались и считали это гниением. Нет, это был уже современный подавленный обществом /оттеснённый с места пророка/ поэт. Всё остальное объясняется этим обстоятельством. Это был поэт когда толпа были уже не знакомые поэту Пьер, Жан, Огюстен и ещё десяток а толпа была тьма — миллионов достигла и там не было знакомых.

22 июля

Все эти диктаторы претворили в жизнь свои детские мечты о дворце, принцессе, вольно или невольно.

Сейчас прочёл отпечатанное, то что я написал с 23 июня по 13 июля — три вещи — и получил радость, очень радовался⁴¹. Вот она — моя кровь, а может и сперма, и что другое, а вот превратил в искусство, в тёплый ветерок искусства и рад и счастлив. 41 страница текста. Очень доволен. Хорошо, что не отдыхал, а работал. Надо ещё дожать полтора месяца — писать, жить, а потом занять денег, и в Коктебель одному, ходить, есть нормально, смотреть в пустые осенние небеса. И читать то, что написал за лето.

Вчера отвозил передавать на станцию одеяло жене и тёплые носки. Было очень темно — прямо страшно. Посидел у Димы в пустой комнате взял одеяло написал письмо, одел его оставленный плащ и поехал на вокзал. Назад шёл пешком — еле дождь. Смутно, темно, тепло. И очень темно — очень. Как конец света. Вспоминал жену и грустил. И будто я даже чем-то виноват. Хотя чем же — не мог найти.

РЕКОМЕНДУЕТСЯ НЕ ЧИТАТЬ, ПРОПУСТИТЬ

Итак — что же сделано за два года с августа 1969 года, с того времени, когда написана мной поэма «Три длинные песни»?.. Два сборника стихов, может быть их можно было и в один объединить, удалив кое-какие слабые, но тематически они разнятся. В первом ещё тема: Я и мой род, моя семья, мои друзья,— противоборство и притяжение. Во втором — я и народ, я и другие, я и они.

И вот теперь, через два почти года сразу три поэмы или же три «текста» как я сейчас это называю. И может быть за ними ещё что-то. Мне уж теперь неважно строки стихотворные или нет. Не важно даже присутствие ритма, мне важна моя жизнь, и я пронзительно отмечаю её дни, стараясь там и сям оставить куски жизненные, живые,— желания, грёзы, невоплощенные фантазии. Это не в том смысле, что я реалист упаси боже! Просто я желаю оперировать иным материалом, нежели раньше было доступно поэзии. Вот два года оказались не бесполезными. Когда-то я с ужасом думал, что напишу после «трёх песен» — казалось идти некуда, уж дальше, но так не бывает. Появилось другое и то же, в ином только увиденное. Но какая у меня стала пронзительность жизни — этого ни в одном стихотворении не суметь сказать. И по улице коротко иду, а слышу, вижу жизнь свою, этот её день так, страшно мне от этого ясного видения, словно пророк какой, словно редкий счастливец. А такой пагубности избегать бы нужно.

26 июля

Я уже три дня пил, потому что приехал мой старый харьковский приятель Гена /тот который Фока⁴²/ так вот я его видеть не очень хотел. Скажу по совести — мне всё равно, как и любой другой человек, кроме Лены. Утро начиналось с ящика пива. Гена появлялся в дверях с ящиком, и пошло-поехало. Был я красив, в костюме, галстук. Поездки в гостиницу «Украина» и обратно и пр. Коньяки… и допились — что он сегодня есть не может — пьёт корвалол. Я спал до пол-первого — наконец отошёл. Теперь я прилёг один — лежу и вот звонит Елена — она живёт на даче, поехать к ней можно только в субботу. И мне грустно. Что она приехала уже позавчера, а мне вот только позвонила.

Я думаю, что могу спокойно покончить с собой. Томилино, ул. Островского дом 5⁴³. Я между ними гость из небесной державы, они живут, а я хожу меж ними, как странно. Не для этого я мира, моё краткое пребывание сделало сладким пребывание, и шопот этих толп, а я улетал уходил каждый день… я создание неземное и это плохо а не хорошо. Дорогие мои, хорошие!

Интересно, сколько ещё выдержит мой организм ведь я же совсем сумасшетший. Я гляжу на себя, наблюдаю, а последнего помутнения ещё нет. И я удивляюсь. Думаю. Не понимаю. О как всё вокруг, вертится жизнь, и целый вечер сижу читаю энциклопедический словарь старого выпуска. Где люди те? Нету их. Размышления мои перекидываются куда угодно и я теперь понимаю что Лена со мной не пойдёт. Мне она нужна надолго, а надолго кто пойдёт боясь. Ведь что со мной — ещё неизвестно, а вот кто я — понятно. Хорошо мною любоваться, а что же далее. Не менять же жизнь свою для меня. Это больно. А может и ошибаюсь я. Может быть она всё сделает. Мне нужна кто? Я устал, мне нужен человек, который бы дал мне внимание своё и покой. Чтоб эта женщина меня любила. Болен я, меня лечить надо. А кто это делать станет. Лена не станет. А никто другой не может. Жена сама больна. Мне человек чтоб милый, собой обвивающий. Кто ж другому жизнь отдаст. Кто видит — почему Лена не видит — нет видит меня, а почему не поступает как я, чтоб жить остался и хорошо бы немного было мне.

27 июля

В России у нас все самостоятельны и упрямы. Самолюбивы, что никто не хочет слушать другого и учиться у него, видя в его речах одно лишь пристрастие к себе. Я этого пристрастия не имею. Меня можно было бы выслушать и понять мои советы. Если я живу один и пишу даже о себе, то это не для себя. Для меня в этом только поражение, как для организма. Идя к духовному, начиная с плотского и идя к духовному — я служу человеку. А пишу о себе, потому что о ком ещё я могу писать не выдумывая, а вынимая прямо изнутри. Только о себе. Эгоизма тут нет, увидит его только человек глупый. Мне нужно верить и меня нужно принять, пусть как болезнь. Но болезнь редкую и достойную. Кто ещё будет так захороненно и от всех, отказываясь от всего…

Проснулся я весь в поту, мокр, как мышь и всего ломает и сон мне снился такой: что я и моя мать где-то живём, а нас выдали, и сказали, что живут без прописки. И нас стали судить, а я шил, когда пришли. И я сумел доказать, что жил всего два дня. И меня не судили. А мать мою судили на десять месяцев. А дальше я вышел и стал думать, как мать вызволить. А они /кто?/ придумали спрятать в ребёнка собачку /вроде бы в шкуру ребёнка/ и пустить его по мосту. И чтоб добиться опережения времени ребёнок должен был нести на себе себя же, только старшего лет на десять или больше, и по размерам больше. А тот потом в свою очередь ещё старшего себя и большего. И уж старший великан несёт на себе большего старого жёлтого великана. Чуть не выше леса они…

После этого я вижу настоящего чёрного петушка который роется в земле, а рядом двое ненастоящих, а спрятавшихся в них людей/?/. А тот настоящий узнал, и стал их бить и он прав. А некто высший /Бог?/ взял его настоящего и перебросил в проволочный загон, где уже находился олень и тот олень хотел вылезти через забор, но смотрели две женщины, и он сделал вид, что показывает как бы он полез и показывал, а пока лез принял медвежий вид, и ляжки медвежьи шерстью метнулись. Перелез и побежал и превратился в восточного красивого человека в жёлтом пальто и запахнул огромный белый шарф, и с порывом ветра убежал с другим, кто его ждал. А когда удалялись, то уже это был парк санатория и то были отдыхающие.

28 июля

Пришёл из Серебряного бора. Темно в квартире, одиноко. Ел. Думал. Принял душ от песка. Работой надо выгонять безделье. Работой — так говорил я и садился писать но выходило вот это. На телефон глядел и думал, кто ни позвонит, везде пойду, побегу.

Героем современного произведения может быть только человек исключительный, в данном случае сам поэт. Тут я возвращаюсь к Улиссу и Данте и Гёте и Гильгамешу и кому ещё из прошлого. Произошёл спад. Теперь время поклонения блудным сынам общества, а не его послушным членам. Мой герой — это я сам. Что ж — я частица человечества — это верно. Но я есть сам, один, достоин сказать свои сны и заблуждения, и свои слабые места и что угодно. Если и другие найдут в этом что общее с собой — хорошо. Но я имею право как никто другой. Кто же ещё имеет право. Потому мне не нравился и не нравится Платонов, он делает других, а не себя. А их делать однообразно. Один раз сделав, уже получишь народ. А что ж народ! Он в поступках. А поступки бывали ли интереснее той глубины моей, которую я вижу. Время блудных сынов общества наступило.

____

Мысль — это чепуха. И я тоже новых мыслей не имею. Но я творю — новые получаю небывалые конструкции. Из этих нашёптанных периодов появляюсь зыбкий я, земной я, живший однажды я.

____

29 июля, вечер

Моя бедная, романтическая глупая любовь 28-летнего мужчины, как мальчика, опять ожила. Сейчас в 11 часов она мне звонила — сейчас звонила называла дорогим и прочее. И что больная и что видеть хочет меня. Я опять вздрогнул весь и был счастлив, и жизнь моя мне мила, а то было приуныл. Она — с Казанского вокзала — Томилино, проезд Островского 5. Если на машине — по Волгоградскому проспекту /шоссе/ в сторону Малаховки. Сговориться с Генрихом завтра.

Я помолился Богу чтобы в тот день было прохладно и я мог бы одеть костюм — выглядеть получше. Молиться я не умел — как креститься — но моя просьба была редкая и я от чистого молился. Пусть простят неправильный крест.

30 июля

Было с утра очень холодно. 13°. Ничего не осмелюсь говорить — но подлинно холодно. Сейчас же вроде жарко. Как же будет завтра. Днём с Геннадием в Узбекистане⁴⁴. Потом он купил маленьких кактусов на 17 руб., своей Ноне — зачем и не знает. Потом ехали на пароходе до Кунцева. Сейчас я купил вина и водки на завтра в поездку. В 10 часов утра я должен быть у Генриха. А что одевать — у меня столько сомнений.

____

Я изменяюсь с каждым новым произведением. Три последние изменили меня чрезвычайно.

____

Утром сквозь сон: декабристов было не пять, а шесть. Шесть их повесили. Шестой — о нём никто не знает — его зовут Ардынский — что-ли. И утром в голове торчали отрывки моих собственных произведений.

2 августа

31-го был на даче у Елены и Виктора. Я и Сапгир. Пили. Ели. Напились. Природа. Поездка к Олеву. Там. Наше поведение. Выпивание в беседке. Пьяный я. Пьяный Генрих. Я читал свою идиллию «3олотой век». Она в белых джинсах. Я — пытавшийся /почему?/ расстегнуть ей молнию на брюках. Теннисный стол. То да се. Моё поведение. Затем назад к ним поездка. У них. Я. Генрих говорящий что-то заносчивое по отношению к ним. Потом мы — я и Генрих — в их машине, затем в такси — домой. Она-что-то грустная, что-то какая-то слабая в темноте и остающаяся /это в момент, когда Виктор выводил автомобиль и мы остались ненадолго вместе/. Приглашение меня в среду к ним, но я вроде отверг — сказал что я так часто мол не хочу или же что-то… ну вообщем всё в пьянственном тумане. Вчера /1-го/ у меня некий Ян Сатуновский лет 60-ти, в сеточке стихи — перепечатать оставить не захотел. Потом Генрих и Кира — чтение поэмы. Вечером — Бачурин — плёнка для Тбилиси и запись поэмы и стихи. Вот так. Дима и Федя. Пили за меня. Ещё: письмо от жены где желает приехать, просит и молит. Жену жаль, пишет о… самоубийственных всяких кусков много, речей. Ну пусть приедет — поживёт у Марины пусть. Испугается опять и сбежит в Харьков.

Подхожу всё к телефону. Жду услышать голос Лены. А голоса нет. Вчера весь день ждал. Сегодня жду. В сердце какое-то угнетение от людей, а она как хороша мне. И ничего я не хочу, ничего… Мама, папа, Лена…

9 августа

В среду /6-го числа/ был у Лены на даче. Их «мерседес». Генрих, Кира и я. Наверху /старая мебель, старые стулья, запах дерева нагретого солнцем/. Пили. Игры с нею — друг в друга бросали ягоды рябины. Она смеялась и я был весел, задирал ей платье в поисках ягод. Как дети. 7-го числа с утра — моя /жены/ племянница из Киева — и началось… Я стал звонить и звать людей — Генрих, Андрей, Бах, потом Надя, потом Дима, потом какая-то девушка и ещё некий парень. Пили сухое вино из «Армении» — пили из рога по кругу. Думаю, что выпили бутылок 35 или больше! Под конец я стал грустный, ибо провожал их всех. Грустный и злой. Потом занял у Феди 25 рублей и пошёл в Елисеевский под самое закрытие⁴⁵ купил бутылку какого-то сладкого вина. Вот от неё я уже опьянел окончательно. Саша мыл посуду и косился на меня. Со мной сидела Федя. Я вышел с ней пьяный, потом зачем-то взял её на руки, и мы упали, я разбил очки. Поранил лицо осколками. И поехал с ней в Немчиновку на какой-то машине /она говорит — страшно ругаясь/. Спать хотел только с ней — спьяну конечно — она же отвела меня в флигель и ушла — я заснул. Утром позвонил Генрих — приехал с вином и сосисками — мы все пошли в лес и провели там целый день. Я проспал пьяный на поляне и грезил о Лене. Потом отошёл. Без очков. Сидели с Генрихом у меня и пили Напареули, говорили о поэзии⁴⁶.

Утром сегодня /9-го/ заставил себя пойти и получить деньги на почте и отправил их там же Анне. А в 12 пришла без звонка Лена я был и рад и не рад. Она меня попросила напечатать книжку которую она делает. Я сел печатать и пришёл Дима /пришлось позвать его, чтоб принёс бумаги/ она купила вина. Мы сидели и потом поели того, что мы покупали с Сашей, а варил он. Дима и Лена говорили о какой-то чепухе, а я печатал. А в пятом часу я кончил печатать и она ушла. /Она сказала — вы уехали, и мне стало так грустно/. Я был болен, весь мокрый, горячий. Она два раза подошла сзади, обняла меня за шею. А когда уходила, поцеловала в дверях. Каким нужно быть сильным, чтобы не говорить приятелю Диме, что я чувствую что скоро умру. Все поэты говорят так. Все ли.

Но ведь так я и чувствую. Нет, не то, я чувствую другое — как из меня уходит человек и остаётся только поэт, только поэт, и это ужасно. Я не могу уже просто быть человеком-юношей, мужчиной — не могу просто любить девушку — я не могу быть естественным — это страшно. Я знаю такие слова и их сочетания — такие знаю — как никто! А что ж, что ж! О как мне горько, как мне горько!

Сейчас я иду записываться на магнитофон. Стихи поедут в Париж⁴⁷. А мне так тошно. Я жалуюсь только на себя. Не обвиняю строй, не обвиняю народ, не обвиняю власть божью. Как же будет-то с ней! Муж с мерседесом, 2-х этажной квартирой, и другим. Неужели она хочет покоя! Я необыкновенный человек, но как это невесело. Я и она посередине жизни. Неужели она хочет покоя! Муж, муж, муж, может он куда-то денется. Не может мне не везти. Я чувствую что муж куда-то caм собой отойдёт. Бог видит, не желаю ему зла, но почти физически чувствую — не может мне не везти. Много законов своих природа уже преступила ради меня, неужели сейчас остановится. Верно муж станет мне неопасным. Она говорит — как ты женился на старой женщине. Я бы — чтобы муж был моложе меня! Она хочет доказать естественность своих семейных дел. Что ему 44, а ей 21 год. Мне сие не важно.

9-е ночь

Только что пришёл — мало ел, не пил. С французами о политике — им нас не понять. А нам может быть их. Жано мои стихи сравнил с Десносом⁴⁸. Дима о Елене — она в чем-то уже зависит от тебя. Все разговоры о ней мне пронзительны и мне их хочется. Неужели у неё такие идеалы. Это он ей внушил. Надо переучивать, помочь может ей в чём. Сказать ей, что она поэт и что ей впереди многое будет. И сказать откровенно что ценны люди другие, а не Щапов, что умен, но как видно недостаточно, раз не понимает, что творчество — последняя ступень развития человека, нет что там — высшее на что способен человек! А идеал имения, лошади и ещё другое — хорошей одежды и детской писательницы — есть не идеал, а приземлённое понимание задачи человека на земле. Внушить ей, чтобы она изменилась, чтобы она стала моей, а не его последовательницей, чтобы меня считала учителем, чтобы поняла кто я, с благоговением воспринимала мой земной жребий и высшим счастием почитала бы разделить мои дни на этой Земле.

Что ожидает меня? Безвесность? Тюрьма? Что? А что ожидает её? А впереди всё равно могила. Бог ослабел, ослабели Боги человеческие. Занимаются нами мало. А если любят меня — никакие мои слова за обиду не посчитают. Что ж я — дитя неразумное, зелёное дитя — содействуйте мне высшие силы. Дайте мне получить её и душу — Елену прекрасную и Елену простейшую — обоих. Или дайте мне умереть достойно, хорошо — не обидев никого-никого, только маленькая дырка в свежей груди, и в свежей шее, в молодом бедре.

Сейчас кто-то позвонил, а я не успел дойти — звонок прекратился. Может она звонила! Время сейчас два часа ночи. Вряд ли — думаю — не она. Буду спать — всех моих не переговоришь, а завтра зарабатывать на жизнь. Но с ужасом подумал как бы я жил, не имея поэзии, как бы смирился с тем, что я никто, ничего! Не мог бы. Вспоминаю как было у меня когда без поэзии. Пусто, страшно. Мне невозможно по-другому. Да для себя, для жизни моей и поэзия моя. Но и жизнь под колёса поэзии.

Лена! Леночка! Еленка! Элен! Милая! Возьми меня! Сделай что-нибудь со мной! Убей что-ли! Ты живая, сделай чтоб и я был жив и человек твой, и поэт твой — Лена, Еленка, Леночка, Эл моя!

И спать он ушёл и его сердце пошло в тень, сон выпал тихо. Мало жизни, время идёт быстро. «Ты можешь располагать мной как хочешь!» Где ещё она найдёт такого существующего! «Если Вы — мадам, охотник до редкостей!» Ну кого, кого она может найти, кроме меня, где будет та завлекательность, где достанет такой кромешности. Я твоей земной жизни всей противостою. Я не только поэт, я ещё упрямый русский человек. И я тебя милая побеждать буду. Возьму тебя всю — с трусиками, ножками, головой и снами. Добровольно молиться на меня будешь, ноги мне мыть и вытирать волосами /после этих слов/. Сейчас звонила она:

Говорила, что муж устроил ей сцену ревности. Далее, что она сейчас не дома, а в компании — пьёт коньяк и что вначале ей было весело, а теперь скушно. А что Щапов наизусть читает какой-то девице куски из Фрейдовской «Психической импотенции»⁴⁹ /Уж не в мой ли адрес?/ Что она придёт в среду, чтоб я был здоровенький. Чтоб я прочёл эту книгу у Брусиловского. Что она пьёт, не напьётся, что она не от чего не получает удовольствия, от чего другие люди. Я ей сказал, что в этом мы с ней сходны. Выясним — сказал я. Выясним — сказала она — времени у нас много-много. Я этому обрадовался. Только 25-го уедут их хозяева. А к 25-му они поедут в Прибалтику. Поедем в Прибалтику — сказала она. Поговорим — сказал я. Целую тебя — сказала она, и я всё это записал.

Но ты обязательно приходи в среду — сказал ей я.

Нет я думаю нам уже не разойтись так, и видно не разойтись никогда.

Я способен умереть с ней, и не только потому что люблю её, но и по другим причинам, по общему отвращению к этому миру. Скоро она будет ненавидеть своего мужа — я уверен в этом. Она будет любить меня, как своего поэта, мужа, игрушку, редкое явление природы, как себя, как землю и жизнь.

10 августа

В России можно только погибнуть красиво. А жить здесь и добиваться каких-то творческих целей — нельзя. Право выбора способа гибели. Не мешайте ему красиво погибнуть — сказал покойный Соостер моей жене, когда я лежал у него в мастерской на ковре, залитый вином. А погиб сам. Но и я погибну.

____

В то время как жила на земле Елена и я любил её, дни остальных людей протекали в серой тоске.

____

Целый день шил. Одни брюки целиком сшил, двое перешил. Завтра придёт она — мне нужны деньги. Ничего почти не ел — 5 яиц за весь день. Чувствую себя хорошо. Получил очки из ремонта — не те что нравятся — а другие. Диму уволили из газеты. Счас придёт, тоже хочет есть. Идти не к кому. Поставил чай. Милая Лена — я сумасшетший, но я отгоняю мысль, что я не люблю тебя.

11 августа

Я утром один. Заказчики, деньги. Её звонок. Далее хочет, чтоб я приехал к Брусиловской. Я пришёл. Купил 2 бутылки шампанского — сидели говорили — и вдруг Щапов. Изменился в лице. С порога голос один, а к нам другой. Я в такой ситуации. Самообладание отказало. Галя соврала, что я пришёл шить ей брюки. Щапов мылся в ванной. Она говорила мне и я в выгодном положении что-то отвечал. Она: Я не могу без Москвы. когда уж уедем с этой дачи! Я: Без кого, что в Москве тебе? Она: Без тебя не могу! Я: Спасибо! /Первая стадия — ей скушно без меня. Но как пришла — может и уйти/ нервно я передвинул пепельницу.

Далее одевала мерить юбку-шорты, и на ней лифчик — чем-то не понравилась. Если б она была шопотливая, вся в кружевных потных и запахах духов — вот то-то бы было. Но потом отогнал мысль такую. Милая проста. Ох нет. Она уже часть моя. А почти вся ещё его. Она говорит — я люблю патологию. Меня ты любишь потому, что поэму мою читала. «Любишь» заменим на «ищешь». Вот как.

Дальше ели немного. Потом вышли. В белый мерседес сели и вот что вошло в голову: говорю приходите ко мне в гости в субботу или воскресение. Он — Щапов: Когда же, в субботу, или в воскресение? Я: В субботу. Договорились к 9 часам. Я — зачем? договорился? Как и что, угощать, но чем, как, где, здесь? — спрошу у Саши, как мне вести себя — мол ты не можешь переночевать у тёщи — Я Лену пригласил. А зачем, я ведь не Лену, а кого:

Брусиловского и Галю
Щапова и Лену
Диму и Федю. Кого ещё?
Сапгира с Кирой?

Что приготовить? Цветов нужно. Какие-нибудь морошки-клюквы. Пол вымыть. Скатерть белую. Шампанского, водки. Тихо-званный ужин. Деньги где? Но я же не ем. Бачурина пригласить друга своего? Нельзя, он ободранный. Сам над собой смеюсь, а делаю. Сегодня подумал: а я мог бы над ней проделывать всякие штуки. Она мне сказала: Ты самый здоровый, кого я знаю. Да здоровый я, как же!

Вести я себя должен очень корректно и тихо. Костюм одевать не стоит. Хорошо бы какой-нибудь странный жилет и странные цветные брюки, чего конечно же нет.

____

Я отведу её в сторону на моём этом ужине и скажу такое. Я устал уже, мне никто не нужен. Хочу любить и целовать тебя всю, всю руками трогать, спать с тобой хочу, не хочу быть поэтом — человеком хочу быть. Леночка моя — нам до этого рядом уже, только помоги мне быть естественным. Она уехала с ним в машине и что он ей сказал. Она несчастная… нет он несчастный старый человек и я может буду несчастный старый поэт, ещё и непечатаемый — бездомный. Но я нет, я убью себя вскоре. Жизнь достигла крайнего напряжения и она для меня вся земля, и с хрипловатыми вечерами ужаса и парней и гарью заводской и тихим омутом дома. Лена Лена моя. Эл моя, не моя — его, к которому нет даже злости. Ой страшно здесь — скорей в сны о ней. Телефон над головой — чужие двери на запор — телефон — может позвонит, вдруг — и в сны о ней с ней вместе. И чем уж она хороша ли. Ах как, ах как! Как хороша, что моё предопределённое, как же я имею право, что сказать ей, что выговорить любви моей.

12 августа

Вот что я буду делать завтра. Утром принимать троих-четверых заказчиков, часов в двенадцать приедет Лена, я буду с ней — и мука и счастье /как потом через годы — буду вспоминать эти минуты! Она-то не мыслит годами — а я то мыслю!/. Вечером она уйдёт и я буду один. Опять сразу шить. В субботу с утра шить быстро, а вечером приём. Дима и Федя пусть купят и приготовят.

14 августа

То, что я пригласил гостей, совсем не значит, что мне хочется кого-нибудь видеть.

Две индейки — 11 и 9,20 руб.
Две бутылки водки — 8,24
3 бутылки Гурджаани — 7,11
6 бутылок Арени⁵⁰ — 11 рублей

и т.д. и т.п.

____

Звонил Холин, Гробман, Яковлев — мы хотим придти⁵¹. Вы хотите придти, а я не хочу чтоб Вы приходили 1/ что мне сделал хорошего Гробман? Ничего. Я же подарил ему на день рождения, сшил брюки и вообще давал стихи и оказывал внимание. 2/ от Яковлева польза известно какая — гений — он гений. Но мне-то что, у меня не богадельня, я сам гений. 3/ Холин — между прочим Игорь Сергеевич когда-то подбивался когда-то к моей жене и говорил: Кто такой Лимонов?, правда недавно, на поминках Ольги Потаповой он взял свои слова обратно и назвал мою поэму великой. Но он не разу не угощал меня. Я не деньги считаю, а чтоб не уронить своё достоинство. Вслух оно конечно при гостях и напившись нехорошо обсуждать… Я мол, кто мне друг тому и я… — и всё из-за несчастных индеек и водки. Но про себя: они состоятельные люди все а пошли они на хер! Для Лены это всё, её ради, а никто другой тут не нужен и всё лишние. Мне её увидеть хочется, вот и предлог. Скоро уж видно и гости.

15 августа

Мама моя, мама моя, за что мне всё это? — Дитя моё — говорит мама и улыбается. А дитя с роковым лицом поворачивается и уходит.

— Мама моя, что за уход за человеком — мама — она не пришла, я же умру, даже жестокая Кира меня жалеет,— И она — говорит мама… — И она — отвечаю я.— Что ж за дело — я везде точно гость. И у себя тоже…

И в воскресение утром трудно и плохо… и тяжело как ребёнку. Не повеситься ли. Не умереть ли, а? Всерьёз думая об этом всё же пьян, но не очень.

Эх ты что ж ты — могла позвонить. Я ведь от тебя ничего не хочу, ничего не требую. Не сплю даже с тобой, а мне это очень очень — вот как нужно. Что же ты. Конечно я тебе потом всё прощу. А сейчас-то…

И было ему плохо. И отрезвел он только ночью. Когда и приписал эти последние слова.

16 августа

Конечно я не прав. И то что повествует о безумной любви, порою говорит о таком же несчастье… Итак ночь. Я вернулся домой… А что я где видел, что я и видел. Мой мозг отуманен экстрактами, да, и мой мозг отуманен — видите как я пишу, а?

Сегодня понедельник и вслух нельзя говорить о ведьмах бывших в доме, но… я говорю о ведьмах этих, и о ведре, потому что говорить наслаждение, а умереть привычка. Простит ли меня Саша, что я поздно пришёл. Это мужчина и он хозяин. Я думаю он тоже не знает как. Но у него более мужественный вид, он так родился, и что же, что же.

Друзья, никто не может сказать, что я боялся быть на земле — я не боялся нет-нет-нет, ну что Вы, однако как же и что и что… А ветер шевелил меня, а ветер…

17 августа

И на этом месте я вчера уснул. Сегодня вторник, идёт дождь. Есть нечего. Лежал, но в десятом часу пришлось и встать. Плохое письмо от жены — вести о здоровье. Круг сужается.

Все эти дни пил. И сильно и слабо, но

субботу
воскресенье
понедельник я пил и даже ездил с Сапгиром и Рабиным к Алейникову, что мне крайне не свойственно. Видел как его жизнь там у этой актрисы — не так плохо, но она алкоголичка и сразу напилась, какой-то жалкий танец исполнять стала. Я и Алейников говорили на балконе о жизни, о сути, о том, о сём, а что вышло — я опять с ним помирен, а зачем это мне.

Рабин и его слабости пьяного и вообще вдруг открылись, а раньше не видать было. Были-то вначале у него, от него поехали к актрисе и Алейникову, но по дороге в ВТО — ящик пива и водку. За одним из столиков Целков ну и так далее…

Эх мне бы эти удовольствия два года назад — был бы горд — Рабин, сам Рабин, Сапгир — друзья во какие у меня. А теперь мне даже скушно, очень скушно, и никого кроме Лены мне видеть не хочется физически. Но не всегда можно уйти по причине удалённости места и неимения денег для передвижения.

Как скушно посещать людей. Странно — но два самые любимые дома — Брусиловского и Сапгира, там я видел Лену, там она бывает.

Как я был раньше счастлив, ведь она со мной встречалась. Приходила. А теперь её нет, где она? Не звонка телефонного, ничего.

Ещё уехал на гастроли в воскресенье Бачурин. Перед отъездом много чего он мне посулил. Но ах эти сладкие мечты. Ничего у меня не будет никогда никогда.

____

Все моё творчество это бросание в крайности фантастическую и натурализм, и борьба этих двух во мне, как в человеке и поэте. Это основное.

____

Должен создать ряд идеальных произведений. То есть об идеальном и несбыточном.

____

Я все понял. Я сейчас живу. А чтобы отдохнуть, мне нужно не жить. Не жить, не участвовать в жизни, отказаться от влюблённости. Ходить по Коктебелю одному, вести милые беседы с женщинами старыми, беседы поверх, не касающиеся внутренностей моих. Это невозможно. Мне никогда не отдохнуть. Пусть я всё придумал, даже если это так, то клубок уже завязался, и отношения появились и они теперь взялись за меня и мучают.

____

Мне нравилась её счастливость. Я думал что и сам буду весёлый молодой. А что принесла мне она в своём белом платье и прочее и рюши в платье из кружев до полу. Она милая, у неё носик такой, а ведь я редко гляжу в её мир. Но как мне хочется, чтоб пришла и помучила.

____

Отбор чувств, идут разные, но в моих произведениях не может быть общих и вульгарных, только редкие истинно мои.

____

Я изменю поведение. Мне не стоит лезть в твою жизнь. У Вас семья, а что я тебе… Я уйду…

А вдруг она на это целовать меня станет, плакать и скажет: Милый, я только тебя люблю, и с тобой спать хочу, и нам будет не холодно утром зимой.

____

Интересно как он меня ей высмеивает. А что высмеивает, в этом сомнения нет. Как же он меня называет.

____

Сущность мою составляют метания от плохого к хорошему, от крайней грязи к ангельской чистоте. И кто же это определил давно ещё в 64-м году под Новый год мельком увидев — старый Лившиц — во внешности этого мальчика есть одновременно притягательность, очарование и что-то отталкивает. Прав был старик. Поэтому две поэмы самые главные в моём творчестве. «Три длинные песни»… и «3олотой век».

____

Я точно и определённо не хочу переживать за сорок. Уж и так достаточно воспоминаний. Нет, пусть они живут, а я буду лежать в земле матушке, а надо мной пусть цветёт и новые дети бегают за пчёлами после детского обеда на яркой кухне. Многим мальчикам нечего сказать, а мне было что. И я счастлив.

____

Они все поощряют мою любовь и дивятся. Конечно они люди, у них такой быть не может, и странна им чужая и удивительна.

18 августа

О себе: я с самого начала правильно сделал свой выбор. Я сразу предстал серьёзным и солидным. У меня была взрослая седая жена. Я отделил себя от подросткового возраста поэта. Я стал сам на то место, на которое считал нужным и достойным стать.

Брусиловский ошибся во мне так как не заметил смены типов. Он относится ещё сам, и его люди к типу бахвалов-говорунов утверждающих себя в разговорах и словесных борениях. Я же молчаливый упрямец и в этом смысле сугубо практичен. Для меня мерилом человека /что жестоко/ всегда служило его творчество во всём объёме, масштабности, необходимости проповедовать себя глупцам я не чувствовал. Мне завоевали место мои произведения, мой тип поведения, моя жизнь, но не мои разглагольствования, и не моя разговорная активность.

Вчера: на дне рождения у Иры Бахчанян — Стацинский — очень жалок.

Пацюков — хвалы мне⁵². Откуда в тебе эта смелость? Откуда честность. Делаешь то же что и новейшие западные течения и на том же уровне… и т.д. Ты и Алейников — два лучших поэта в России.

____

Звонила Лена. Я заболела, мы не могли. Придти в субботу. Больным голосом, кислым. Долгий разговор — словоблудие. Скушно ей, я — эгоистка. А я говорю — скушно быть эгоисткой. Возможности небольшие. Лучше отдать себя в жертву кому-то. Чему-то…

Сейчас звонок: Дима — мол Сашка поручил сказать через 10 дней он тебя выселяет. Ну выселяет и хорошо. А я только час назад думал — вот уже и осеннее солнышко хорошее — вот и оно — и квартира эта останется и стены, где я написал такое дорогое, такое милое — видение мелькнувшей девочки, которая не моя, нет, и не будет видно. Ну что ж. Соберём чемодан и опять в путь — куда неизвестно, но в путь, и новая жизнь, слава богу новая.

ст. Томилино, поезд до 47 км, или Быково — задн. вагон, повернуться к Москве и налево — авт. 39, 2 остановка, ул. Полевая, дом 20 — Марк Ляндо⁵³ — это адрес человека, у которого жила когда-то Надя — девочка из Краснодона — подкидыш-путешественница. Адрес я взял у Алейникова! Вспомнил ведь я! У него можно жить — у этого Марка. Далее — Лена ведь будет там до 5-го, значит я могу быть там и встречаться с нею каждый день.

Разговариваю с Леной по телефону и бессознательно что-то вроде сексуальных мужеских признаков — башни какие-то рисую.

Напомнить ей, что она мне что-то хотела сказать.

Алейников сидит с вывихнутой рукой в квартире и выбиты стёкла. Эта его Таня Гаврилова — она пьяница и неудачливая актриса.

Её МАТЕРИ ТЕЛЕФОН — 132–57–76. В пятницу в два часа дня!!

____

Поэзию индивидуализма нужно сменить. А также и жизнь может быть группами. Может быть группами в каких-то комнатах, дачах, деревнях, группами. И поэзию индивидуализма затем сменить.

____

Отличительной особенностью рода человеческого, его восхитительной способностью, божьим даром является возможность страдать и умереть за бесполезное дело!

19 августа

Многие люди не умеют ориентироваться среди обилия народа /а я это делать умею/. У них от неумения разрушается вся жизнь, они не отличают нужных от ненужных, ценных от неценных и на общение со всеми у них уходит жизнь, теряясь в бесполезных людях.

____

Целый день работал. Под вечер грустно лёг в кровать одетый, кончив печатать три свои поэмы новые. Завтра нужно ехать к Лене а перед этим к Марку Ляндо, в Томилино. Наверное с Сапгиром.

Лето 1969 г. проходило в тихо-грустном одиночестве в вызженом пространстве за кинотеатром «Янтарь»⁵⁴.

Лето 1970 г. в Коктебеле с женой, довольно счастливо.

Лето 1971-го этого года грустно-счастливо, порывами мельком видя Елену так мало.

Один только раз мы с ней по-настоящему и виделись. Когда обнимались, целовались — это 24 июня, когда я впервые прочёл ей свою поэму. А не 25-го?

Вот уже и плохо я помню. А остальное — кусочки.

Дайте мне высшие силы — хорошую осень, уютную странную осень с её холодными руками, моей какой-либо тёплой комнатой. Отдалённо и красиво приходит она, и мы любим друг друга. И я глуп счастлив, и прижимаюсь, мы спим. Потом одеваем пальто и спешим по бульвару, куда и ветер.

____

Уже месяц как ты приехала и мы с тобой почти не встречаемся. Я хочу быть с тобой. Неужели я недостоин, неужели я не заслужил именно тебя. Ведь другие хуже меня много хуже.

Я устал, жена моя уехала. Я не любил её последние годы. Нет, жалел. Теперь ты, Елена, появилась. Что я имею, кроме скорби и мук. Я вовсе не такой спокойный и холодный. По ночам мне снятся женщины, и просыпаюсь я в выплеснувшейся сперме. Но и не это мне нужно. Я люблю тебя, тебя. Ты хотя бы приходила. Разве я виноват, что все другие были мне противны.

____

Приснилось: где процветает пятикопеечная школьная торговля, где спекулируют и обогащаются дети. Точка коньков, продажа резинок, катка колёс. /из сна/ Дети и дети, бесконечные практичные дети с серьёзными лицами торгуют с лотка.

23 августа

Ещё 20-го вместе с Генрихом поехал к Лене. Генрих заснул, Виктор уехал, мы ушли в парк и лежали там обнимались, целовались. Что-то останавливало нас всякий раз. Под сосной. Вернулись — Генриха на раскладушке в саду нет — может обиделся. Пошли через огромное поле аэродромное в столбах «не подходи близко, опасно для жизни» надписях, к Марку Ляндо. У него в доме, живут коммунной, грязно, открыты ворота двора настежь, какие-то постели с тряпьём на них. В доме чепуха, керосинка, он — графоман, так себе люди. Вместе с ней ночью через поле назад, она боится, запах трав. Остаюсь ночевать.

На следующий день утром в поле в цветах, травах, с собакой, валялись, целовались, солнце нагревает. Днём опять, но страшные её разговоры что если у нас произойдёт «это» — то всё кончится. Я не хотел, и болит голова, и я лежал и так грустно и говорил: «А если этого не будет — у нас тоже всё кончится».

Таблетки. Вечер в её комнате. Виктор уехал играть в преферанс в Малаховку к Олеву. Мы — поцелуи, разговоры. Она в синей рубашечке с кружевами лежала.

Следующий день воскресенье — с утра дождь. У неё болит зуб. К обеду я хотел уехать, она сказала — нет. Я пойду лягу отдохнуть, а ты не смей уходить. Я сказал хорошо, и пошёл на станцию — посмотреть на поезда, и купил себе портвейну, купил 200 гр. колбасы и пол-батона. И тогда пошёл в это огромное поле, сел в его середине, в траве под появившемся солнцем и выпил за всех, кто у меня из близких умер, и чтоб всем земля пухом была — пожелал. Начиная с соученика Виктора Проуторова, и за Соостера выпил. А повод был — со станции звонил я Димке — он и сказал, что Квятковский умер ударившись во время припадка /эпилепсии/ затылком о что-то. И в конце выпил я за смерть и за мои желания. Ровно по бутылке отмерял. Потом мне она закричала из-за забора «Лимонов! Лимонов!» и я пошёл. Оказывается она не кричала, мне показалось.

А Виктор тут оделся /они отдыхали вместе/ и уехал играть в преферанс. Мы — я пошёл купил ещё бутылку и сигарет, пришёл — она в кровати… и пошло… Измучили друг друга… я говорю зачем мы так мучимся. Она: но это же приятно, и тут я себя повёл очень странно, то есть хорошо, как надо, во мне взыграла моя испорченность и моя патология. Я полюбил её паталогически, со всеми запахами, и как-то проводил руками по губам ей, и как-то очень по её руке вдоль, где так нежно. Почеши мне спинку — сказала она. Не буду — я уже это делал и совсем недавно…

И вот она сказала по гороскопу в этом месяце дружба должна перейти в роман. Потом она сказала: тебе это скоро надоест /мне?!/ и что зачем я в это ввязалась. Теперь уже поздно, вчера ещё не было поздно.

И сколько ещё всего глазами, губами, ногами. Вдруг, когда мы целовались, в окне показалась её бабушка — закрывающая ставни… В её стихотворении написано «умеешь ли ты целоваться?» и что-то ещё. Я понял — она девчонка, и как бы не делала вид… — Виктор это основной главный её опыт. Сама она целоваться не умеет. Я умею, она целуется скользко, много влаги, а я люблю липкие поцелуи, недаром в народе говорят «сладко поцеловал». Я всю её гладил и она мне сказала «Ты никогда не сможешь быть плохим» — то есть я понял, что в любых ситуациях я ей не противен, а хорош и мил.

Она сидела в постели по-турецки, а я лежал у неё на этом месте, гладил её бёдра, голый живот. Она была в белых джинсах и от неё шёл тонкий запах от трусиков внутри под джинсами, еле уловимый женский запах.— Как я его вдыхал! Она всё поняла, она оценила всё и поняла. И ей легко не выйти из этого, она знает. Мне кажется — что это уже было — сказала она.

Уехать она мне не дала. Я опять остался. В понедельник утром холод. Все едем в мерседесе. Довезли меня. Я говорю «спасибо друзья мои за всё», и бегу через площадь, взмахивая длинными волосами в свою неизвестную жизнь.

Вымылся. Телефоны. Шью. Печатаю. Шью. Она звонит вечером. Они приедут в Москву в среду.

24 августа

Забрал в 9 часов фото. Должен звонить Соболев. Всё вспоминаю горячий день в полях вместе с ней. Люблю её до патологии и умру только вместе с ней /почерк другой — выпил. Пришёл В. Иванов — и выпили. Он с светлой бородкой, и очки маленькие железные/. Милая, девочка, душечка, детка моя!

26 августа

Все пили тогда /24-го/ и в конце концов кончилось вермутом в беседке, и разошлись. Далее я пришёл домой и позвонил Генриху. Он сказал «Приходи». Я пришёл и пил с ним спирт, ел котлеты. Потом позвонил Соболев, чтоб я приехал. Пил у него жуткую зверобойную штуку. Габриэла из журнала «Эспрессо» — делает обо мне репортаж и переводит мою поэму «Три длинные песни». У Генриха занял 1,5 рубля на такси. От Соболева ехал в такси.

Утром 25-го со страшной головной болью. Звонок телефон. Зуйков⁵⁵. К нему — у него водка /!/, потом водка ещё 2 бутылки. Занял 5 рублей, очень захотелось к Лене, звонил домой к ней — никого. Значит на даче. Поехал за 5 руб. /посадил меня Дима у кинотеатра «Мир»⁵⁶/на частной машине — парень-шофер угощал яблоками. Приехал — влез через забор в сад, прятался в кустах — ждал когда уйдут гости — они мелькали в окне, одну её никак не мог увидеть. Собака было залаяв прибежала ко мне, но узнав легла рядом в кустах и стала лизаться. Наконец гости ушли, Виктор стал убирать стол, убрал, вытер, и сел работать. Она в спальне читала при голубой лампе. Я остановился против окна и кажется тихо в него стукнул. Она увидела — ойкнула, назвала моё имя. Я убежал, и спрятался под машину. Виктор вышел меня искать, я вылез сам из-под машины. Они меня привели в дом, дали чистую рубашку, я что-то плёл о знакомых бандитах. Пил чай, затем постелили на веранде. Уснул. Утром, и целый день у них. Приехал грустный. Она читала мне стихи. Письмо от жены. Истерический звонок к Диме и Феде. Почему он не едет? Что делать? 29-го нужно уходить из квартиры, пока ничего нет. Страшно, странно и плохо.

____

Радость моя, чем я жив, что я умею, мне хотелось бы спать с тобой вместе в чистой белой кровати, освещаемой солнцем, я бы улыбался тебе. Мы — дети, и это наша детская, а то что мы знаем — мы забыли.

А вместо этого я сижу и грустно смотрю на тебя. И за это мне придётся заплатить, и за эти взоры.

Ты уже не существуешь без меня. Наши имена всегда будут ставить рядом. Я твой старомодный обожатель, воздыхатель, и как ещё?

Я глупый мужчина, который захотел стать ребёнком. Ещё раз молил он — Вы видите, чем он стал.

Мне тяжело. Ведь безумна же моя жена. Ведь стала же она безумна от этой жизни.

27 августа

Голодно. Пришёл Ян Сатуновский, и дал мне 10 рублей. Я не хотел, но потом взял в долг.

Маленькая моя зюська, собачка, кнопка, дурка, полянка моя лесная, женщина моя забубённая бестолковая, королева гороховая, мышка полевая и пряничная! Любовь ли у меня к тебе, что нерадостен!

____

Моя профессиональная правда как поэта выше всех ваших профессиональных правд, ибо она есть не только профессиональная правда, но и всеобщая, я переживаю в высшем качестве общечеловеческие страсти и вообще, что говорить, я сейчас самое нужное, что имеет Россия.

____

Мне снятся старые друзья, и среди них друг умерший. Они не принимают меня — выталкивают.

____

И снился мне сон /уж много лет снится/ как надо мною был суд. И как я оправдываюсь, и пылкие речи произношу.

____

Все ищут, все хотят настоящего нового искусства. Но поскольку никто не знает как оно сегодня выглядит — его не узнают, проходят мимо, не обращают внимания. Узнать его — вот что самое трудное. А писать о том, что его ждут и оно должно быть — чепуха.

29-го вечером

Надоело всё. С дня рождения Гали Миловской убежал⁵⁷, а они уехали /Лена и В./. На дне рождения чувствовал себя лишним, пустым неуклюжим, плохо одетым. Вдобавок открывая бутылку шампанского от волнения и близости Елены уронил бутылку, разбились бокалы, кого-то залило пеной. Некто Феликс Соловьёв съязвил что придётся покупать бутылку⁵⁸. Я же имел в портфеле бутылку шампанского — пошёл и принёс её. Убежал оттуда по снегу, хотел повеситься, что-то ещё мешает. Сейчас надо переезжать /нашёл с помощью В. Иванова — комнату/. Сейчас я был в ванной, она позвонила. Чувствует.

30 августа

За ключами на Автозаводскую. А приехал на Электрозаводскую. Потом Автозаводская. Дальше — на машине на Пушкинскую пл. Там. Пришёл Бачурин. С ним на Погодинскую. Везём вещи. Потом звонок Лене. Еда и пиво в кафе с Бачуриным. Грустные мысли. Потом звонок Лене. Спутаные мысли. Поехал в центр. Там. Звонок к Диме. У него. Виски с Федей. Лежу на диване. Разговоры. Решение поехать к Лене. Звонок Лене. У них. Шерри-Херринг. Потом около 12 поездка вчетвером на мерседесе к Збарскому. Збарский. Мастерская 280 метров. Кухня, ванны, потолочные балки, всякие буржуазные красоты. Медведев. Поведение Лены — отвела меня в сторону — почему говорит не позвонил через час, я тебя искала на бульваре, ждала. Ведь я потому так смутно по телефону говорила, что Витька был рядом. Не говори ему, что ты поселился возле нас /действительно, моя жёлтая комнатка в 250 метрах от их квартиры! Именно там где я спал в кустах после её дня рождения. Вот совпадение!/ Скушно у Збарского. Разговор о машинах, о запасных частях к автомобилям. Сам Збарский — сонный. В половине третьего разошлись — они нас отвезли к Диме. Я Федю посадил в такси, она поехала домой в Немчиновку. У Димы. Сплю. Утро. Пошёл к Сашке — взял бельё — привёз на новое место. А кровати или матраца нет. Сижу, нужно увидеть соседей.

____

Послушай, мне стыдно тебе говорить, но сколько это может продолжаться. Ведь мы же как чужие. Мы должны спать друг с другом. Без этого нельзя. Я писал о тебе как о далёком образе. Теперь напишу, как о моей возлюбленной — самой прекрасной женщине на Земле.

____

Всё сижу, жду соседей. Душные эротические думы.

____

Я защищаю своё право умирать с голоду, если мне того хочется.

____

Великое сидение! Мать-перемать! Уже седьмой час, а никого нет.

____

Что ж это такое?! Я всё отдаю, а мне что от мира — одни муки…

1 сентября

Так никого и не дождался. Поехал за раскладушкой. Привёз. Перед этим починил её у Алки, и поел огурцов солёных, хлеба и чай. Лёг спать около 12 ночи. Читал Мандельштама⁵⁹. Бесов вроде нет. На раскладушке спать плоховато. Сейчас 8.30.

____

Сегодня я таскался по Москве с точно такой же сумкой, как у Алейникова. Ездил продавать свои сборники, мыть голову, отвозить чемодан.

____

Сейчас я сижу читаю. Привёз 5–6 книг. Вдруг внезапно понял, что пить мне нужно. Что пить никогда не брошу. Судьба моя трагическая. Затравят меня здесь, замучают, и когда неизвестно. Я честен. Я слишком дорого ценю себя, чтобы продать кому бы то ни было. Продать Лимонова-поэта, останется грустный, пустой Лимонов-человек с деньгами /которые он получил за Лимонова-поэта/. Это нереально, невозможно. Да и не покупает никто, не хотят никакого. Не хотят Лимонова-поэта. Не хотят Лимонова-человека. Пусть погибнут оба, но им придётся меня признать.

Я давно всё решил. Но только сейчас понял, как серьёзно я решил, как окончательно, как вечно. И что другого решения я никогда принять не мог. Каков человек я, таково и решение. Замучат, затравят. Сразу? Постепенно? Но должен же быть кто-то, кто на их гадкую земную жизнь не меняет свою прекрасную ту, иную.

Пусть знают юные, и другие, что есть вот я, или был я и отвернулся с презрением от их «роскошей». И никогда не считал это их — хорошим и нужный мне — человеку и поэту.

____

Стихи моей любимой, которую я второй день избегаю — лежат на моём столе. Я хотел бы иметь её последние стихи, какие она мне читала, как маленькое доказательство того, что она ко мне не безразлична.

____

Да да я понял что буду пить. Сейчас мне плохо, что не пью.

У меня плохое время. Занимаю деньги. Где-то затерялась безумная жена, бывшая моей спутницей с 1965 года с января.

____

Каждый мой день — это легенда. Я это чувствую, но мне самому ведь горько жить.

____

Я работаю, работаю! Но я не зарабатываю.

____

Вот я нищий поэт. Вы читали о нищих художниках и поэтах. У меня больная безумная жена — я с ней не живу, но я должен послать ей деньги. Купите у меня вот эти поэмы — они стоят всего пять рублей. Я не считаю, что Вы богатые люди, но ведь можно же купить. Пять рублей — и будете иметь муки, будете иметь… тут бумаги только на 50 копеек. Да труда перепечатать… Эх вы…

2 сентября

Я ей не звоню, и делаю правильно /2 дня/. Она же не знает ни телефона, ни места жительства, хотя это в 200 метрах от неё.

3 сентября

Вчера /2-го/ у Эрнста. Купил он все сборники, и сразу отдал деньги. Разговор: «Презирай любой успех! Любой! Печатайся хоть здесь, хоть там — где печатают. Это ведь твоя цель. Я тебе говорю, что напечатают всё твоё. Всё! Новые твои стихи — прекрасны! Дня через четыре позвони, может новую партию принесёшь». Истории о Хрущёве, о его столкновениях с ним. Ушёл я довольный и унёс 25 рублей в кармане.

____

Сейчас звонил Баху. Ира сказала мне, что моя жена прислала хорошее письмо. Выходит мрак достаётся только мне. 1-го я послал ей немного денег. У меня одни долги. Жуть. Елену не вижу, и хочу, но Бог с ней. Меня очень унижает и заставляет обижаться то обстоятельство, что не бросит она своей жизни уютной ради меня. Ведь не бросит, нет. Да и что — ведь мы с не даже не спали. Ради чего же ей бросать. Мне бы хотелось, чтобы она искала меня в отчаянии, но. Да и сам я холоден как видно, не страстен — чего ж искать в других страстности и необычных поступков.

Соседей всё не видел. Живу в пустой квартире как сумасшетший. Кроме моей ещё две комнаты.

____

Вчера весь вечер у Димы и Феди. Позвонила Кира Сапгир, что ей плохо и пришла с вином. Ей плохо — это не похоже. И говорит, что жить не хочет. Что ничего не будет больше и т.п. Оказывается умерший во время припадка Квятковский был её любовником. Вот как.

____

Ходил ел в кафе. Охватило чувство одинокого счастья. Богемный я всё-таки человек, нравится мне плохонькое несчастное кафе. Потом на Ново-Девичьем бульваре гуляя, думал встретить её. Не встретил.

Потом пошёл в монастырь. Нашёл случайно могилу Владимира Соловьёва⁶⁰, сидел возле неё. Потом опять вышел на бульвар. Сидел. Осень. Листья. Дым. Купил цейлонского чая, пришёл «домой». Думал о том, что сам выбрал такую жизнь, и что пенять не на кого. И что она хороша, такая жизнь, и можно прожить мне несколько жизней, потому как эти переезды, всевозможные игры с собой…

Я хотел увидеть её, сидел, и не хотел увидеть. Я любил её и не любил.

Да конечно, я хотел спать с ней. Но я и не хотел спать с ней. Во мне было и то и другое. И ничего не было больше. А уж осень. Где-то далёкая жена затерялась, пишет акварели. И здесь я у могилы Владимира Соловьёва который умер в 1900 году.

4 сентября

Ночью сон о некоем огромном помещении, о великане, который хочет нас троих съесть, запекши в скелет лошади. И том, как мы убегаем, а он гонится за поездом. Дальше смутно.

Вчера я ведь часов в шесть позвонил ей и дал телефон и договорился, что позвонит она мне в 2часа дня. Лёг спать в 9 часов! Потому что устал от пива и еды, и сидения на бульваре, ожидания её. Сегодня сейчас узнал от Феди, что она им звонила в 5 часов. Ага! Всё-таки разобрало и её. Не может.

Вчера около 12 кто-то звонил 2 раза. Думаю что она. /Даже бы пусть она не уходила от него, но я бы твёрдо знал — позову — уйдёт. А то ведь знаю — не уйдёт сейчас/. Говорит — скучаю, и что снился ей в эротическом виде, с негритянкой. Она больна. Простуда.

____

Если я буду тут жить, я наведу тут порядок: у меня будет всегда бутылка водки для милиционера, бутылка виски для Димы, шампанское для Лены, и бутылка портвейна для меня.

____

Вообще она живёт как в тюрьме, получается так.

____

Рассматривая плиту Ново-Девичьего кладбища с надписью Владимир Соловьёв, я с ужасом сел на скамейку и грубо подумал: «Он умер в тысяча девятисотом году… а дальше поленился… пташечки летали…»

На голове Дениса Давыдова сидел воробей, а герой-партизан, гусар и поэт даже был доволен. Все были довольны. И граф Салиас под своей треснувшей плитой. И все профессоры Московского университета, и ничто не нарушало священную тишину⁶¹…

Сволочи! думал я — «Сделали своё и лежите тут все. А я ещё бегай, делай, помидоры невкусные ешь». Я знаю, что так надо, но я не могу согласиться.

Куда б я не пошёл, везде во мне звучит «Презренна деятельность человека. Зачем он сидит, зачем он лежит, встал и ходит». Любовь же моя, хоть ты меня спаси — пошли меня с поручением поиграй роль господа Бога, маленького и милого. Мне мало нагрузки! У меня ещё есть силы кроме. Мешающие силы!

____

Не звонит моя дорогая небесная. Спит ещё небось, или Щапов ебет её поставив раком. Боже! Зачем мне всё это! А впрочем — заниматься всё равно в жизни нечем. Есть противно, устраивать гнездо — отвратительно, писать пишу, но этого мало. Вот и связался с ней, и даже сегодня вечером диван достаю. Мне-то самому и на раскладушке хорошо. Но эротические желания меня-полуимпотента одолевают, и я думаю издалека… Хорошо бы её на этом диване.

Ангел! Я сам себе противен. Чего им не живётся с большими настоящими мужчинами. Добрыми, хорошими, недалёкими, с крупным лицом. Зачем вот ей я — худой злобный, стареющий юноша, отщепенец, умник, и вообще говоря урод. И я — сила поэтического воображения /!/ сила искусства /!/ создал образ неземной, попирающей туфелькой поэта, красотки в старинном платье с оголёнными плечами. Олеография, да и только!

Если я ей скажу, что она внушает мне больше отцовские какие-то чувства, она обидится. Но у меня нет ребёнка, а я же человек, и порой мне плакать хочется, глядя на неё. Девочка моя! Если мы с ней будем спать, то она от меня никогда не уйдёт. Это будет такая любовь, что и весь мир она забудет. Только бы перешагнуть через стыд-болезнь.

Девочка моя! Приходи ко мне и спи в своей синей рубашечке.

Есть ещё такое. Раз я написал о любви к ней, так написал /в поэмах/, то я должен, обязан её любить так.

Мне удалось написать о любви. Кто сейчас пишет о любви, кто умеет писать о любви.

____

Окна в газетах, прямо на полу помидоры, раскладушка — смешно то как! Хожу. Окно приоткрыто. Мокрая мостовая видна. А ведь умру, смешно то как? Был ребёнок, стану мертвец. Загнал свои годы мальчик в сандаликах на фотографии, очень упрям.

Я хочу стол, я хочу кровать, я хочу голую женщину. А что ты с ней делать будешь, Лимонов? Что? Я буду с ней спать и любить её. А ты умеешь Лимонов — любить? Честно говоря, уже разучился. Дурак ты Лимонов. Моцарт ты дурной. Я не Моцарт, я Лимонов.

Звонила. Достань мне револьвер. Я хотела к тебе ночью придти. Разводилась. В 4 часа ночи. Витька уедет на один день. Приятно, что я являюсь для кого-то занятием. Плачет. Позвоню попозже. 38,7 температура. Боже! Что я навыдумал о ней. Она же девочка, маленькая плачущая девочка, может её нужно взять к себе, увезти куда-то, жить для неё. А я — глупый дурной литератор! Профессиональный идиот! Боже! Боже! Научи как быть! Зачем ей револьвер? Кого, себя или его она хочет? Обидно что мне как другу, как другу — ты все можешь для меня сделать. Если б я принадлежал только ей — я бы стоял на пригородной станции, смотрел на деревья, и так её любил бы. А то я ещё поэзии принадлежу, и этой даме — поэзии.

____

Удивительный я человек — мои родственники Дима и Федя.

Ребята — вы мои брат и сестра.

Я люблю Вас, и простите мне, если что не так. К кому мне обратиться, чтобы помогли жить — только к вам. К другим не пойду — другие противны.

Я счастлив, что знаю таких людей в моей земной жизни.

____

Вернусь обратно в Харьков? Поселюсь в той комнате, отыщу постаревших заказчиков. Буду выпивать в «ганделиках» по стакану вина. Особенно часто буду ходить к «дяде Серёже». Но я не вернусь. Я это знаю. И где я умру — Бог весть.

____

Во вторник или в среду она придёт ко мне. Потом мы поцелуемся. Потом мы ляжем и будем любить друг друга. Потом она может никогда не придёт. Или останется. Но что изменит это. Я никогда не перестану размышлять. Никогда не перестану быть поэтом. Работником. Никогда не перестану бесполезно мыслить, вредно мыслить. И она не спасёт меня. Победив её, я постепенно стану отдаляться. Милая моя, я думаю ты согласна и на это.

____

Я ей сказал глупая — она обиделась. Плачет по телефону. Стал говорить «прости». Простила, и я с ней разговаривал. Плачет — больная.

____

Родители мои! Сын ваш сейчас живёт в жёлтой пустой комнате на 3-м этаже, и ему звонит каждые пол-часа красивая 20-летняя женщина. Лучше женщин не бывает. Она плачет больная и требует, чтоб я достал револьвер.

Родители! Кончилось лето, и она не хочет больше жить… Она не хочет другого лета. Мы с ней лежали — я, она и собака в огромном поле в траве, и нас заливало Великое солнце. А собака бегала за бабочками.

Родители мои! Через десять лет уже не будет никого. Ни её, ни Вашего сына, ни собаки. В жёлтой комнате будет жить законная хозяйка Зина, с дочкой Наташей. Все будут зарабатывать свои деньги, а двух бесполезных, почти крылатых существ уже не будет. Так запоминайте Вашего сына и знайте о ней — родители!..

____

Зачем мне убивать себя? Я подожду пока это сделают другие.

____

Я уже обжил чужую пол-литровую кружку — чужую ложку и миску. А стране пусть будет стыдно, что я так живу!

Вечером и ночью с Димой за кроватью, а потом гуляли в окрестностях, выпив перед тем бутылку водки. Цветы. Под домом Лены. У их машины. На дереве.

7 сентября

Вчера весь день с ней по телефону от Димы. Сегодня печатаю и говорю с ней. Вчера сказала, что любит меня. Сегодня — хочу тебя. Лежит больная и увидеться не можем. Целый день стучу на машинке и говорю по телефону.

Вечером читал у Колодзий⁶². Зачем? Никому это там не нужно. Один Пацюков был более или менее приятен. Твёрдо запомнить — читать вообще пореже и совсем не читать, когда просто так приглашают. Я не мальчик. Неприятный пустой привкус.

Письмо от жены, спокойное. Кажется она вняла моим советам и стала вести себя там прилично. Завтра ну и день будет. Что Виктор уедет ли? Смогу ли я придти к ней? Бог мой — всего один день мы проведём вдвоём.

8 сентября. Все люди мне чужды. И я ищу не чуждых. Вот в ней в Елене очень много меня. Часть небольшая есть в Брусиловском. Часть меня есть в Сапгире. Во всех, с кем я дружу есть часть меня.

____

Я ежеминутно живу как в легенде. Я счастлив, что я один в жёлтой комнате в масляной краске стен. Что тихо и пусто, что она звонит и говорит.

Создать такое направление что ли: «шизизм» — необыкновенность, сумасшествие в творчестве, психологизм в стихе. В живописи это Ван-Гог, Сутин, Яковлев. Изъеденная нервность.

«Золотой век» — нервная вещь. И в радости, и нечто от эллинизма. Эти 11 страничек мне очень дороги, ибо тут впервые о радости. Эта вещь мудрее чем я. Я могу не понимать, а в ней понимание и мудрая радость, и бегущие желания. Я подыскал соответствие своему состоянию тогда — верно.

____

Приехали соседи с дачи. Вроде ничего. Она — маленькая говорливая старуха. Он из тихих тружеников. Главное — простые люди. Тьпфу-тьпфу, чтоб не сглазить. Дай Бог жить нормально. Ещё один сосед выйдет из психдиспансера через неделю. Посмотрим. Говорят старики, «выпимши» он бывает каждый день. Ну и Бог с ним. Отдалённо быть, и не давать запанибрата. Пару раз можно выпить. Посмотрим.

____

Ты для меня недостижимая мечта. Обретаюсь в ничтожестве. Ветер взволновал гриву женщины — под моим окном проходила. Я вздрогнул — я обретаюсь в ничтожестве. Я даже не верю Елена, что ты для меня когда-то достижима. Ты больна и звонишь мне и говоришь чепуху, когда там он приближается к тебе и телефону. Как же мы увидимся, и когда он уедет на тот единственный день. Не завтра, нет. Послезавтра? А уедет ли он в Прибалтику, как собирался. Больше чем на неделю? Уедет ли? И будет ли мне счастье любить тебя быть с тобой — милая моя эгоистка и любительница тепла и роскоши. Ах!

Сейчас в основном моё занятие — я рисую себе картины как мы будем с ней и что у нас будет с ней. Эти картины томят меня — я представляю себя и её — ту неделю которую мы проведём не разлучаясь. И мне страшно и больно — вдруг этого не будет — он увезёт её с собой, вдруг? Ничего у меня нет, хоть этим меня не обидь, о ты, дающая, о Вы дающие! Впрочем, забыл — у меня есть талант — но на что он мне — на что. Он ведь другим, а не мне. Они пользуются.

Сырая глубокая осень. Ветер, надо закрыть рамы. Темно. Тучи. Кончается жизнь. Только с ней и под одеялом, хорошо и нужно. Ведь будем под землёй — что же не можем вместе. О! Я добьюсь и счастья, и кофе, и будет приходить всегда, и спать будем, и не захочет уходить. Ноги мои целовать будет. Будет! Потому что люблю её. Потому что нечего больше делать мне в мире.

9 сентября

Иногда мне видится, что когда-то, через годы я напишу стихи собирания духа под Киплинга, может для Че Гевары, и бодрое военное утро гражданской войны увидит меня… Впрочем всё это бред. Но я бы мог. Всё на свете, только б выцветший мундир пехотного офицера!

10 сентября

Мне скушно — бес! Надоело её ждать. Она выздоравливает и уже звонит реже. Надо ей это сказать. Что ж такое — я должен мучаться один? Это я о Лене.

____

Безумная жена вдобавок стала художницей.

____

Лена. Я хочу её, и всегда эротические видения. Когда, что? Как быть с ней? После этих слов позвонила и коротко говорили. Я сказал, что скучаю, и она, и ещё несколько слов. И вдруг — Эдинька, я с тобой прощаюсь. Не обижаешься? Я говорю — ну что ты! Спок. ночи. Видимо он пришёл, или же подошёл. Эх судьба моя!

Купить духи. Подстричься.

12 сентября

Она — мелкая дрянь. Боязливая за свою привычную жизнь, за свои удобства. Да — но я волен был выбирать не дрянь, и не боязливую за удобства.

Вчера с утра к Баху поехал. У него выпивал и ел курицу. А потом пришёл Беленок Петя и потом встретились у дома Дружбы с зарубежными Странами с поэтом Славой Леном. А потом туда же подошёл Губанов /!/ и его телохранитель — Парфён такой /Парфёнов/⁶³. Поехали в мастерскую Беленка. Пили там. Позже поехали к Алейникову, в смысле к Пацюкову, где Алейников читал стихи. Был он в моей старой куртке /!/ в которой я приехал в Москву. Идиоты искусствоведы из Ленинграда — что-то типа скандала с ними /Я и Бах/ о Яковлеве. Губанов спал. Да, с ним прекрасные отношения — целуемся. У Беленка он читал стихи. Да что нам делить — мне и себя, и его, и Алейникова было жалко — никому мы не нужны. Морозов. Алла Морозова и т.д. Последние три рубля пропил.

____

Я наверное немножко глуповат. Мне так нравится, что все у меня по-взрослому: сигареты курю сейчас, машинка на окне стоит. Что денег всего 25 копеек осталось. прогулял? — думаю я даже с гордостью некой, что мол взрослый, гуляю. Боже, и это человек, который уже сколько лет живёт один, и должно бы всё надоесть! Вот где очевидно поэзия, вот где её истоки. Всегда удивление миром. Редко я на него жалуюсь.

____

Жизнь состоит в изменении. Поэтому я и влюбился, и придумал себя. Ибо я хотел изменяться, и изменялся и изменяюсь.

____

В моей комнате нет принадлежностей, но она красива. Её убрало солнце, и в ней есть я.

____

Она звонила, что завтра встанет, встретимся. Ах, она надоела мне.

13 сентября

Она пришла в пол-второго, ушла в четыре. Был робок и глуп, и видно мне не исправиться. Потом позвонила, что свободна весь вечер. Допоздна. Поехали к Диме и Феде и там были мои 10 рублей. Пропили их, она веселилась, и Алка была. Я же трезвел. Потом приехали к её дому. Взяла собаку и бутылку шерри — пили. А на бутылке — механизм, заведёшь — играет. Пили и целовались. В 2 часа ночи она позвонила, и мы друг друга хотели издалека. Сегодня день ужасно и страшно от утра. Спал, вставал, дремота, ужас. Разбилось ночью зеркало и всю ночь и утро лаяла собака выла и — и другие ей вторили — из медицинских собак, что рядом в больнице. Как бы чего с кем не случилось. Немного отошёл под душем, почистил костюм и пишу. Поесть бы, денег — 1 рубль.

В субботу приезжает жена. Надо её напугать. Это ужасно что она приезжает. Теперь я и вовсе, как жить буду?

Лена была в чёрной шляпе большой, длинном пальто белом, и лиловом платье, длинном. Люблю её. А на ножках её ботиночки, до колена зашнурованные.

Приехал Генрих. Завтра утром пойду к нему.

В этом рабочем доме я диковинная птица. Елена Афанасьевна, Сергей Васильевич прожили здесь 42 года. А я проживу здесь пожалуй шесть месяцев и убегу вдаль. И только мелькнёт оперенье — моё — диковинной птицы.

Сейчас я потушу свет и скажу тебе, что-то. Знаешь, я тебя люблю даже не человечески. Это такие узы, которые необъяснимы. Я гляжу на тебя, и меня бросает в жар или бьёт холод. Ты сама это видела и знаешь. Я боюсь тебя — это такой страх — он меня охватывает сковывает всего. Ты видишь — как я себя глупо веду — как ребёнок. Это от страха. А между тем я знаю, что нам нужно спать вместе, чтоб заполнить эту огромную пустоту, которая меня охватывает, когда ты уходишь. Я до высшей степени звериного люблю тебя — в этом есть нечто кроваво острое, режущее — моя любовь безусловно связана со смертью. Ты думаешь я не знаю этих простых человеческих данных о тебе: такая-то, родилась там-то, замужем за тем-то. Но я сквозь всё это вижу тебя иной — мне предназначенной и посланной, только одной. Потеря для меня — тебя, мне невозможна. Я умру тогда, это точно и определённо.

Я видел лицо твоё в некоторые мгновения. И вот, чтоб ты не ушла от меня, я должен быть с тобой. Я очень люблю это делать — вообще, а с тобой наверное это будет так прекрасно… но видишь, что сделала со мной жизнь моя и искусство моё. Я уже не могу как человек быть с тобой. Самой любимой моей — последней и первой. Мне кажется, что будет страшно неловко и глупо для нас, если я начну раздевать тебя и другое… Нам надо просто лечь вместе спать — будет ночь, и пусть мы будем как дети, пусть /уступка моей глупой роли/ возиться в постели, целовать друг друга, а потом мы сделаем «это» и тогда уже будем делать это всегда и везде. /Она сейчас позвонила, и я ей этого не сказал/.

У меня такая пустота, когда ты уходишь. Я знаю — чтоб её не было, я должен быть с тобой — любить тебя, спать с тобой до изнеможения. Но видишь — что во мне — я не могу, мне невозможно быть соблазнителем, это противно природе моей. Боже! Боже! /Она опять позвонила/.

Сегодня же с ней встреча у Ново-Девичьего /поджидал её у входа в музей/. Она в джинсах и ковбойской шляпе, в пальто белом из кожи. Ездили на Новый Арбат на медицинской машине. Шофёр и один с ним — типичная шпана. Потом она купила мне колбасы, сыра, и яиц, хотя я и противился. И оставила мне коробку мыла немецкого уходя. Ещё мы сидели и пили вино, мне было грустно. Я смотрел на её лицо. Разговоры. Отвёл в пять домой. И потом с перерывами три разговора по телефону. Я лежу. У меня пустота — о чём я думаю, можно судить по предыдущему, выше к ней обращению. Холодно. Осень. Порой сплю. Острое и кровавое входит в мои…

Безумие перемешалось в этой любви. Эта любовь — безумие и гибель. Если она холодненькими своими ручками меня обнимает — я умираю. И всё же я её одолею. Она будет любить меня, и только меня, и всё для меня. Я весь, весь буду ей служить, я всё буду делать что умею, что выдумаю — всё. Но она на мне помешается, только ты — будет говорить она. /Вот гордец, пока это будет ты сам изведёшься, заболеешь и погибнешь!/ Боже! — всего-то дел — с женщиной выспаться, а как раздул — катастрофа мировая. Так и есть. Так и есть. Ведь я же поэт. Ведь я же безумец.

«Ты напоминаешь мне революционера, всё меняешь квартиры, прячешься от властей, и в другом»… — это она верно сказала.

Даже если бы она где-то при всех высмеивала все мои во мне самое интимное, самое тайное, я бы ничего ей не сказал. И тени бы на меня не набежало. Она говорит — выдумывай мне отрицательные черты — тебе будет легче. Какие отрицательные! Мне ей никакие черты не отрицательны. Всё мне хорошо в ней, даже отвратительное было бы иным.

Надо находить конструкции — единственные и неповторимые — только это и есть написание стихов. Вечером приехал Дима. С ним за кофе на Смоленскую площадь. Потом моя похвальба.

15 сентября

Неужели я меньше интересен, чем этот Китай. Ну что там хорошего — ну масса народу — движения-течения. Но ведь сколько во мне движений течений. Это я — Поднебесная империя. Что ж Китай несёт интересного? Чего за ним наблюдать?

Всех интересуют отношения с арабами, с Индонезией. Почему не интересуются мной, я живу в Москве. В этом году у меня уже четвёртая комната по счёту. Что ваши арабы. Да и почему должна быть интересна отдельная нация, народ?

День. К Генриху — с ним в кафе парка Советской Армии. Затем ресторан «Якорь»⁶⁴. Потом вспомнил — она должна звонить. С ней разговор. Сон, дрёма в постели. Вечером для себя неожиданно — к Сидуру. У него. В пол-первого дома. Вот всё.

16 сентября

Приснилось, что у кровати выросли деревянные руки и душат меня за горло.

____

Какой у меня секрет? Никакого. Я только следую себе в стихах. Никогда не гляжу на общий поток, поэтому уже сейчас — не печатаясь — я популярен. Уже и редакторы меня знают, хоть я к ним не хожу. Какой там секрет. Я спокойно пишу своё.

____

Людям должно помогать. Пусть они вспомнят, подумают, что в это время ещё существую на земле я. Живу где-то в Москве. Иду по какой-то её улице. Ору в одной из миллионов её комнат. Лежу на топчане, курю сигарету. Люблю Елену. И что я глуп и дьявольски мудр одновременно. Они должны сказать — у нас есть он! Он, который не продаётся, не покупается. Он — у него ничего нет. Вон какой невероятный.

____

От неё не слуху ни духу сегодня. Денег у меня 3 коп. Даже не могу выехать из дома. Ещё чуть сыра и колбасы, что она мне покупала. Курю сигарету. Кончилась копирка. Утром звонил Бах говорил о Лит. газете, о Веселовском, чтоб я пришёл, может выберут чего. А что они выберут? Ещё о «Юности» и Славкине и пр⁶⁵.

____

Вчера вечером Сидур говорил также о журнале «Юность». Чтоб я выбрал несколько /4–5/ стихотворений. А он их покажет Ряшенцеву⁶⁶ и т.п. Вряд ли чего выйдет, но с понедельника может и стоит этим заняться.

____

Вечером Штерну продал один свой авторский даже сборник. Потом поехал к Генриху в 10.30 потому что она была там. Отвёз её домой, и вот приехал. Уже стало 3 рубля. Безденежье, кошмар, неприятно, и жена где будет жить?

____

Пришло время писателей и художников, композиционно оформляющих отрезки духа, а не принадлежащих к определённому направлению, как было раньше. Они пользуются любыми средствами /то есть различными/, а не принадлежащими одному направлению. Могут применять какие угодно приёмы, не боясь разрушить свою целостность. Их целостность другая, она в другом — в духе. В некотором пропитывающем все их произведения духе, миазме, воздухе.

Всё делает тот. А этот страдает только от приказаний того. Тот агрессивен, напорист, и не считается с этим. Этот говорит: Не могу, не имею сил, зачем приближаться к этой женщине. Тот же, не обращая внимания на мольбы этого, приближается к женщине. Тот как провидение, как рок для этого. Этот хочет жить в комнате своей тёплой, всегда хочет болеть у себя дома лежать. А тот — он заставляет ходить по чужой комнате из угла в угол, писать, карабкаться, бедного задыхающегося этого. Вот что происходит во мне.

Я себя представляю только в одном измерении — занимающимся любовью с тобой, любящим тебя, а иначе нет. И тем более как страшно, что не могу этого делать. Причина? Поэт.

В 15.30 она ко мне у Ново-Девичьего монастыря. Я тебе подарок — французские духи вынимает. Позже я и она у меня вино пьём — всё завертелось — три часа кошмара и счастья, но всё без этого. Конечно мне нужна ночь и вторая, и неделя, чтоб избавиться от моей болезни. Судя по всему её привлекает даже мой запах от сигареты. Курили что у Сидура — я взял — с ментолом, американские. Сейчас я пью портвейн и мне хочется перерезать себе вены. Зачем? Перерезать. Я люблю… люблю… я умру… умру… и в моей комнате рваной осенью запах духов, я надушился. Я же люблю душиться — она потому и подарила. Хочешь я сниму кофточку — сняла, и с того времени мне пришлось просить и говорить: «Ты же меня не бросишь», но не жалей меня и пр. «В комнате туман» — она говорила.

Потом сидела. Как не хочется домой. Как не хочется…

Я пью из двух стаканов — за себя и за неё. У нас уже есть свои маленькие тайны. Одна из них — что я люблю, а вторая что… Это интересно и не жалко.

Уйдёт — приеду с друзьями и украду-увезу-убью-изнасилую — и себя убью тоже. Вот всё. Я всё тельце её — дитяти — обожаю… Вот всё.

18 сентября

Утро. Мне пришло в голову, что я неосознанно исполняю свою ритуальную церемонию в честь любви. Старая любовь как мир, а у меня принимает новый вид дрожащей церемонии. Растянулась.

19 сентября

Вчера встретил жену на Рижском вокзале. Отвёз к Зайцевой. Хоть на один день. Жить ей негде, взять её к себе — поставить на себе крест. Чувствую себя подлецом. Неприятно. Целый день с ней. Алка ушла ночевать. Я очень простужен. Так мерзко на душе.

Немного рассказал ей о Лене. Чуть-чуть. Жена истерична. Привезла полсотни акварелей. Некоторые хороши. Всё же сумела. Конечно я её не оставлю, помогу стать самостоятельным человеком, если она сможет. Путаница. Ещё и болен. Вчера встречать приехал на Ленинградский вокзал, а надо было на Рижский. Еле успел.

Стыдно что у меня есть комната, Анна же мучается. Но так нужно. Я должен идти,— даже ценой полного разрыва. Дело не только в любви к Елене — дело в новом этапе жизни.

____

Конечно и мои стихи, поэмы неизбежно устаревают, как устаревает всё без исключения искусство. Но куски их — наиболее человечные будут жить — такие как «Игорь Йосифович! Вы меня помните!»… или же «Помню я дверь столовой открытую в солнечный свет…» и ещё другие. Думаю, их будет много. И будут жить человечные.

____

И вот что же… в этой истории мне жаль всех — Анну, себя, Елену, Виктора — всех. Ибо мы вцепились в своё человеческое состояние /я — меньше всех/ застыли в нём. Ведь главное — как бы всё не развивалось — мы умрём. Дороги наши дни для нас, туманны, нечётки. Что ж делать! Я вынужден следовать жизни своей. Всех жалко. А что делать. И с женой даже больно.

И сегодня во второй раз, в третий, эта жизнь показалась мне даже чудовищной. За что за что — я в этой жёлтой комнате, жена — в чужой клетушке, Лена рядом и не рядом. Ах!

Я создаю людей. Я воздвигаю Елену из обломков её прошлого, своей поэзией я делаю её живую с её помощью, и создам.

Я должен помочь и своей жене. Я должен создать из неё художницу — человека, который живёт один, самостоятельно. Я буду давать ей деньги — да буду, сколько смогу. Я буду продавать её работы. Она будет жить в комнате-мастерской, и всё будет прекрасно. Она не будет пугаться жизни, а бродить по ней с интересом, отмечая её как трагическую, блестящую, и то провалы, то солнце.

21 сентября

Я утром перевёз Аню, мою жену, в комнату Толи, 6 метров кв., вход с кухни. Может я бессердечен и зол, но нет не так. А что ж Елена — если это ради неё — она давала мне себя — она хотела платить мне собой, мне платить за мои несчастья, из-за неё. Я же отказался — не мог взять Елениной платы — чего ж — она не виновата.

Долг перед мужем её «Я его не брошу никогда!» печально.

Она кажется что-то задумала и придёт сегодня недаром.

____

Я тебе нужен? Так ляг со мной, поцелуй меня, возьми за это… и мы будем всё делать. А иначе ты не дождёшься. Я люблю насилие и всегда жду от женщин… Ну что ж, я такой! Этим ненормален, ну что ж! Я ведь знаю, что глупы люди.

____

Эти вялые поэты, жующие унылые свои сочинения. Я не вял, не уныл, я светл, размашист, тёмен, агрессивен, красив, и у меня прекрасный слог.

____

Пол-дня под дождём, в худых ботинках с грустной печальной бывшей женой. Но ничего, я только злее, и я всё равно сделаю своё дело, проживу свою жизнь так, как я этого хочу, а не как диктует простолюдинская мораль и обстоятельства.

Чего я добился — я удлинил, растянул наше с Еленой время. Всегда возле меня и время длинное. Месяцы идут, а другой был бы неинтересен через один. Она знает, что кроме того, что я говорю и делаю, во мне остаётся ещё что-то. И она боится этого ещё и она тянется к нему.

____

И сидит мой сосед Толик Васильев, 45 лет у разбитого корыта. Никого, ничего, никак. И все сидят у разбитых корыт. Никого, ничего, никак. Осенью это особенно явно. Богатые ли, бедные, их жрёт возраст, и они мертвы.

Она приедет в пять часов.

Сосед сидит в кухне у газа. К нему приходит бывшая жена и сестра приходит. Кто только и есть у неудачников — женщины. Женщины не бросают неудачников. Может я тоже неудачник. Может быть… глупости… глупости…

Я не вполне доволен тем, что я сделал в стихах в Москве. За четыре года с лишним я мог сделать больше.

____

С Еленой по телефону. Неплохой разговор. «Простила» что я утром должен был перевозить жену. Боже как всё перепуталось! Но моя — моего существа маленького воля, приблизила одну, помогла другой. Так надо говорить и жене: Моя воля, так как у тебя нет своей — моя воля и подчиняйся ей. Так я буду двигать тобою. Не рассуждай и не гляди со стороны на себя. Подчиняйся.

В сексуальном плане: у меня нет желания, но есть возможность. Всегда возможность — я могу, а желание мне должна заменить чужая воля. Женская. Я будто бы мазохист. А разве можно определить одним словом мой сексуальный мир. Может я мазохист.

____

Я русский человек, и устраняясь от них, считая их злом, я всё же пью с ними водку, ем помидоры, рыбу, и хмелею и пляшу и визгливо пою песни блатные и народные. Пусть осуждать меня станут, за то или другое, я всегда поступал от себя, и гулял на их свадьбах, но свою не заводил.

Сегодня я почти счастлив. Почему же счастлив я? — Она была у меня в чёрном бархатном платье со страусовыми перьями возле горла и на манжетах. Она сняла это платье и лежала под моим одеялом, и мы целовались. Ложись здесь сказала она — я приказываю… Я хочу тебя… сказала она. Я сказал послушай /она вся извивалась рядом, а я… это ужасно/ я сказал — послушай. Ты не думай, что я импотент, я даже наоборот. И я очень безумно желаю быть с тобой, но я не могу, а почему объяснить не умею. Я говорю это тебе только потому, что боюсь — сбежишь от меня. Не сбегу — сказала — Ты не знаешь, а я знаю — Фрейд это всё объяснил — у тебя комплекс респекта — психическая импотенция. Это когда проститутку можно, а вот меня нельзя. Но я помогу тебе, я вылечу тебя. Как? спросил я? — Напою тебя пьяным и изнасилую — весело сказала она. Согласитесь, Лимонов, что от этого разговора вы попали под её власть, но в тоже время вы почти добились своего. Вы… это же Ваша мечта, чтоб она вас изнасиловала. Взяла так… и…

Я счастливейший из смертных. Я — которого любит неземная женщина. Не только в том смысле что божественная, а уж очень редкая на земле. Но унижение мужчины? Чепуха, перед описанным только что разговором. Я — глядя, как она порывисто целует меня, и глядит на меня, порой со странным почти восторгом и обожанием, я спросил, уж не любит ли она случайно меня.

Люблю, люблю — сказала она — странной любовью. За что? — спросил я? И на что я тебе? спросил я. Не знаю ответила она — у меня к тебе странная любовь.

____

Да! Моя жизнь изумительна. Я нашёл ту, что редко какому поэту удавалось найти. Я люблю её, её детство, и все причуды, её ручки-ножки, в детстве её худобу тогдашнюю. Я счастливейший из поэтов — я люблю её — тот детский пот под мышками. Никогда не было поэта счастливее.

____

Я знаю — она забывает меня. Но стоит мне появиться, улыбнуться, сказать Ах! /только для неё я оживляю своё лицо, для других оно бесстрастно/. Стоит мне появиться, и она обожает меня, я ей умный, смешной. Самый интересный, непохожий на мужа, на всё что она знала, и тот, кто позволяет делать с собой что угодно. Но! В нём всегда есть что-то ещё, и это остающееся ещё — самостоятельно, и оно тянет её. А ещё мой запах, и всё-таки я молодой. И ей нужно кому-то показывать, чему она научилась от Щапова, и потом материнское некое ко мне, и что-то извращённое, потому что она встаёт в положение слегка мужское ко мне… и много… много… И к тому же ей просто скушно. А ещё я модный поэт и какой поэт, и моя будущая слава…

Я соглашаюсь? А что мне ещё делать, если я люблю, а вот не могу, не могу залезть на неё, снимать с неё что-то, не могу делать этих вульгарных движений, не самого акта, нет, а предшествующих ему, не могу, душа моя не терпит, возмущается и корчится, от стыда. Это эстетство — скажу я сам себе. Ты так полюбил искусство, ты так влез в него, что видишь, простое, что всем было по нраву — стыдно тебе. Эх ты!

24 сентября

Это что протекает мимо соломенных листьев?

Это жизнь протекает мимо соломенных листьев.

Я везу швейную машину к Киевскому вокзалу, где взялся Тамаре толстой шить кожаное пальто. Я выношу её — долголетнюю помощницу из чужого — Сашиного дома на Гнездниковском. За мной бегут вахтёры. Вы где взяли машинку? Они говорят украл. Идём выясняем. Идиоты, плебеи даже не извиняются.

Вечер. Глупо, неприятно. Шампанское к Гале привёз. У неё американец — доктор по крови. Елена в лиловом платье. Поэт Иосиф Бродский читает у Льна. Едем туда. Поэт Иосиф Бродский мелькнувший как старый и рыжий актёр⁶⁷. Ушёл! Надоело. Никто не идёт за мной ночью домой, оберечь меня и укрыть.

____

Я хочу, чтоб всем было лучше, чем мне. Тогда я буду спокоен, не надо будет жалеть никого. Ведь я выдержу, то что мне хуже. А они разве выдержат?

Вчера это было /23-го/. Утром вёз машинку в троллейбусах 3-х и метро. Тяжёлая. Тащил от троллейбуса №20, потом до метро. В метро, из метро.— На автобус №119 и после к Тамаре. Да, при выходе из дома салнитского меня задержала консьержка — выбежала на улицу — чья машинка? Противно. Вызвал Сашину тёщу. Та подтвердила. Даже не извинились.

Пальто кожаное ужасно плохо прокалывается иголкой. Затея идиотская с пальто. Отдать бы ей деньги — аванс!

Потом к Эрнсту в 13 часов. Разговор у него. Он говорит, что сейчас придёт сын Хрущова, он мол, Хрущёв завещал чтоб надгробие ему заказали у Эрнста. Чепуха какая! Кокетливый премьер, либеральный деятель.

Потом в 2 часа с женой. /По дороге от Эрнста видел, как к нему шёл сын Хрущова — лет 50 в синей высокой фуражке, похож на председателя колхоза/. Она с причёской, грустная. Дал ей 10 рублей. Её разговоры. Около пяти домой. Вымылся. Жду. Звонок Лены, поедем к Гале Брусиловской? Я взял свои две бутылки шампанского и поехали. Далее у Гали. Американец-врач. Его хохот. Потом поехали к Льну. Там Иосиф Бродский. Лысоват. И сразу ушёл. Потом слушали стихи Охапкина в записи на магнитофон⁶⁸. Дурацкая Алена. Я очень острил от отчаянья своих отношений с Еленой. Она смеялась, они все смеялись моим шуткам. Были Величанский и Лиза⁶⁹. Потом я читал стихи штук 5–6. Домой с Еленой. Молчание моё. Её поцелуй. Так горько, так тошно, когда шёл домой. И она, и жена моя берут у меня, а кто мне даёт чего. Может быть меня вот сейчас нельзя отпускать такого домой — может повешусь я от такой своей горькой тоски. А кому я нужен… все себя ублажают. И жена… и Елена… и боги, и люди…

Мне остаётся маленькой фигуркой затеряться в зарослях.

Я уже лёг и лежал в темноте — звонок. Она конечно. Куда ты так быстро ушёл — мы вышли — я и Двоська — а тебя уже нет. Я позвоню завтра — будь дома. Надоели они мне все. Но без этой свиты женской жить я всё-таки не могу.

Жалеет она меня — но это настроение навеял я ей сам-своими произведениями.

____

России нужен достаточно тонкий поэт выражающий русскую душу в её теперешнем состоянии /свою/. И чтобы этот поэт был русский по национальности. И чтоб Россия могла увидеть в нём некоторые свои черты, наряду с теми, которых у неё нет. Чтобы в этом поэте было от прошлого России, и от настоящего. И тайна чтоб была, и удаль, и боязнь русская. Этот поэт — безусловно я, и только я. Не потому что я лучший. Лучших нет. Есть поэты, а я отвечаю требованиям и человека русского. Моя легенда броская, она легко запоминается, она удивляет, и вызывает жалость, но и гордость. В России мало кто мог быть стойким продолжительное время. На это российцев не хватало. В том, что я рассуждаю о таких вещах — стыда нет. Его может увидеть только непонимающий. В ближайшие годы я думаю пробуждение наступит русского национального самосознания.

____

Наступила осень, и Елена очень изменилась. Она осторожно ходит теперь под дождём в большой шляпе.

____

/пьяным почерком/ Я убью её, неужели ей самой это непонятно. Такие высокие буквы свидетельствуют об убийстве. И ей не выкарабкаться. Чем я ей противен? Знать хочу. Я вижу примеры противности в ней. И моя сальная гадкая рожа. А этот тип чем лучше. Есть оказывается, с этим придётся смириться, что я не таков, как нужно. Странно как! Собаки! Кто не таков как нужно! Я не таков! Я не таков как нужно!

«Дэзи! Двойра!» Ах хорошо, что милиция не видит, как я хочу убить её.

Я ненормален — сам против себя донос сочиняю. А она как — сволочи все! все сволочи! Гады все!

Сволочи — забрали наших девочек — старики проклятые, скоты мерзкие, в гроб их, Суки, гады! Этот Щапов отхватил Леночку — а я не богач, и у меня внутри всё не так — импотент — и вот что внутри — и зачем я ей нужен, импотент — на хуй не нужен!

Ура! Гады! Я повешусь, но зачем. И вы покоя не найдёте.

Что же — я презренный импотент! Хотя это и не так — она ведёт себя так, а не иначе. Сегодня даже кажется поступило от неё предложение, что мол давай кончим это дело. Я знать не желаю — привет, что же — и жить меня нет. Всё. На этом я ставлю точку, если она не извинится — это обидно — это страшно и гадко — это гадко — я слышал.

25 сентября. Вчера ночью пьяные бредни. Целый день мы провели вместе. В два часа встретились как всегда у монастыря, потом поехали к какому-то молодому парню-еврею и там обычные молодёжные дела — едят, пьют, я отвык от этого, музыка. Я отвык от этого, лет семь к этому почти не прикасался. Подлецы.

Лена. Потом со мной поехали к Леоноре. Я уже был слегка пьян. У Леоноры. Застряли в лифте в темноте, целовались. Ездил я по причине фиктивного брака. Вышли от Леоноры, я купил шампанского и красного вина. Поехали ко мне, сидели, пили. Вот я видно опьянел. Ничего же не ел целый день.

И тут я на неё обижаться стал. Я знаю, у неё это наплывами, она то плохо ко мне, едва-едва, а то увидит меня какого-то эдакого, с эдаким выражением, что ей мил, и она уж мила и глядит преданно, заботливо. Потом позвонила — мы пошли гулять с собакой. Я взял недопитое вино, и ещё колбасу, и кусок рыбы, которым угостил меня сосед-слесарь. Колбасу я бросил собаке, хоть сам хотел есть, но бросил. Вино отдал ей, а рыбу она не желала — съел я.

Потом пошёл домой. Она звонила ночью, я долго говорил с ней. Я принесу тебе несчастья — говорила она. Вот как — несчастья — а я, когда увижу твоё милое лицо, твою фигурку, у меня голова кружится, и кажется сейчас упаду в обморок, перед глазами шары, круги смещаются и текут. Я сам тебя выбрал, миленькая.

Почти все люди, с которыми она встречается подлецы или полу-подлецы. Единственно я, да и тот почти импотент. Невесело жить ей. Впервые от неё услышал жалобу на мужа, и она говорила о разнице в возрасте.

Чего я к ней пристаю. Ей видно тоже нелегко переступить порог чего-то. Замучил её глупыми разговорами.

26 сентября

Я сижу будто бы один. А на самом деле я окружён тысячами теней. Фамилии людей, их образы, мои кусочки с ними, частицы моей жизни. Мне хотелось бы пригласить кого-нибудь голубоглазого с гармошкой, свободного от бытовой жизни и пить с ним, и чтоб он играл и напевал, как было у меня в мои 15 лет, когда в мае цвели яблони, и мы с Витькой Немченко предвкушая будущее пили бабкину брагу и пели под гармошку «Вино любви недаром, нам судьбой дано»⁷⁰. Май, весна, рядом кладбище и кладбищенский сад, где жгли прошлогодние листья, знакомые воры пили водку в ещё редкой синей зелени…

Я считаю, что сижу один… смеркается… но меня обступает сонм теней. Я с этими милыми тенями я уйду на тот свет. Что я делал, чтоб их оставить в этом мире? Я делал грубо, жёстко и как-то топорно. Я мог мягче делать, ведь это тени, с ними нужно мягче, чтоб понятно было — мол тени. Но кое-что мне удалось. И я этим горд — ибо это основное — чтоб летали тени, чтоб вся жизнь была запечатлена именно таким образом, через них — называя их, окликая.

Книжку бы «Русские типы» о Бокареве, Сане-Мяснике, Голливуде, Цыгане, Карпове, Чурилове, Мотриче, Мелехове и пр⁷¹…

____

Я сейчас плох в любви, но я выправлюсь, я буду здоровым. Я обещаю это не ей — себе обещаю. Я буду здоровым, я буду мужиком… или я вообще не буду. Мне нужно, если она не испугается, не убежит. Я обязан — это долг перед всем — даже и перед литературой. Я должен быть здоровый урод.

Жду её звонка и бесконечно хожу по комнате. У всех воскресение — у меня неизвестно что. Я постирал тот плед, что она мне прислала. Сколько из него грязи вышло и волос — её и собачьих. Это мило. Денег у меня — 42 коп. Завтра я поеду отказываться от Тамаркиного пальто — не ломать же себе руки, и не портить же столько дней из-за 20 рублей.

Я хожу по комнате, жду её звонка. Мне многое нужно, но я жду и не ухожу, плед сушится при газе в кухне. Я сижу — я жду…

А вчера она купила шампанского… впрочем это потом. Я пришил к монастырю, а она явилась с Мишей — литературный мальчик, которого она знает с 14 лет. Я думал — она его привела нарочно, и был зол, действительно, что за шутки надо мной. Я был в коричневом костюме, я нравился себе, и она была хороша. Наконец она сплавила этого Мишу, и мы отправились в магазин, где она купила шампанского. Я молчал, потом пришли ко мне, пили шампанское и говорили, и целовались. В этот раз я довёл её… совсем ужасно было. Она задыхалась, извивалась и дёргалась, а я…

27 сентября

Вчера она звонила, скучает. Нужно идти на день рождения к Л. Максаковой, где будет весь вчерашний день литературы — Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина⁷².— Сейчас звонила, что было неинтересно. Бэла напилась. Мужу кричала — Вы. Целовала американца. Читали стихи.

И что дома Виктор сказал ей — мол вот они, им не о чём писать, они пустые, а вот Лимонов, вот влюблён в тебя и написал как… а вот сейчас вы не видитесь, и он наверное пишет что-то такое…

Она говорит: Я чуть ему не сказала. Да видимся мы! Видимся!

Она сказала: Я скоро мол от тебя уйду. Как она может. Правда потом сказала, скорость мол разная у всех и т.п. Я молчал и молчу я…

Сразу же позвонила, извинилась. «Не слушай, что я говорю!»

28 сентября

Вчера поехал в 3.30 в «Лит. газету» к Баху. Водка с карикатуристами в «Ласточке». В 6 свидание с женой у кинотеатра «Уран»⁷³. С ней по улицам, и к Ольге Владимировне. Потом ночью у неё, было поздно.

Утром хозяйка её. Потом у Димы и Феди. Теперь дома сижу.

30 сентября

Все дни в напряжении чуть ли не до разрыва. Ибо какие-то сплетни, что она мол беременна от меня, ждёт ребёнка. Или мол у нас «любовь втроём» и пр. Наконец как-то 28-го это успокоилось, и она говорила, что любит меня. Как это получилось, говорит, отворачивая лицо, не знаю. Вот так.

Был у Эрнста, забрал 10 руб. за сборники. Дал он мне посмотреть с собой две книги. Эротику. Был в Ново-Девичьем — фотографировался у могилы Хрущова и Хлебникова с Льном.

Она уже говорит мне то, что я ей говорил, то есть прониклась моими настроениями и забыла, что были они моими. Что за человек без комплексов! И т.д. Отлично!

____

Товарищ милиционер! Я несчастный поэт — я за милицию. Я не работаю? — это глупость. Я работаю, но я не зарабатываю денег — мне не платят. Меня не печатают. Товарищ милиционер — выпьем и будем друзьями. Я люблю порядок и твёрдую власть. Я благодарен Вам за то, что Вы охраняете меня на улицах.

____

Молодой юноша Лимонов желает есть.

____

Масенька моя! Я прожил так много. Я сейчас вспомнил блестящую запонку свою в театре Оперы и балета в Харькове в 1963 году, в Новый год! Я любовался собой и своими белыми манжетами.

Масенька моя! Как ты сможешь уйти от меня! Ведь будет снег!

1 октября

Вчера /30-го/ она у меня с 5-ти до девятого часа. Поцелуи, объятья, обычный ужас. Её признание в ответ на мои, что рассудком она против, её мучит совесть /о Викторе/, а тело её хочет меня. Я же хочу её сознанием, а телу стыдно. Дурман-туман, валяние на кровати. Она говорит, мол если б у меня не было /у неё/ комплексов — давно бы уж тебя раздела и…

Господи, какие идиоты мы оба… Проводил её и потом опаздывая в 8.30 только вошёл в метро опоздал, на пол-час. У метро Преображенского ждала Леонора. С ней, автобус. Ещё две женщины. Вечер с ним. Будущая фиктивная жена не понравилась. Ужас и мысли о Елене. Выдумал заболеть в воскресенье. Заболеть и лежать, ведь буду раздетым. Она придёт — может чего и получится /вот иезуит!/ Если в ближайшее время я не стану делать с ней «это» — все разрушится. Я же люблю её неимоверно — ведь она источник мук для меня. Мир же был равнодушен. Я понимаю почему именно её избрал я — она даёт мне страдание. Чего другие не могли дать — они меньше меня — я от них страдать не могу… Мне хочется отдать себя кому-то. Я думал она сумеет взять меня. А у неё нет ещё этих сил.

____

О мама, как томительны и страшны часы проведённые с плачущей женщиной, бывшей женой, не нашедшей занятья, жизнью примятой, и плачущей, плачущей.

В мае всё-таки она оживала, а тут ведь зима наступает. Безумна, как прежде.

Вечером. Говори — что ты молчишь! Ну говори? Ты же мне позвонила… Ну ладно, пока — вешает трубку. Потом через пару минут звонок — это Наташа. Нас познакомил Андрюша Богословский⁷⁴, и всякая чушь…

Пока это писал — опять звонок. Она. Ну уже полегче.— Завтра я иду на открытие Дома Литераторов, а послезавтра… и т.д. Я отвечаю — ну что ж, а я иду к своей безумной жене, в эти кошмары /сегодня я только что пришёл оттуда вот настроение, и она всё плакала/. Лена Лена — ты ведь по сравнению со мной — ничтожество. Я благороден. Я не купился, я не продан. Я один, чёрт возьми избрал самое трудное, и я единственный человек среди сонма полулюдей. У меня безумное желание сдохнуть. Спасает меня только письменный стол. Эх ты, неразумная Елена, думаешь за звание поэта платить не нужно.

Эх ты — всегда бежала от жизни, и продала себя в 17 лет сорокалетнему лысому мужику. Эх ты! Как тебе не стыдно быть, не жить.

Я всегда иду навстречу опасности. Я всю жизнь иду навстречу опасности. И выбираю самое трудное. А ты… открытие Дома Литераторов… того самого, где должен бы быть я один, ибо нет литераторов больше в этой стране. Только я должен танцевать там в одиночестве, по всем его залам, под напев тихой музыки! Но вместо меня там чужая толпа, там глупая толпа наглых мужчин. Литераторы! В воскресенье я заболею, и умру во вторник, ибо я другое создание. Не для меня, не для меня ваши низшие занятья, ваши глупые комнаты, ваши постыдные вещи, не для меня! Ваша музыка тоже, ваша логика тоже, ваша унылая логика не для меня!

Боже я не хочу фиктивно даже для прописки жениться на косоротой Наташе, я не хочу больше встречаться у монастыря с якобы прекрасной Еленой, я не хочу слушать плач безсильной и жалкой Анны. Я их видеть всех не хочу! Не хочу! Может я чудовище — не желаю! Никого видеть не желаю! И этих мужчин — и безуспешного Диму, и привыкшего Сапгира, и самого себя, и самого себя! Скажите за что мне такие муки. Все хотят от меня чего-то, а я и жить не хочу, и жить не хочу!

Сволочи! Низшие души, которые не верят в существование высоких людей, подлецы и простые люди, которые верят, что всё на свете подлое и простое. Мне хочется умереть от голода в этой идиотской комнате, где я так жалко вёл себя с Еленой, где…

Подумал если лягу вот так, то помру с голоду. Никто ничего не принесёт, нет. Ценили меня они в узких кругах, ценили меня они в узких кругах, зачем же ценили вы в узких кругах, ведь я не просил же вас в узких кругах!

2 октября

Может быть и мне пойти в Дом Литераторов на открытие сезона с Бахом. А денег занять бы 10 рублей, а? Вчера вечером я был совсем безумен.

2 октября, вечер

Во всяком случае никто не может сказать мне «живи», я всегда могу умереть.

____

Ну что ты, в чём винишь меня? В том, что я не сплю с тобой? Но ты помогла мне? Чего пришёл я к тебе такой? Не пошёл же я к обычной женщине. Ты ведь необычная женщина? Обычная? Ну я уйду. Быть мне вовсе без никого.

Вот я еду одинокий и бесполезный, домой. Домой ли? Что за дом этот временный. Что люди мне? И что я людям?

Эх ты — Елена! Ночь, я ем грушу. Я пришёл от людей. Что говорят мне они — не слышу. Всё думаю.

Сегодня. Утром позвонила — ну как ты? Я говорю должен приехать Бах и мы с ним должны пойти на кладбище в Ново-Девичий. В 12 встретил Баха, в пол-первого её. Гуляли по кладбищу. Далее в магазине бутылку портвейна и яйца и пачку пельменей. Едим у меня с Бахом. Она из магазина с 1 бут. шампанского и 1 бут. молока пошла домой. Дождь. Думаю, где достать денег, чтоб пойти в ЦДЛ. Потом придумал, позвонил,— и мы уже должны поехать были за деньгами — её звонок — у меня неприятности, не ходи туда в ЦДЛ. Возможно мы с тобой больше не увидимся. Я говорю тяжело дыша, и со смертным ужасом: «Спасибо тебе большое, спасибо» и кладу трубку. Захожу от телефона в комнату к Баху. Опять звонок «Что ты! У меня неприятности, ты не должен быть там — я говорю неприятности из-за меня? — Да.— Нас что, видели сегодня на кладбище? — Нет.— В чём же дело? Не можешь объяснить.— Я позвоню завтра».

Разговоры с Бахом. Тоска. Едем за деньгами. Купили арбуз. Дождь. Едим арбуз у Марины Романовской. Всё в 20 минут, и деньги тоже, она уходит. Мы едем в ЦДЛ. Я не хочу, боюсь, тоскливо, тревожно, но иду. Минут 20 возле ЦДЛ. Дождь. Промелькнувшая Ахмадулина. Противно, в роли отщепенцев, париев и советские литераторы, шествующие мимо, противно. Такси, в Елисеевский. Водку берём, вино, такси к Лену. Там — Кузьминский и его жена. Пьём, разговоры в основном о Бродском⁷⁵. Тоже противно. Домой в метро.

Дома ночь и эти записи. А мыслей! Ах как тошно и страшно. Я должен запрятаться от неё. Пусть её! Будешь ты детской писательницей, будешь ты жить в мире, где боятся не то что голода, а и призрака его. Ты будешь глупеть, я тебя уверяю, и будешь считать меня сном, бредом, а между тем ведь я-то и был тот главный человек, которого все искали. И для тебя я был твой принц из детской оборотной сказки, а видишь, что вышло! Я выживу, обидно, что героиня опять обманула автора, и что автор видел героиню, а она превратилась в другую женщину, а он не смог удержать её от превращения. Прощай Елена! Лето кончилось. Проникновенные слова все опали, листья сложили свои травки, началась осень, в которую сузился мир. И широкие взгляды умерли, смелые речи умерли, детские мечты застыли. На что они теперь похожи? Это же нечто бесформенное — говоришь ты!

Да это бесформенное, да они не обогревают комнат — но это же — красиво, робко говорю я.

Осенью очень нужны небольшого роста пузатенькие умные люди с неколебимым логическим мышлением, добряки к вам, Елена, прекрасные к вам добряки. Осенью очень мало нужны бредовые молодые люди с нищетой, безобразной комнатой, с их смешными, что смешными, с их ха-ха-ха прямо-таки глупым немужским поведением, ха-ха-ха, вы представляете. Осенью хороша постель, хорошо лежать. Лежать всегда хорошо, но я не могу лежать, за меня некому работать. Я один как палец я, я…

А кто ты такой, приехал сюда! Убирайся в свой Харьков!

Боже, дождь, гадость Москва! И за всё за это только стихи!

____

Пусть не будет любви. Это только миру передо мной пусть будет стыдно, что у него нет для меня женщины. Это тебе Елена пусть будет стыдно, что ты не женщина для меня. Если нет Лимонова, то нет и Елены. Елены не будет, если захочет Лимонов. Елена существует только для Лимонова. Щапов не может создать Елену, а Лимонов может.

Я не хотел с ней тихой жизни, не предлагал ей телесного счастья, не хотел молитвенного слияния двух душ. Я увидел, что это она, и подошёл, и повёл себя, и с ней стал быть, как умею.

А что вышло! Что эти отношения со мной ей жить нормально прежней жизнью мешают. Они её будоражат. Так чего хочешь ты? Прежней жизни той, сонной, или новых её видов со мной? Она уж и прежней не желает, и новой со мною боится. Да темень моя жизнь — говорю я — худшая будет в предметном плане. Меньше есть, меньше спать, одеваться мало. Но со мной ты будешь духовным и плотским. Нужен я тебе? Нет, или да, ничего она не ответит увиливать будет, не знает она.

И ездит она в пустоте, и говорит с пустыми. И видела верно сегодня какие пустые. Никто не видит Елены из них — никто не скажет Елена. Скажут — какая красивая женщина. Но кто скажет Елена? Я один говорил, я один умел. Никто более не скажет. Не даются женщине два Лимонова. Один даётся такой женщине, как Елена, один Лимонов за всю жизнь. Или этого бери или всё, всё никакого никогда. «Никогда» — страшное могучее слово, трагическое никогда. С ним не сладишь. Закричишь, а голоса нет. Побежишь от него, а ноги вросли.

3 октября

Весь день шил с Машей Тамаре пальто у Тамары. Проклятая кожа! Вечером дома — её звонки. Хотел не подходить, очень долго звонила — подошёл. Большой разговор. На улице снег.

4 октября

Намочил чёрный хлеб, и на сковородке прокалил. Чай. Вот завтрак. Тысячи мыслей. Один. Утро. Разговор с ней по телефону. Больна.

Посмотришь вокруг, а делать в жизни нечего оказывается. Вот что сейчас.

Желание «написать» новое — от чего получить удовлетворение, а не просто повторить метод — что я делаю в промежутках между «новым».

Новое было «ГУМ». Новое «Три песни». Новое «3олотой век» и «Русское».

России и поэзии и моей жизни нужно только новое, а не упраженения на заданные темы.

____

Я люблю Елену навеки — так что я даже спокоен. Ведь даже если она не будет приходить ко мне — мысль о том, что есть человек, который проводит дни в мыслях о ней и в движениях души к ней — не даст ей покоя, она всё равно придёт, и я спокоен.

____

Вышел в магазин — купил стержни для ручки. Как-то тихо у нас улеглось — страсти последних трёх дней затихли — она вовремя заболела, и вот теперь мы говорим по телефону, как в сентябре опять. Что же произошло в субботу? После того как она пришла с кладбища, он ей сказал: Где ты была? И она ответила, что с Эдиком и Бахом.— Зачем ты меня обманываешь — и прочее о чём не трудно догадаться. Вот почему она и сказала — возможно мы с тобой не увидимся — что стыдно ей — видимо считает — Виктор для неё много сделал, она не вправе ему изменять.

Звонок её. Разговор ещё. Мол зачем ты есть. Да, но она могла не замечать меня. Всё устроится — думаем мы, но как устроится, ни я, ни она не знаем.

Сегодня я купил картошки, селёдки, масла и хлеба. Осталось копеек 30–40. С этим нужно жить, а до какого числа и сам не знаю точно. Ел с удовольствием и пил чай. Пойти ли куда? На улице дождь очень сильный. Звонила Ольга Владимировна, или к ней, или к Баху — где сидит жена. Но стоит ли?

Надо жить свои минуты одному, сидеть за столом, пить чай — писать глупые свои мысли, и это есть жизнь, а не есть она в столкновении с другими людьми, когда нечего делать. Не уноси себя — Лимонов — держи себя дома.

____

Ещё два разговора с ней за вечер. Только ты говоришь мне сейчас хорошее — сказала она мне. Успокой меня — сумеешь? /Это — о беседе её с Виктором. Это не был скандал, сказала она, была трехчасовая беседа спокойным тоном, лучше б кричал/.

Наверное я стал старым мужиком — мне скушно везде, я засыпаю, я держусь, но спать хочется, я старый мужик. Я живу один, не жалея жены, звоню ей, ободряю, даю половину денег, но живу один, скрываю что живу один, я теперь буду один. Меня заботят только мои новые произведения — то, что я хочу написать. И даже к Елене я отношусь как к чему-то уже приобретённому. Уже добытому, и поэтому спокойно — она есть у меня.

Со мною мои книги. А на стене висит пальто на гвозде. Я не один.

Конечно я бесполезный друг — мне приходится помогать. А сам я помочь могу ли? Но я помогаю своим существованием.

5 октября

Идеальные мои отношения с Еленой мне представляются такими: мы спим вместе, от этого испытываем радость, всё иное у нас уже есть, наши острые встречи на земле, и вообщем всё как-то спокойно. Осложнённое только печалью нашей смертности.

Масенькая моя, что значит маленькая на малороссийском диалекте, хорошем моём языке — девочка моя разукрашенная! Мы с тобою ангелы, наши дела и разговоры могут быть какими угодно. Хотим и не делаем это друг с другом, это наше дело, масенька моя, дитя моё, сестра моя единоутробная. Видишь люди какие другие, разве я плох меж ними? Меж ними я единственный, что ж бросить говорила меня? Хотения в тебе не было, а говорила. Нехорошо.

6 октября

Почему крик «Отечество в опасности» развязывает руки целой своре подлецов, а вот крик «Поэзия в опасности» не прозвучал никогда⁷⁶, хотя это иногда столь же ужасно для нации как и «Отечество в опасности».

7 октября

Вчера она вечером злясь и волнуясь, звонила — пропал муж, уехал на автомобиле, и пропал. Нет не пропал — вот подъехал… и уже не звонила. Я чувствую досаду — чего она меня дёргает.

____

И великое знамя Че Гевары перекликаясь с основными положениями естественной истории бьёт меня в грудь.

____

Я повторял, а что я мог сделать, я повторял путь многих поэтов. Ну что я мог сделать, человек, хотевший всегда быть иным, чем другие, тем не менее повторял путь. Но что я мог сделать. Мне не убежать от божеского правосудия, сажающего меня на место, ты всё же один из них, пусть из поэтов но из них. Ты не милосердное — божеское правосудие. Гнева у меня нет, но я повторяю судьбой своей иные судьбы, и это меня раздражает, и с раздражением живу.

9 октября

7-го она приехала, а я спал, дремал днём. Идём! — ждёт машина, и мы поехали. Вот мы поехали /она прекрасная в шубке/ в больницу к Сумароковой. Там у неё, потом назад на такси. Дальше она пошла домой, принесла бутылку шампанского, котлету, уху в банке, консерву и сыр. Я тоже купил на квартирные деньги шампанского, и мы пили, а потом я напечатал её стихов пять. Я говорю — ты бы хоть раз осталась у меня — масенькая? Всё бы у нас было хорошо.— Я не смогу спать с тобой, я бы пришла. Далее проводил её и поехал к Ольге Владимировне, где ждала меня жена, и была светская компания. Там. Потом под дождём в каморку к жене. Утром её причитания, и душераздирающее прощание на улице /впрочем обычное/.

Потом у себя уже /8-го/ и звоню Елене, что мол выходил /конечно не говорю, что ночевал там/. К 4-м часам она пришла — милая, смешная, в необъяснимом вышитом костюмчике — такое платье вроде и брюки, весь весь вышит. Побыли немного, потому что должен я идти, отдавать деньги за комнату хозяйке. С грустью проводил её — жарко, а она в шубке. И сама смеётся — вид у нас с тобой, как у артистов. О заезжие гастролёры! Деньги хозяйке отдал на Автозаводской, потом к Диме и Феде. У них. Бернанд и Лева Пасиков. Пришли собирать деньги на Ворошилова, который сидит в тюрьме, в Бутырке. Красное крепкое. Пить не хотелось. Дима даёт подтяжки. Лёня Чаплин. Потом Сапгир с литром водки. Кира потом. Я незаметно ушёл в 11 часов.

Сегодня /9-го/ мы не можем увидеться. Вчера вечером она была в Большом Театре. Сегодня в кино с мужем. А днём Збарский рисует её портрет.

Я в 6 встречаюсь с бывшей женой возле «Урана» и поеду к Баху очевидно. Весь день печатаю. Разбор бумаг. Опять печатаю и переплетаю. Счас в 15.30 придёт Федя /Надя/ буду кроить брюки — её учить.

10 октября

Есть какое-то светское удовольствие в том чтобы проснуться в меру рано, принять душ, пить одному кофе или чай, наладить костюм — подтяжки там, чулки, носки, и куда-то собираться, по временам задумываясь и записывая короткие мысли. А осень, а холодно, и в раскрытое окно влетает бодрость.

Вчера /9-го/ у Баха с женой. Петя Беленок. Разговор об искусстве, что мол Москва — провинция, вот Европа — там настоящая жизнь, там. Но если знать это — надо лечь в гроб или стать обывателем. Говорят — надо ехать в деревню, что за глупость, здесь нужно работать, среди своих и добиваться. А эта дура Анна тоже поддерживала. Поехал к себе, лёг спать. Ещё ругали Кабакова, а я напротив — защищал⁷⁷. Говорили — он сам, мол признался, выдумал он свой стиль, уехал на месяц в деревню и выдумал? Да, но чтобы выдумать или дойти до сознания необходимости выдумать свой стиль надо быть Кабаковым. То есть, когда он пришёл к решению — надо — и выдумал — он уже был Кабаков. Другое дело, большее или меньшее место он занимает.

____

На мне нужно написать «Ищу мецената!». Чтоб меня поняли правильно, растолкую — ищу человека, у которого могу всегда лечь спать, не бегая в холодном городе. Вот что есть меценат в России 1971 года. Это насущно мне.

____

Думаю и думаю о самоубийцах. Встают они предо мною. Все они, юноши… предо мною. Лотреамон, Тракль, Кляйст… притягательно.

Ах оставила бы в покое меня Лена. Сам я не могу этого сделать, ибо гордость мешает, да и не спал я с нею, не сплю, а все остатки мужчины берут верх — как же — не спал — и расстаться.

Фрагмент «Суд»⁷⁸

Прежде чем начать, придётся признаться, что я ненавижу слова. Но что мне делать, я вынужден объясниться. Я просто не могу не объяснить себе, не могу, я хочу оправдаться. Я хочу сказать, я хочу чтоб слышали.

Во-первых. Зачем книги? Это всё от книг, от книг — появляются такие люди как я, и мучатся среди таких людей, как Вы. Это книги виноваты.

И в то же время я хочу поклониться книгам. Милые хорошие книги. Я люблю Вас — милые люди в халатах, которые вас писали, милые книги. А позднее милые несчастные люди в пиджаках, молодые, растрепаные и грязные — я проникнут страшной тягой к Вам, и даже к вашим «плохим концам». Я обожаю «плохой конец», мне нравятся молодые самоубийцы. И больше всего я люблю книги молодых самоубийц.

То, что я напишу сейчас — будет иметь смысл и завтра, и послезавтра, и когда-то ещё. Итак «Суд»:

Уже почти семь лет, с февраля 1965 года, я живу, нарушая законы и указы моей страны — СССР.

Мне нужно в этом признаться. Это облегчит меня. Нелегко ведь чувствовать себя преступником. Зная при этом очевидно и точно, что никакого преступления не совершил, что напротив жил и живу очень честно.

Очень противно тянуть слова, вместо привычных образов. Но я обещал себе. Я должен преодолеть неприязнь к словам, и написать определённое их количество, дабы изъяснить себя и своё положение поэта Лимонова, в окружающем его мире.

Вот до чего не хочется. Вот как противно. Пожалуй отложу, увильну, так не хочется писать я приехал в Москву… Ох как противно… Он приехал в Москву весной 1967 года. Ты приехал в Москву. Зачем ты сюда приехал. Если б тогда знал… Какое-то дикое упрямство и гордыня заставили приехать и жить, окружаясь друзьями. Вдруг в заспаном проснулась энергия, выжить и быть, невиданные возможности человека, которые приходят ему на помощь, если он верно угадал своё назначение, если он пошёл именно Туда. Так вот он — Лимонов Эдуард Вениаминович виновен в том, что с 5 февраля 1965 года нигде не работает. Ещё он виновен в том, что с октября 1967 года постоянно живёт в Москве, не имея на то разрешения милиции.

Ещё он виновен в том, что на протяжении 6 лет занимается частным промыслом, шьёт брюки на дому, а по закону частное предпринимательство такого рода облагается налогом, уклонение от налога влечёт за собой исправительно-трудовые работы или тюремное заключение.

Ещё он виновен в том, что уже около года сам печатает и продаёт друзьям, знакомым и незнакомым свои сборники стихов по 5 рублей штука.

Вот все его вины.

Что он говорит: он говорит — я поэт. Я работаю больше любого рабочего — и моя работа много ценнее его работы. Я прошу не только ненаказания меня, но признания меня как поэта.

Председатель суда: Если Вы поэт, то почему Вы шьёте брюки?

Лимонов: Я пишу очень много. Я поэт, но меня не печатают журналы и газеты. Чтобы жить я вынужден шить брюки. Я много работаю как поэт, но я ничего не зарабатываю.

Председатель суда: Вы обращались в какие-то определённые журналы, газеты, вообще печатные органы?

Лимонов: Если говорить честно, я был только в 1968 г., в «Лит. газете», в отделе 12 стульев, у Зав. отделом Веселовского — и он мне отказал. У меня ничего для них не было. Для их отдела.

И ещё я был на радио, в редакции передачи «С добрым утром», меня пригласил редактор Юрий Дворядкин⁷⁹. Я должен был написать к дню лёгкой промышленности или стихотворение, или же сценку. Я написал для них четыре варианта стихов. Это им не подошло. Старший редактор сказала: Это для дома, для семьи. Они не понимают моего стиля. Дворядкин пытался научить меня писать так, как у них принято. Но я разумно отказался, заявив, что моя ценность в моём стиле. Что же толку, если у них появится ещё один автор пишущий по шаблону радио /кто и когда создал шаблон — неизвестно/ да ещё пишущий без опыта, а значит и менее литературно, менее удобно.

Председатель суда: Больше попыток не было?

Лимонов: В январе 1971 г. меня напечатала маленькая газетка «За доблестный труд» — орган Мосавтотранса — 9 детских стихотворений⁸⁰, хотя я принципиально считаю, что детских стихов не существует, что это ещё за стихи специально для детей. Только одно там стихотворение творческое.

Председатель суда: Как же Вам удалось напечататься в этой газете?

Лимонов: В то время я познакомился с Дмитрием Савицким, студентом Лит. института, который работал в газете «За доблестный труд» — делал им последнюю страницу. Он меня и напечатал в отсутствие редактора, в отпуске была Таршис⁸¹.

Председатель суда: Слово имеет прокурор.

Прокурор: Граждане судьи! Товарищи собравшиеся в зале! Сегодня мы судим человека, выдающего себя за поэта. На самом деле это тунеядец, который…

Лимонов: Неправда! Я работаю больше вас всех вместе взятых!

Председатель суда: Подсудимый, не мешайте прокурору!

Прокурор: Все мы с Вами знаем и уважаем наших поэтов. Твардовский, Симонов — кто же не слышал этих имён. Знаем и уважаем мы и поэтов молодых — Евтушенко, Вознесенского. Но мы не знаем такого поэта — Лимонова. Не знаем потому что его нет. Есть тунеядец Лимонов, вернее даже Савенко, потому что этот человек сознательно присвоил себе другую фамилию, дабы легче ему было существовать легко и весело и скрываться от правосудия. Он не хотел многого — он вполне довольствовался небольшим. Он увиливал от жизни, хотел весь свой век прожить тихо в норке и не вступать в контакт с внешним миром. Но внешний мир властно надвинулся на него. В то время, как люди строили, созидали, выпускали продукцию нужную народному хозяйству, этот здоровый молодой балбес, пуская слюни писал порнографические свои поэмы и не стесняясь распространял их за деньги. Среди своих знакомых, он говорит. Не только среди своих знакомых! Они попадали и в руки людей, которых он в глаза не видел. Он не стеснялся продавать их девушкам!

Он тут жаловался на то, что плохо мол ему приходится — нет у него комнаты, что снимает он комнату, и нигде не жил больше чем по пол-года. Он жаловался, граждане судьи! А ведь он не имеет права жить в Москве — у него нет прописки — тунеядцы нам, в столице нашей родины не нужны! У него прописка в Харькове, почему он не живёт там, почему он приехал сюда? Я хочу задать этот вопрос подсудимому.

Председатель суда: Подсудимый, отвечайте прокурору.

Лимонов: Я приехал в Москву потому, что это прежде всего столица русского языка, потому что здесь есть люди мне подобные, как и я искренне занимающиеся искусством, готовые отдать ему жизнь, жить в лишениях, голоде и холоде. Сознание того, что я не одинок, и общение с ними — давали мне силы… работать, писать — достигать желаемого в стихах и поэмах. Далее — кто в Москве — тот на виду. Москва — это вся Россия, это соль её. Сюда приезжают люди, стремятся из всей России, живут здесь и творят.

Прокурор: Довольно слушать эту бессмыслицу. Я отвечу, почему он приехал в Москву. Савенко приехал в Москву потому, что здесь большее количество людей — литературной богемы — среди которой можно прослыть гением и жить себе припеваючи, не зная забот и труда. Очень не любит этот человек вставать рано и пачкать руки работой. Здесь эти люди создавали ему благоприятную тёплую обстановку, и он как паразит, и в то же время нищий, питался подачками…

Лимонов: Вы говорите неправду. Я никогда ни у кого рубля не взял просто так. Да, последний год я продавал книги стихов, но люди могли их не покупать, если б книги были им неинтересны. Ведь я никого не заставлял.

Прокурор: Ваши книги покупали из снобизма молодые девушки, начитавшиеся серии «Жизнь в искусстве»⁸² Ах как интересно! В наше время, а человек практически вне закона, не признан… продаёт. Отчего не купить. А вдруг…

Серьёзные люди смеялись над вами. А эти… у которых тоже не всё гладко, и души с гнильцой, как же, они считали Вас Модильяни, Есениным, кем угодно.

Адвокат Лимонова: Гражданин прокурор, вы переходите границы… Это не касается непосредственно подсудимого. Это область другая — отношения к нему окружающих. Как мы уже знаем, оно, это отношение, было разное.

Председатель суда: Продолжайте, гражданин прокурор!

Прокурор: Перед нами жалкий писака, который везде, на каждой странице своих дневников, которые у него, кстати говоря, тщательно пронумерованы, говорит о том, что он велик, что он гениален, цитирует самого себя. Это графоман — граждане судьи, таких людей очень много. Но если человек пишет, горы бумаг исписывает, но делает это после работы, и мы знаем, на что он существует, если он бухгалтер, врач, рабочий, то это его право, его досуг.

И пусть он одолевает своими несовершенными рукописями редакции. Он — граждане судьи, вызывает улыбку, это чудак-человек, граждане судьи.

Не таков Савенко-Лимонов. Он всё рассчитал. Он знает, что лишениями можно вызвать сочувствие, что к человеку без угла относятся с жалостью, что к тому, кто кормится плодами рук своих — относятся хорошо. Он всё это знал. И он тонко рассчитал, что сможет этими своими качествами завоевать известность у определённого числа окололитературной, околохудожнической публики… и выжать из этого пользу. Повторяю ещё раз, многого ему было не нужно, он довольствовался малым — чуть удовлетворить своё тщеславие, и жить на подачки не работая. Только бы не работать.

Адвокат: Гражданин прокурор очевидно имеет не вполне ясное представление о профессии поэта. Поэт работает всегда, кажется это общеизвестно. На предыдущем заседании прокурор обвинял подсудимого в пьянстве и гульбе. Обвинял бездоказательно. Подсудимый сам говорил о том, что почти каждый вечер ему приходилось пить алкогольные напитки, и это специфика среды, в которой он живёт. Мой подсудимый признал за этой средой некоторые грехи, в том числе и грех алкоголизма, и некоторой даже аморальности. Но он признал и громадные заслуги этой среды, которая является питательной для людей выдающихся.

Да, действительно, в большинстве случаев, представители богемы люди опустившиеся, шумные, пусто-болтливые, порой неприятные. Здесь много изломанных и трагических судеб. Но в том-то и парадокс, что настоящий творец никогда не изломается и не сопьётся. Для творца одна гибель, и она наступает тогда, когда он перестаёт творить.

Граждане судьи! Мы видим перед собой сильного человека, который не побоялся жить, не имея никаких видов на будущее, жить практически без надежды на опубликование труда — труда, которому он посвятил всю жизнь. Он не побоялся жить без прописки — каждый день рискуя нарваться на неприятности, на окрик милиционера, дворника, на выселение из Москвы, и может быть — тюремное заключение /по статье 198 УК РСФСР/.

Он преодолел барьер — он не чувствовал себя несчастным, не имея и комнаты, напротив, всегда голодный, безденежный, он приходил в чужие красивые тёплые квартиры, и был счастливее их хозяев. Он не жаловался. Как говорит опрос свидетелей — он всегда был весел, а порою просто неистощимо остроумен, до истерики. И ему завидывали писатели, художники и простые люди — завидывали его таланту, его лёгкости, и его уму. Ибо он мудрый человек. Откуда в нём взялась мудрость, как можно будучи парием, отверженным, над чьими стихами смеются, сохранять присутствие духа, не исповедовать крайние взгляды. Этот человек имел мужество подумать о самом себе, не передоверил он этого ни родителям, ни государству, ничьей воле.

А как страшно думать самому знает всякий. Ещё страшнее поступать неизведанно, жить наобум и на авось, и в то же время строго следовать творческой дисциплине, даже в нумерации страниц. Он не искал лёгкого хлеба, с его умением и знанием гибкого русского языка, с его даром изгибать строки, заворачивать и сжимать, и находить ударное место…

Председатель суда: Не вдавайтесь в лирику, гражданин адвокат!

Адвокат: Хорошо. Так вот, я хочу сказать, что мой подзащитный мог найти себе побочный литературный труд и зарабатывать им деньги, и деньги немалые. Но он считал, что деньги — это лишнее. Он в самом деле пришёл к мудрости малого. Он мало ел, и не страдал от этого, он был неприхотлив, сейчас, сидя в тюрьме он говорит, что поправился. To есть в тюрьме, это же смешно, он ест лучше, чем на свободе. Ведь тюрьма — исправительное учреждение! Что касается меня, то я лично, ознакомившись с делом Лимонова, преклоняюсь перед ним и его образом жизни — не впадая ни в одну крайность сохранить жизнеутверждающее, мало того, возобновить его и в стихах, где всегда, по традиции, господствовало уныние. Этот человек рад, что он живой, веря и зная, что умрёт. Он… вообщем я не могу по достоинству оценить его стихов, но как человеком, я им восхищаюсь. В то время как все сейчас стремятся иметь побольше вещей, да и всегда это было человеку свойственно. Он же как мудрец ограничил себя пишущей да швейной машинкой, чемоданом с одеждой, да книгами. Вот и всё его имущество. Его нельзя не уважать.

Председатель суда: К делу, прощу. Не отвлекайтесь.

Адвокат: Думаю, что сразу же можно отвести обвинение моего подзащитного в незаконном неразрешённом пошиве брюк. По закону налогом облагаются только те лица, которые шьют одежду в массовом количестве, имея от работы доход свыше 60 рублей в месяц. Мой подзащитный утверждает, что он зарабатывал шитьём только на еду, и хотя он точно подсчитать не может на какую сумму выходило у него в месяц /по его выражению было то «густо», то «пусто» — то есть когда он зарабатывал 100 рублей, а когда 20, в какой месяц как. Брал он тоже с людей по-разному/. С тех, у кого как ему казалось, есть деньги, он брал больше, а с иных — бедных и совсем не брал.

Далее: осмелюсь сказать, и вероятно это подтвердится, если вызвать свидетелей — многие из тех, кто у него шил, не имели нужды в брюках. Шили же они только потому, что хотели помочь Лимонову. Ведь он никогда не брал денег ни у кого просто так.

Ещё о материальном положении Лимонова известно, что всё время пребывания его в Москве — мать и отец его — Савенко Р. Ф. и Савенко В. И. каждый месяц высылали ему 25 рублей, за что он себя неоднократно клял, но ничего поделать не мог, отказаться от этой жертвы было нельзя — ибо это были единственные его упорядоченные деньги, ими он оплачивал квартиру, добавляя разумеется, ибо квартиры его стоили самая дешёвая 30 руб., самая дорогая 55 руб. А сменил он их за четыре года 22!

Председатель суда: Довольно, гражданин адвокат. Слово имеет прокурор.

Прокурор: Я должен быть бесстрастен. Но я не могу скрыть своего возмущения, нам пытались представить этого порочного вечного юношу, как сильного и умного человека. В нём есть жизненная хитрость, но она мелкая, и направлена на мелкие вещи. Да, он согласен был перебиваться с хлеба на воду, лишь бы не работать. Конечно, ему далеко до преступников — тунеядцев и спекулянтов, которые уворовывают у государства деньги, живут на них, развлекаются, покупают машины и дачи. Но и Лимонов, выступая в роли непризнанного поэта, умудрился вырвать свой маленький кусок благ и удовольствий, маленький, но вырвать. И потом, ел же он что-то — раз до сих пор жив. Нас тут хотели уверить, что он вообще не ел ничего… /смех в зале/.

Адвокат: Гражданин прокурор намеренно снижает перед нами подсудимого, вышучивает его. Это недопустимый приём. Я уже говорил, что Лимонов жил на те 60 рублей от пошива брюк, и 25 рублей от матери в месяц, из них в среднем половина уходила на квартиру. Он жил нищенски. А когда в этом году он стал продавать свои сборники, то он прекратил шить брюки. Я не думаю, чтоб он зарабатывал своими сборниками больше тех же 60 руб. в месяц. Наверное меньше.

Прокурор: Это всё маскировка. Этот человек лжив насквозь.

Председатель суда: Установлено, что Лимонов действительно не имел больше никаких других источников дохода, кроме уже упомянутых.

Прокурор: Вернее не установлено, что он имел и другие источники дохода. А жаль!

Адвокат: Гражданин прокурор позволяет себе необоснованные намёки.

Прокурор: Жаль, что у нас нет доказательств. Но достаточно и того, что мы знаем. Надеюсь правосудие восторжествует, и этот человек понесёт заслуженное наказание, хотя бы за те бездельные годы, в которые он не приносил никакой пользы, а мог бы её приносить, служа своим здоровьем и телом государству, обществу, всем людям.

Лимонов: Я приношу обществу большую пользу, чем Вы — гражданин прокурор. Такие люди, как я, залог будущего России, что она не потонет в болоте буржуазного уклада жизни, когда добродетель измеряется зарплатой, ценность и талантливость человека, зарплатой, а одна семья завидует другой, что у ней такая машина, и все семьи завидуют друг другу. Почему ж никто не завидует семье, где родился я?

Реплика из зала: Да чему ж тут завидывать. Такой негодяй — одно горе семье.

Лимонов: Отвечу. Это я сейчас негодяй для Вас. А потом гордиться мною станут и страна, и семья /только не доживёт/. Когда? Когда уже я буду неопасным и даже полезным, чтоб шпынять моим творчеством, тогда уже старым — новое творчество и новых Лимоновых…

Прокурор: Мы постараемся, чтоб новых не было. Да и кому нужен Ваш бред, я прочитал его, и думаю, что Вы сумасшетший, хотя экспертиза и признала Вас нормальным.

В толпе тонкий голос: Экспертиза судьбы признала его гениальным.

Лимонов: Пока вы не уничтожите книги, начиная от Жюль-Вернов, Майн-Ридов, и других — такие люди как я будут существовать, и вам снова и снова придётся собирать ваш суд, и судить, судить…

Но суд не поможет. Вряд ли Вам удастся что-то придумать. Это заложено в мировой машине. Вы и Я. Мы должны существовать. Я не считаю, что мы враги, вот где моя мудрость. И вот как мне тяжело, что я зная «не враги», и имея право выбора, стал на сторону терзаемую, неудобную, страшную и погибельную. Стал этой стороной. Конечно в этой позиции есть свои выгоды. Но эти выгоды стоят за человеком, за телом, они уже в области странной, божеской где-то, ибо за человеком.

Чего ж меня не чтут и не хвалят, что я выбрал трудное и страшное и стал трудным, страшным. А вы никогда не признаете как я, что «мы не враги». Вы уничтожить меня хотите. А способов много, или сразу, или постепенно замучаете. Ярлыком сумасшетшего, душной палатой, или тюрьмой, или сибирскими мёрзлыми полями.

Не знаете Вы, что я вам нужен. А я, принимая Вашу нужность, обижаюсь только физически, как может тело обижаться на то что его бьют. Вы палачи мои. Но Вы и мои избавители от темноты. Вы — назватели моего имени. Вы — орден назывателей имён.

Председатель суда: Лимонов, не заговаривайтесь. Здесь Вашим шаманством никого не удивишь.

Адвокат адвокату: По-моему, это самый знаменитый процесс за много лет.

В толпе в зале суда: А что, он против Советской власти, да?

Лимонов: Я за порядок, за крепкое государство, за крепкую долгую власть. Я рад, что не живу в эпоху перемен. Это даёт мне возможность писать и надеяться на прочтение, ибо в эпоху перемен кому же дело есть до стихов, кому же под пулями хочется читать Лимонова. Когда нечего есть. Я приспособлен к спокойной эпохе, я рад, и если б после моего жизненного пути, и моей смерти ещё лет двадцать мирного времени, я был бы спокоен за величину моего имени и судьбу моих творений. Я родился при Сов. власти, и другой не знаю. Наверное кто-то должен всем этим управлять. Это задача неблагодарная. Я бы не взялся. Все мы сбиты с пути книжками о Цезаре и Наполеоне. Даже самые серьёзные из нас. Почему у нас нет книг, где бы писали, как прекрасно быть индивидуально безвесным, духовно-безвесным.

Председатель суда: Остановитесь, Лимонов. И хотя на сей раз в Вашей речи есть здравый смысл, здесь мы собрались не выслушивать Ваши взгляды, а судить Вас за некоторые действия, который Вы совершили.

Лимонов: Я их не совершил. Вы меня судите за то, что я не совершил действий. А вы считаете, что я должен был совершить. Вот к примеру прописка. Вы знаете, как её трудно получить в Москве. Вы знаете, что есть такое понятие фиктивный брак, знаете, что я мог бы найти среди своих обширных знакомых девушку, которая согласилась бы, и я был бы москвичом, и первое ваше обвинение с меня бы снялось само собой. Но я не хотел из аристократической духовной гордости кривляться и делать незаконности.

Да и мне хотелось наконец встретиться со своим государством. Это было неизбежным, уже давно. Мне хотелось родиться. Мне хотелось — чтоб оно меня, милое и жестокое, заметило наконец. А то не замечало. Я хотел этой встречи и, дрожа и боясь, шёл к ней. Дрожал, но шёл. Я не хотел уступок и обманов, я хотел честно и на равнине. Ведь я считал и считаю себя достойным внимания государства, и достойным, чтобы оно произнесло имя моё.

Председатель суда: Подсудимый, прекратите болтать!

Лимонов продолжая: Тех благ, которые Вы даёте Вашим членам ССП, мне не надо. У меня два костюма — я их сам сшил, и мне хватит, чтоб появляться в изделиях рук своих, вводя в заблуждение и смеясь. Я с удовольствием живу пешеходом. Меня не купишь. Я демократичен, и очень люблю скромные забегаловки, где стоя едят, там мне приятно. Я голые комнаты люблю. Может быть я фанатик и я мазохист, но хочу сказать по-человечески, по закону всех времён и народов, судить меня нельзя. Судить меня — преступление. Всё равно, что судить совесть. Я хожу меж вас как совесть Ваша, всех вас — тех художников, что забыв в себе художников, тех поэтов, что забыв себя, других, юных…

Председатель суда: Вы удаляетесь из зала, Лимонов

/Лимонова уводят/. Он смеётся.

Разговор в толпе: Действительно, он прав. Для жизни человечества необходимо две силы: сила всеобщая, всех вместе миллионов, и их человеческой жизни, их рождений, служб, детей, смертей, быта. А им противостоит — сила отдельных блудных сынов общества. «Не таких, как все».

В противоборстве, в признании имени, в гибели, наконец, художника — творца блудного сына, есть условие движения мира, условие его жизни, а жизнь состоит в изменении. Общество гонит художника — своё дитя, плоть от плоти с своей, и оно же загнав безжалостно, жалеет потом, плачет, не забывая нажраться его плодами, теми, что он принёс, оценить их и тут воскликнуть его имя — назвать его. И вот тут-то он победил.

Таким образом побеждают оба. Он хитр, и оно достаточно кровожадно. И сколько раз бывало, что общество, нажравшись опасных плодов гения и блудного сына, платило за них жестокой ценой, миллионами жизней. Оно, загипнотизированное мертвецом, съело его идеи и, сбесившись, убило многих из своих безвинных маленьких существ.

Адвокат — адвокату: А Вы знаете, среди нас всех в зале, только он один имеет право выступать от своего имени. «Я сделал, я поступил, я подумал». А поступили ли Вы, я? Сделали, подумали? У себя мы на службе? Нет! А он у себя. И даже если учитывать тонкости и влияния, то он всё равно один здесь имеет право говорить от своего имени, мы же не имеем. Он решал в некоторые моменты своей жизни, он брал ответственность на себя, и два-три раза решал. Нельзя сказать, он счастлив, или несчастлив, этот Лимонов — он человек, и он умудрился, когда, когда все миллионы убегают, складывают свои решения к ногам государства, отказываются выбирать и решать, он умудрился набраться храбрости и жить человеком. Он умудрился решать и бояться.

Разговор в зале суда: Да, мне понятно, он говорит, какая разница, что за общество, он говорит, что это внутренний человеческий конфликт. Формы его могут быть разными. Но, всегда масса неосознанно, стихийно, так она устроена, всегда масса старается затащить назад, в себя, того, кто вышел из неё, из рядов, она не даёт, не пускает. И только очень сильные могут оторваться, быть не как все.

Вопрос признания художника обществом. Те, кто жалуется на непризнание — глупцы. Общество так устроено, что оно не хочет признавать. А вот что случается в западных странах, когда и это предусмотрено, когда всё больше сокращается период признания художника обществом. От того времени, как стали признавать художника через пару лет после смерти /Ван-Гог, Сезанн, Модильяни/ до того период признания сокращался, что Пикассо, Шагал и другие увидели это при жизни, и вдыхают признание всю свою жизнь. Но в этом есть нечто безнравственное, неприятное. Признанный теряет половину своих сил — у него остаётся только творчество — обаяние личности исчезает. Ведь нет ничего более приятного для людей, чем несчастная судьба и смерть в молодом возрасте. Мой любимый поэт — Лотреамон⁸³, судьба любима.

2-й собеседник: Это тот, которого нашли мёртвым в комнате. Тот, 24-летний, Песни Мальдорора. Нищета, комнатка, ночью ходил по комнате и писал, почти без друзей. Похоронили. Нелогичный юноша. Ведь ему следовало, этому Исидору…

1-й собеседник: Слава таких людей никогда не завянет. И никогда не устанут им подражать провинциальные юноши, приехавшие в Париж, Москву, Вену, и т.п. Банальный и старый как мир приезд провинциала. У Бальзака они все хотели победить. Но он не сказал главного. Что его победитель — побеждён. Что звание пэра Франции, и прочие регалии и должности, это поражение. Победа — это безвесность, смерть, хорошая смерть — желательно в молодом возрасте, поэмы странные и странные холсты — вот что победа. Победа — это голод и ледяная Москва, это пар закусочных — вот что прекрасно. А продолжения счастливых книг читать неинтересно. Герой, ведь ему нечем заняться, всё уже устроено — он сидит в прекрасных залах своего дворца, ест, пьёт, и его телу скушно, а душа его… Нет, жизнь состоит в изменении. Этот Лимонов прав. Удивительный процесс.

/Нужно сказать что это почти всё, что говорилось в зале. Все остальные не говорили ничего, они кажется ничего и не понимали/. Хотя, наверное, кое-кто и понимал, а вот сказать. Не нужно говорить в зале, считали одни. Нечего было говорить другим.

Вообще же у людей, которые питаются хорошо, обедают каждый день, мозги работают туго. И это не обида для этих людей. Лимонов тоже бывал в таком положении. Летом 1968 года он провёл почти два месяца в Харькове, у своих родителей, где ел украинские борщи и даже сидел у телевизора. Он был толстый, ему всегда хотелось спать — он спал после обеда, и наконец увидев раз по телевизору Москву и её улицы, заплакал от жалости по тем голодным дням, таким же как он голодным друзьям, и уехал на следующий же день. И с тех пор приезжая в Харьков, бывал там не более недели. Есть много, как все — убийство мозга и жизни.

Я утверждаю — говорил он — что миллионы людей не реализуют себя в жизни, их затягивают разнообразные приманки. Но это нормально, говорил Лимонов, и только я считаю искусство высшим родом деятельности человека, жизнь художника-творца, высшим способом существования, наиболее близким к богу, если человек вообще может приблизиться к Богу. Всех остальных людей, не третируя их и не презирая, я вынужден видеть меньшими себя, и было бы странно, если бы я притворялся и делал вид, что равен я им. Нет не равен. Они могут быть в должности и чести, а я нищ, как я сейчас, но это так быть и должно. Ибо кто же платит за сны. И кто их покупает. Я редок — поэтому я ценный.

11 октября

Сон — Она сидела и вязала троллейбус. Вязаный троллейбус выходил хорошо. Она вязала его без каркаса.

Вчера /10-го/ вечером у Генриха Сапгира. Перед этим у меня Дима и Федя. Бутылка Чинзано. Суп. Колбаса. Вечером у Сапгира: Лена, Я, Лозин, Маша, некая Наташа, Целков пьяный, Мамлеев, Рабин, Лорик. Потом Римма. Лена читала стихи. Целков хамил и говорил глупости /ухаживал/. Я волновался и переживал за неё. После чтения я не выдержав, сказал «Олег, вы ведёте себя как гений!» Он сказал — мне уйти? И конечно, старый плут, не ушёл. Я-то на него не обижаюсь — смешно. Лена-девочка видно обиделась, хотя и не показывала вида, и уходить. Ну и я ушёл. Потом на стоянке такси. Я говорю — пойдём к Эрнесту, идём говорит, и вдруг окрик — Лимонов! — а это Эрнст идёт — я познакомил его — говорю мы хотели бы как-нибудь придти, скульптуры посмотреть. Он говорит — конечно. Потом пошли с Леной к Феде /Дима был у Сапгира/. Федя взяла у соседки бутылку вермута, мы её выпили — глупый разговор о запрещённых книгах. Я порицал запрещённые книги и так называемых революционеров. А Мандельштама назвал нытиком и сопляком, который даже умереть достойно не мог. Не те были люди, избалованы были царским режимом. Поэты были не нужны. Это время сметало поэтов, а не Иосиф. Надо было уйти в другое, землю пахать. Умер Мандельштам у помойки.

____

Я заблудился в лабиринте из десятка имён, и ей-богу это не менее увлекательно, чем битва при Аустерлице. И ещё есть Москва, где столько ходов и переходов, парков, и есть ей Богу же, искусство.

13 октября

Я и жил и действовал всегда по законам поэзии, а не жизни. И любил я и люблю я по законам поэзии, а не жизни. Потому мне тяжело и прекрасно любить.

Вчера /12-го/ приходила с собакой. Я весь день шил, а в половине 11-го приехал домой, влез в ванну, вымыл голову, вылез и пошёл её встречать. Сегодня тоже приходила. То пили немного — 1 бут. шампанского. Потом она пришла с собакой. Ушла в восемь. Я люблю её всеми силами, а мы всё-таки не спим. Что же мы делаем! Мы разговариваем и целуемся, я глажу её руками, и мы целуемся. Она гладит меня руками. Сегодня ей прижгли бородавку на правой ручке. Ей больно и две недели нельзя мочить ручку. Она принесла мне два больших фужера, и подсвешник со свечой.

Я её люблю, но мне очень пусто, когда она уходит — недостаток близости физической. По некоторым признакам вижу, что ей противны люди, с которыми раньше она общалась — особенно актёры. Она чуть не каждый вечер ходит то на Венскую оперу, то в театр, то на Дюка Эллингтона⁸⁴, то ещё куда. Сегодня она не пошла в консерваторию — и немного поругалась из-за этого с мужем. Развлечения, которые превращаются в обязанность.

Вчера у меня целый день болела голова. Я шил у людей, туда много раз звонила Анна и мучила меня своим жутким состоянием. Из комнаты, где она переночевала одну ночь — она ушла, и теперь завтра нужно ехать смотреть квартиру, которая на Преображенке. Я уже даже чувствую себя нехорошим гадким человеком. Не могу понять одного, как можно жить мне теперь с ней и как можно сохранить мне то, что давно распалось. Я уж до недовольства, до того, что готов от неё спрятаться дошёл. Пусть я виновен перед Анной, но я не могу быть невиновен, не могу с ней жить, быть мне женой она уже не может. И не потому что заболела. Хотя и потому. Даже объяснить я этого не могу. Чужая баба.

____

Как о преступности мечтаю о физической близости с Еленой. Что-то я её спросил, неинтересно мол тебе жить. И она мне ответила, упирая на слово «жить». А ты думаешь «жить» легко. Из чего я подумал, ей верно может быть уже и муж противен, в его физической близости. Я вижу что со своей детскостью, и смешнотой, кривлянием своим под ребёнка, я всё же естественнее всех. Елена молчит, но что-то так медленно изменяется, и я не удивлюсь, если в один прекрасный день она появится вместе с собакой у меня, или без собаки, скорее всего среди ночи, и это не будет случайный уход.

Щапову со мной нелегко пришлось. Его атрибуты денег и прочего, его силы конечно велики. Но мы всё же в России, где всегда параллельно был культ безумцев и неудачников. Не причисляя себя к ним, могу сказать, что моё дело на земле прекрасно, и бесполезно.

14 октября

Разве это твоя жизнь масик? Это приснилось тебе, приснилось. Стихи? Стихи ничего не дают. Стихи пишут многие. Нужен образ поэта, чтоб появился поэт, чтоб поэта увидели. Нужны вместо стихов мясные отрезки жизни. Чтобы сейчас быть поэтом нужен невероятный человек. Этот невероятный — я. И отбор людской признаёт поэтом меня — им нужен Поэт — вот пожалуйста.

Весь день был у Левитанского — шил брюки Вале⁸⁵. Ему тошно, ему неприятно. Мне было его жалко — он домашний, у него гнусная старая жена-монстр. Из нескольких кирпичей — жалкий камин, вещички и прочее картиночки среднего Сидура. Седой сам Левитанский и в тапочках, и живот. Щами кормил, какие сам варит. А я жалел — и думал — нет, и к этому я не пойду. Умрёт, унесут из этих комнат, от этих картиночек, щепочек, с любовью собраных книжек. Всё как у всех: поэт хороший, человек хороший, а тошно. И сам он всё вздыхал, и собачка бегала маленькая, два-три дня как взятая, и он о ней так пёкся, так был с собачкой хорош, что ясно, хоть к ней душой прицепился. Нет, не таким должен быть поэт России, не таким. «Домашность» в поэте противна. Ну и ещё много мыслей, о том сколько много поэтов и даже пишущих хорошие стихи, но…

____

Даже и Такубоку мне тошно читать⁸⁶. Нового! Нового! Нового человека — меня! в стихе увидеть хочу. Могу сделать только я.

15 октября

Моё тело изнемогает по утрам желая её, в непомерной любви. Бурое утро, просыпание в сумраке. Предметы плавают. Ужас и плохой сон. Выгибаются коленки. Царапаюсь я о постель о свою. И её со мной нет. И утром я подавлен и готов для подавленого дня.

16 октября

Вчера весь день как никогда стихи.

Во мне аховая русская удаль. Метель, снег, а мне удовольствие. Мокро, противно, а я специально в рубашке с коротким рукавом, дырявых туфлях весь город по делам изъездил, и доволен, танцую по комнате, пляшу, а не пьяный.

Она только что ушла, была с мокрой собакой /снег, снег!/. Я утром купил бутылку коньяка и на базаре яблок огромных, лук, петрушку, колбасы толстой по 3.40 и цветы. Снег, снег был! Я ненадолго сказала она — посидела, попила, ушла, но глядела на меня незабываемо. Сейчас почти 3 часа. Она я думаю сегодня поняла, что я красивый, дьявольский человек, и нет сил покинуть, нет сил. Целовала. Была в меховой шубке. День ли, вечер? Еду вечером читать. А видели ли вы ещё таких — тоненький, рубашка, клетка красно-что-то с чем-то, худая фигура, вьющиеся волосы, круглые очки. И стихи, стихи… Гибок.

Я тебя люблю — сказала она, позвонив только что. Вот как я верно понял состояние её и как она глядела на меня сегодня.

17 октября

Стихи пишу, стихи. А сейчас мне скушно, и я не знаю, чем заняться. В доме тепло и пахнет яблоками. Я зажёг свечку. Час дня.

Ложка, карандаш, нож, итальянская книжка, спички, пол-стакана чая, рассеянное состояние. Солнце в окно. Я вижу свою короткую биографию в ряду людских замечательных. Противно. Если она сейчас придёт, я её выгоню. Заплакать, заплакать, упасть. За что всё это!

18 октября

Вчера весь день с перерывами она у меня, и следует запомнить этот день — Впервые моя рука попала туда — и при этом мы оказались на полу. Ничего не произошло. Она вскочила. Бесконечные мучения друг друга, но счастливы.

____

Что я могу поделать. Жена приносила мне последнее время только страдания, только муки. Уже с осени прошлого года она болеет. Нельзя так, мне нужны были светлые вещи, я не виноват. Не я, а судьба моя отворачивает меня от неё. Возможно, что у меня ничего уже не будет, что меня вышлют, посадят. Переломное время. Ужасное время. Я звонил жене сейчас, и она так плакала, что негде жить, приехали Володины, отец и бабка. Но что я могу сделать. Она сидела в Вайвари четыре месяца — не вылечилась. Теперь я не могу решить что-то против милой моей Лены, юной, прекрасной, любящей меня, которая любит меня, и не — её не нужно устраивать куда-то на квартиру, в комнату, она идёт к мужу, она если и страдает, то молча, она похожа на меня — молча делает своё.

Нет, всё не так! Всё это слишком плохо, как-то нечестно, нехорошо. Но Анна больная, я не могу ей сказать правду и это хуже всего, хуже всего. Твердит о самоубийстве, все твердит о самоубийстве. А я жесток. Надо ей отсыпаться, ехать в Харьков и отсыпаться.

____

Когда плохо, никто не поможет. И Лена — нет чтобы придти, и не звонит с 4-х часов. А уж восьмой.

Всё бесполезно. Ну позвоню я Слуцкому. Мне же не переводы нужны, я хочу, чтоб стихи мои печатали. Нет, нет, судьба остаётся в силе — я умру ничего не достигнув, а тюремная телогрейка не сделает меня умнее и талантливее. Знаменитость! Она мне не нужна. Иметь её за мои стихи, за мои бедные творения я не смогу. Да, я погиб тем или иным способом. Нельзя закрывать на это глаза. Нельзя, я погиб.

____

Неторопливый разговор двух пожилых /по 40 с лишним/ рабочих на кухне.— Сосед и его товарищ-шофёр. На стуле стоит настольная лампа в 40 свечей Тускло. Сижу на постели. Пол-восьмого. Вечер. Но я не плачу.

21 октября

Проснулся утром и красные локти — улежал на постели. Бедно-молочный. Еле завидный. Есть нечего. Варвар.

Вечером проводил жену в Харьков. Жалко, стыдно, виновен, противно от себя. Ночь, только что пришёл. Куда девать себя. И не с другой ложусь в постель, а один. За что же предал жену свою, ты — Эдуард?

Прав тот, кто всё испробовал. Но таких нет, сейчас я подумал, что мог бы придти к выводу, будто простая жизнь и рождение детей — это высшее, мог бы. Раньше поэты считали, что раз они поэты, то они имеют право особо хорошо жить. Я же считаю, раз я поэт, я имею право умереть. Этого у меня никто не отнимет.

Я подумал о том какой я бесконечно временный, временный. В комнате временно, в мире. И устраиваться не хочу. Выпал из семейного, из движения потомков и предков.

____

Народ идёт пожрамши, а у меня уже какой день нет денег.

25 октября

А теперь я вот Вам признаюсь. Наибольшим удовольствием для меня было бы лежать с Вами рядом, а другой мужчина у меня на глазах Вас бы… А я бы плакал. Я и сам от себя этого не ожидал.

Глядя на свои руки и ноги осенним утром с ужасом понял, что я безумец. Пусть она живёт, а я-то зачем — сперма и эти два в мешочках. Ничто меня не спасёт, так и буду тяжело дыша. Пил кофе.

Заблудившийся, бедненький, он никогда не отыщет дорогу. Ему не исправиться.— Кто вымоет меня в ванной, кто принесёт мне бельё? Никого у меня нет. Сам я, один как палец. Почему никто обо мне не заботится. Все разрушают меня. Дорогие, родненькие! Ну пожалейте меня! Что же Вы так жестоки со мной! Со мной так нельзя. Я могу умереть. Я живу один в этой каморке, и претерпеваю не только во имя себя, но и во имя Вас! Что ж Вы! Эх!

____

Я страдаю не потому, что я поэт. Я стал поэтом, потому что я втайне хотел наивысшего страдания. Милая! Всё у меня ждёт тебя. И свечка!

Она пришла на чуть-чуть с собакой. Собака всегда в таких случаях хочет пить. И я даю ей из миски.

26 октября

Снег, тихие мысли о ней. Что-то белое в сердце, умиротворение после вчерашнего похмельного страшного дня. Вот я знаю, что я сейчас сделаю — деревце из бумаги.

Тоска, скука, ожидание её звонка. Вынужден сидеть дома, тоска и ощущение вины. Перед кем? Может перед народом, который трудится, живёт кое-как и зачем-то, и весь обуреваем страстями. Как ни странно, мне стыдно, что я равнодушен /Я — и равнодушен! Но это так/, но я ведь ничего не хочу. У меня 70 копеек в кармане, а мне всё равно, и не иду не еду, хотя могу заработать. Почему же мне стыдно, что кровь простая играет во мне супротив моей непростой души?

____

«Я бы тоже могла тебя обмыть — ты молоденький, худенький. Это из разговора с ней сейчас о её умирающей тётке. А больше никого не могла бы».

____

У меня такое впечатление от моей жизни, что будто я доживаю последние дни. Это страшные слова. Я молю Бога, чтоб было не так.

27 октября

Я всем недоволен. Мне не нравится моё лицо, моя голова, мои руки, мои стихи. Я совсем не спал, у меня волнение. Я боялся, боюсь. Мне не нравится то, что в теле жидкость, что-то со мной, мне так волнительно. Лицо, кожа, причёска, всё плохое. Два разбитых зеркала, и разбитые очки. Мне не нравятся мои стихи. Всё мне отвратительно, и дикий страх потерять то, что имею — и эту комнату, и непрочную ниточку, которая связывает нас с тобой, Лена, боюсь порвать. Какой-то ужасный страх подымается от живота. Боюсь зимы, мороза. Может мне лечь в больницу? В Москве меня не положат. Да-да, я ненавижу себя, у меня отвратительно красный рот, и какая-то мелко-выпуклая поверхность кожи на лице. Вчера ночью я приехал и не зажигал свет, боялся. Мне показалось, что кто-то шёл за мной, и что я видел, как он стоял под окнами вот тут на площади. Вчера в метро у меня стоял в носу противный мерзкий залах из-под юбки какой-то бабы, теперь я этот запах переношу на себя. Что за скачки, что за волнения во мне? Я не имею чего есть, я без денег, душевных сил работать у меня нет. Я совсем-совсем уверен, что сколько смогу проживу в теперяшнем состоянии, а уж в другом, лучшем, или худшем, не смогу. Перемены не перенесу, и как кончится — никто не знает. Я тихонько как бы крякаю, как бы постанываю открытым ртом, когда это пишу.

Нервно ужасно. Уже три раза с утра ходил в туалетную и оставлял там тяжёлые отходы пищи. Откуда они и столько, когда ничего не ел почти?

Читаю кусками что-то. Нервность не покидает, всё подымается от живота. Моё тело бесполезно пропадает — Елену! Аристократизм мой дошёл до предела /или пассивность/ когда уж сам не могу, хочу, чтоб меня меня она /или утончённость крайняя/. Пропадаю короче говоря — ночью дикий страх, боязнь холодных дорог, ноги в ожидании и нехотении, отвращении к холоду, снегу дрожат. Нет такой позы, чтобы заснуть. Нет такого поворота словесного, чтоб облегчил как раньше.

И в любой момент она может бросить меня бесполезного, бесцельного. И будет права. Что я ей? Только шевеление каких-то нервов второго порядка — не мужчина, не тот кто делает хорошо в постели.

Я весь ужасен, я перебираю в голове способы самоубийств /не сейчас ещё, говорю себе, конечно это на будущее/, но отчего мне так приближены эти способы, отчего я от них покрываюсь туманом и ужасом. Ведь если б думал о них издалека, так бы мне не было.

Ой-йой-йой!

И ведь если я умру, я не буду знать, отчего я умираю. Ведь никакая одна причина не загонит меня в могилу, и не все они вместе. Что ж загонит меня? Не знаю — это… это… ужасно.

Все звуки против меня. И все звуки! — и они! И все книги — и они! Отвратительные, пустопорожние книги.

Я вообразил, что я поэт. Господи, какой я поэт! Я несчастный мальчик, упрямый мальчик, сбежавший из дому, он так и не вернулся домой и погиб.

Безумцы мы были, жили вместе с женой. Но она заболела, ведь это выздоровление от нашей с ней безумной жизни! — она заболела /это выздоровление/ и я не смог быть с ней.

Я несносен, я не могу быть с людьми. Я допускаю, что я им неинтересен — что ж! Я всё об искусстве, или же о любви моей — моей любви/нелюбви.

А вот на столе книги таких же безумцев, только из других стран. Венская школа — Байэр. Таких же? Нет, я более безумен. Хотя Байэр открыл газовый кран, а я ещё не готов⁸⁷.

Ой, да любишь ли ты её? Не хватаешься ли ты за соломинку, не потому ли, чтоб выжить, ты изобрёл её себе. Ведь ты же медленно составил её из кусочков твоей фантазии, и вот она появилась живая, и делает кое-что из того, что ты ей назначил. Она делает, но кое-что.

Иногда у меня мелькает мысль, что я заигрался. Да вначале я взял, выбрал роль и стал играть, но ведь потом, но ведь сейчас умру я в этой своей роли. Приросла роль. Я настоящий.

Нет-нет, мне не выправиться, не встать, пропаду. Я забыл, какой я должен быть.

Если б меня сейчас напечатали, мне бы сделали самую большую подлость, какую можно. Вы это себе представляете!

Я буду говорить, говорить без конца, покуда хватит сил, может говорением я… ты увидишь всю мерзость меня сумасшетшего, ты увидишь, и тебя это отвернёт. Но в моих борениях я всё-таки не жалок, я силён, я может быть величественная фигура. Да, трагедия запущена на полный ход — конец будет, но не так скоро, как кажется. Будут ещё такие муки, что сегодняшние ночь и день сделаются небольшими.

____

Да, на неё надеяться нельзя. Когда я это понял, мне стало очень легко, ну не очень, но легче. Я уж снова почувствовал, что я один, и меня охватил привычный мой азарт и жажда посмотреть, что же дальше.

Сейчас шестой час вечера. Я жду её. В 3 часа должна была быть. Я положительно рад в этот момент, что есть мне доказательство её ненадёжности. Нелегко мне было пережить эту ночь, этот день.

Мучительство! Я ведь не звал её спасать меня, она сама вызвалась придти. Я бы уехал, к людям, бы отправился, защитил бы себя гордостью или чем другим — заносчивостью — болтливостью, наконец, что же она меня так нехорошо! Я понимаю — она с мужем, и все другие вещи, но я ведь очень ранимый человек. Я не просил помогать и жалеть, но раз уж сама хотела сегодня, что ж! Сколько крови стоили мне эти два часа. По какому-то дурацкому совпадению — читаю «Страдания молодого Вертера»! Лотта схематична и довольно противна⁸⁸. Как интересно выглядит Елена рядом со мной! Да-да, я хотел бы, чтоб она не пришла сегодня — я не могу говорить не обижая её, а обижать не хочу. Сейчас позвонила «У меня ничего не получается!» Я сказал «Ну может ладно!» «Нет, приду обязательно!»

Зачем! Зачем ты придёшь ко мне? Что тебе нужно от меня? Что хочешь ты увидеть в моём жилище, что услышать, на меня желаешь посмотреть — какой я! Ты же говоришь, что ты равнодушна, что тебе всё равно! Ах я забыл — тебе ведь скушно! У нас, милая, оказывается с тобой война под видом необычной любви. Думаешь я прощу тебе твои 21? Нет, не прощу. Чтоб ты не стала взрослой и мерзкой равнодушной акулой. И вообще сегодня из-за обиды я не хочу тебя видеть. Чего не понимаешь этого — ты же такая понятливая.

Да, но ведь она тоже играет опасную игру. Если он узнает… а может он ей простит? Скорее всего простит, пострадаю только я — он выдаст где я живу милиции /мол без прописки живёт/, он не постесняется, он выдаст, и я вновь в ледяном городе — ведь моя уверенность только на этой комнате держится. Никого, ничего.

Всё трепещет внутри. А ведь не из-за бедности, не из-за внешних причин. Состояние — хоть не просыпайся — утра для меня мучительны, невыносимы. Что со мной? Почему такая нервность? /12 ч. ночи — она была 2 часа/.

28 октября

Вчера я впал в неслыханный маразм — так распускаться нельзя. Нужно извиниться перед ней, она и полотенце мне вчера подарила, и вообще как никто относится ко мне, а я распускаюсь. Такого допускать нельзя. Да конечно, я маразматик стал, но разве легко воспринимать мир впрямую, без смягчающих обстоятельств. Вон у Салнита, жена и дети — он их укладывает, моет и пр. А я имею мужество жить один. Мне нужно достать денег и работать нужно, чтобы не распускаться, а то я бросил шить, и сижу голодный. Это я умею, но разве так можно. Вчера едва вечером купил сельдь за 29 коп. и хлеба на 9, это с жадностью дома и съел.

Сейчас мне нужно куда-то уезжать из дома. Объязательно.

Ты ведь, масик, ко мне не совсем равнодушна. Прости меня, масенькая, прости, что я мучаю и терзаю тебя своим маразмом. Я выбросил бумажное дерево, которое сделал сам, я куплю настоящих цветов — куплю еды, вина, когда заработаю денег.

Ничего, Лимонов, ты выкарабкаешься. Я верю, ты ещё долго протянешь.

Ночь. Итак, вот пример внутреннего монолога. Я обращаюсь к ней, и говорю: Слушай, это тайна о моей жене и обо мне. Я за то, что её изнасиловали когда-то, жалел её и втайне представлял себе, как это происходило. Я очень жалел её, плакал, во я всегда представлял себе, как это происходило, до деталей. Я, наверное, хотел быть на месте этих троих, и на месте её — я жалел, я завидовал этой жути жизни. И ещё я мог бы сказать, чему я завидовал и как я…

Послушай, вот что плохо — я всё понимаю, ты и так очень ко мне благосклонна, ты рискуя ходишь ко мне, ты сделала всё, что может сделать женщина, ты целовала меня, ты даже вертелась возле меня и говорила — хочу тебя. А я не мог преодолеть барьер — тот же барьер, не мог, всё искусство проклятое и милое довело. Не физически, тут хорошо, но я не мог сделать необходимые подготовительные вульгарные движения, до того, как сделать последнее одно — войти к тебе туда — я не мог, я не могу. И вот что же плохо, ты ради меня и нас не хочешь, не можешь тоже сделать несколько движений твоих, которые для меня не вульгарны — хороши, удивительны. Твои движения относительно меня — это счастье мне. Если же не можешь ты, и у тебя такое как у меня, то что делать нам? Сколько продержат нас поцелуи, к которым я никогда не был охотник сильный. Я люблю любовь и тебя как пример любви.

/Вот сейчас звонок телефона. Конечно это она звонила. Молчание/. Продолжаю — надоест ведь тебе это, приходить, целовать безумца, ведь он безумец, его — меня…

Во что плохо — я хотел в жизни сильного чего-то. Я хотел, чтоб и со мною люди как-то обходились, чтоб они сами выбирали позицию по отношению ко мне и сами прибегали ко мне. Прямо говоря я хочу /но это туманно во мне/ чтобы ты сама меня принудила делать это, чтобы ты сама… Я не волосатый жирный уродец интеллигент, я не старичок сладострастно-противный. Я немножко безумец со смуглым телом. Я мечтаю, чтоб пришла, легла со мной и сама, слышите, пусть я бросаю этим вызов всему, и твоей душе, и привычкам мира, сама меня почти изнасиловала. Это мне прекрасно и это мне хорошо. Я люблю это, как, впрочем, и ночные муки, и эти теперешние страдания со тобой. Я может милая и не хочу спать с тобой, то есть совокупляться, и я хочу, я очень хочу.

Как-то я объяснил, но это неполная картина.

Я не желаю писать стихи сейчас, и большее удовольствие мне доставляют именно такие вот слова и оттенки о ней. Может быть даже я её не люблю, но урод упорно добиваюсь — я видимо готов погибнуть или достичь желаемого — её отверстия, где мне будет как… я не скажу как… и все ошибутся, если подумают…

Может это таинственно-сложные муки — истязать себя разговорами и неудобным положением вдвоём на диване — закатываясь и скатываясь, как мы?

После звонка её я подумал, что она может придти — я сходил в туалет, а после побрызгал на свой пах французской туалетной водой. У воды приятный для меня запах, что-то глубокое. При свете еле-еле лампы ноги, живот и всё это выглядели очень красиво и по-детски мило. И тут я подумал: Господи, почему не любит всё это, не восторгается этим, не…

Я утром видел выносили гроб из морга. Днём я встретил Кабакова, он ехал хоронить молодого человека и ещё ряд совпадений, почему же никто не любит моё невечное маленькое тело. Почему нет специалиста на него? Ночь. Она не идёт. /Я знаю, что у неё гости. С утра я убежал и пришёл в первом часу ночи. Я не хочу видеть её, не знаю почему — не хочу/. Этот звонок — она проверила.

Ах если б пришла, умоляла плакала, и потом это… Кокотка я! — что говорить, кокотка. Женская моя душа!

Шёл домой по заснеженной улице и думал: Ну пропадём, Эдька, так пропадём! А выживем, так выживем! А добьёмся, так добьёмся! — и я бодро шёл, бодро съел сосиску, взятую недоеденную Макаровым Игорем в буфете «Лит. газеты», и с хлебом и водой⁸⁹. И вот пишу. Пропадём, так пропадём! Важно не то, что я стенаю, а то что не знает никто этого, для всех я железный, нет вру. страдающий, но идущий! Я должен быть пример.

29 октября. Сквозь сон слова — Хребет корвета «Коршун». Экклезиаст говорит по горизонту. Робеспьер весь в рытвинах выражается.

____

Звонила. Молчит, но это она. Всё утро печатаю. Вместо звонков и молчания в телефоне, она бы лучше пришла и принесла мне кусок хлеба. Мне нечего есть и нет денег.

____

Дмитрий тоже дерьмо и сволочь! Вчера ещё я говорил, что плохо себя чувствую. Позвонил ему в пол-первого /!/ он спит, лёг он в 4 часа утра, ведь он вчера был приглашён с Генрихом и Кирой к… Елене. Не звонить ему!

____

Сейчас звонила она и жутким кислым голосом /но наверное играет/. Я говорю — что мол, от меня заразилась? Душа, говорит болит — третий день. Там где то внутри, Виктор сказал: «У неё тоска, а муж мой посуду! С кем ты разговариваешь?» Она: «С некто, с нечто». «Дай послушать?» «На!» Я отставил трубку…

Опять звонок. «Я теперь никогда и никуда не выйду». «Очень мило»,— говорю. «Пока!» — вешает трубку.

Ох, подыгрывает мне? Может быть. Она сытая лежит, муж моет посуду. Ночью он её может быть удовлетворил. Может утром, может сделает это днём.

Я уже много дней питаюсь раз в день. Денег нет совсем. Кроме того, что я очевидно больной человек психически, я страдаю ещё от неудовлетворённого мужского самолюбия, от того, что я с ней не живу. Страдаю ещё от мерзкого своего положения в обществе. Страдаю от того, что бесправен и не могу защитить себя как гражданина, я не могу сделать, чтоб меня признали, что я имею право писать стихи, и жить как я живу, я ведь не преступник, не вор. Это всё кроме того, что я очевидно психически больной человек. Жену несчастную бросил в гигантском усилии изменить свою жизнь.

30 октября. Мои теперешние страсти не могут быть предметом поэзии. Ведь они — отчаянье, страх и тоска — возвращают в меня хаос, они открывают двери и первобытный сквозняк, не желая знать никаких причин…

Каждое утро я говорю себе — Держись! И каждый вечер я еду домой с ужасом жизни в себе, мне везде неинтересно, мне с самим собой неинтересно.

Признание? Нужно ли оно? Некоторых писателей признавать не нужно — это им только вредит. Почему я не круглоголовый юноша, и почему не сижу в Воронеже, в публичной библиотеке, в синей курточке не мечтаю.

Целый день шил у Марины Романовской. С деньгами воротился домой. Обедал с семилетней девочкой. И у меня могла быть такая.

Вчера же /29-го/ к 4 часам поехал к Диме, у него поел, первый раз за день, немного, потом к Сапгиру. У Сапгира выпивали, и жена Андрея Битова — Инга, пьяная. Потом Дима, Кира, я и Инга к Боруху и Тане /Боруха самого дома не было/⁹⁰. Вечер, допили. Я танцевал с Таней. Инга пьяная. Потом звонок Елене — она уже в каких-то делах, разговорах, оживлённая. Вот цена её состояниям. У меня самоубийственная пустота. Я ушёл — вылез незаметно в окно. Домой, очень плохо чувствовал. Пришёл, и утонул в грязи. Самоубийственные разговоры с самим собой. Алкоголь загонит меня в петлю — нельзя мне пить даже немного. Впрочем, не пить тоже не могу — состояние тумана, мрака и самоубийства — эта тема меня пожирает.

____

Работа спасла сегодняшний день, и он был довольно светлый, не считая метро и грязных улиц. Чуткая осень, как будто придуманная для замучивания таких людей, как я.

И сегодня разговор с Мариной о том, как её друзья художники реагируют на мой образ жизни. Одни восхищаются, другие злятся: А почему мы должны делать уступки государству, а он нет. Мы бы тоже так могли. О соседе Толе — художнике — хорошем человеке, добром, мягком. Но ему за сорок и ему грустно — он весь из комплексов по поводу чужого таланта /не обо мне речь/. Некоторые принципиально не хотят покупать мои книжки.

Вот так-то. Есть много людей, которые мне завидуют. Поэтому это ещё один довод — надо держаться. Я пример — я один за всех. Я себе не принадлежу. Девочка, я должен быть символом.

Сегодня 31 октября

Утром в магазины:

Хлеб — 27 копеек.
Сардельки — 2 р. 10.
Масло — 1,80.
Пельмени — 1 руб.

____

В первый раз в жизни купил пол-кило масла. Съел пачку пельменей, печатаю сижу.

Вечер. Со мной нельзя так, как с мальчишкой.— Ты не пойдёшь /это все собрались получастным образом в кино/ — я очень обидчив. Меня можно и этим обидеть /потому что не позвонил заранее — мест нет/. Я незаметно ушёл, я обиделся, как можно при этой сволочи меня обижать, меня, который уже вот сколько дней на грани. Да ещё при Елене, при Щапове — Эх Алка, грубая девка! Дима и Федя подошли — лица виноватых людей. Мне противно.

И эта Елена, подходя вскользь — Не говори, что я тебе звонила! Это она меня вытащила наобум, без билета в кино /Да не звони ты мне! Чего звонишь! Отдавай девка мою душу — прочь договор! — Всё равно ведь не знаешь, что делать с ней, не умеешь с ней обращаться. Отдавай девка — душу! Я урод, я безумец, я не мужчина, кто угодно, а ты — оставь меня в покое. Будьте Вы с вашими кино, с Вашими тряпками и всем-всем!/

Знаю только, что я — единственный из этой своры, которому нужно было посмотреть «Сатирикон». Нужно, потому что душа моя умеет сделать, умеет воспринять, чтобы потом сделать. А эти люди — в них, как в могилу класть.

____

Вот как малейшая сцена вывела меня из почти уже обретённого равновесия. Прошёл пешком от библиотеки Ленина до дома и заходил в магазины, нигде нет портвейна. Ужас. Злой. После каждого неприятного мне случая я ухожу в ужасном состоянии, до верёвки состояние доходит — как же так, может лечиться. Но от поэзии лечиться можно ли? Нельзя мне.

Пил весь вечер один. Напился. Неужели мне сегодня так никто и не позвонит? Долгий и грустный разговор с Ольгой Владимировной. Старая и жившая, она более чувствует катастрофу мою.

Помочим волосы водой, создадим настроение, подгладим брюки, тёмный костюм наденем и никуда не пойдём — блядский быт, мерзкая жизнь, неоправдавшееся воскресение.

И решил для себя, если сегодня никто не позвонит мне и ничего не поймёт во мне тем или иным способом, я буду считать всех людей мне чуждыми, и предателями меня. В особенности это касается её — Елены. «Сегодня» кончается в 12 часов ночи.

____

Испуг идиота! — в дверь один звонок, к соседу девка, баба простая, но какая добрая, даже во взгляде. Не ко мне! Я-то думал — она! Елена!

____

Один друг Дима позвонил. Говорит — Ленка расстроилась!

____

Зачем я буду таскать лицо своё по грязным улицам. Зачем? Мне жаль моё глупое, отторгнутое от милого народа моего лицо. И я предпочитаю быть один. Один, и всё тут.

____

Звонок. Она. Почему в кино не пошёл? — Да так обстоятельства сложились.— Чего делаешь? — Ничего.— Ну ладно, пока. /А вот бы за мной побежала, ты видела ведь как я уходил.— Побежала бы и вернула. Так нет же! Чего ж звонишь! Ты трусливая! О трусливая, о непонятливая, о та, кто не умеет!/

С меня спрос маленький. Я урод. Я окаменелый урод и безумец. А ты — тебе 21 год! Не спасения от тебя — ничего! Вот я видел в трамвае девочку — лет 8–9. Вот девочка, у неё даже морщина — и длинная верхняя губа и лицо! Как она смотрела на меня — да она с меня глаз не сводила!

Я между нами говоря тебе не нужен. Чтобы поглядеть дерьмовый фильм какого-то Алова и Наумова⁹¹, ты готова и больная придти. Со мной даже старые твердокаменные женщины говорят чутко и видят, что нельзя меня так бросать. А ты? Что ты. Почему не придёшь. Все, все казались мне подлецами. Все подлецы. Из-за тебя я влип сегодня. Меня даже малость разрушает. Я видеть никого не хочу. Ну ладно /о месть!/ а я возьму и позвоню Наташе.

Я прошу, я вымаливаю к себе чрезвычайного отношения. Со мною нельзя как со всеми. Я даю тебе остроту жизни. Как приятно знать, что существует и он рядом, и вот что он творит безумец, и страдая искупает вашу жизнь.

____

Дробное и плодотворное записывание своей души.

____

Все это мысли наугад, и попадают они редко. Все вертятся они вокруг стержня — небольшой обиды. Небольшая обида. Меня обидеть пара пустяков. А если это так просто — зачем это делать. Как не стыдно!

Я стал слишком открыт. Я написал эти поэмы последние — все увидели — он любит, можно его… А когда я был закрыт, кто мог во мне человеческое.

____

До лучших времён — сказала она. Я не могу последнее время с тобой разговаривать.

Со мной не разговаривать нужно… другое нужно. Кто поможет. Только голый асфальт и воля ведут меня вперёд. И воля.

____

Кто хочет думать обо мне, тот пускай учтёт, что до мая 1967 года я не носил очков, при зрении –8. Это самое главное, одно из главных. Какой вы думаете образ мира всегда был /и остался/? Пятна, господа и товарищи, пятна!

____

Называйте меня все только на Вы и Эдуардом. Это единственное, о чём я могу Вас попросить. С сегодняшнего вечера, дня.

____

Элен, Пьер, Наташа, Андрей, Дуб, Луна, Смерть… Эх старец в нетопленых сапогах, эх Лимонов — завёрнутый в здание генерального штаба. Завёрнутый в Ново-Девичий монастырь и Большую Пироговскую улицу. Эх Действительный тайный Лимонов! Москва, как листья капусты вокруг меня в сколько слоёв.

____

Я не имею права сказать, что я тебе кто-то, и что за мной, за меня нужно ощущать ответственность. Я не имею права — я говорю мол, кто я тебе, чтоб навязываться со своими состояниями. Я не навязываюсь, я не делаю, чтоб ты их видела, но я не могу их скрыть — а ты говоришь «До лучших времён?»

Выходит я должен быть всегда бодр, весел, здоров — для тебя. Зачем для тебя? почему? Кто я тебе? Ведь я тебе всё-таки кто-то. А требовать я не могу. Я молчу, почему я должен молча держаться. Уже если ты слушала часть моих глупостей — мои поэмы — почему тебе не всего человека?

Да-да. У меня призвание за всех отомстить, за безымянных. За Кулигина, за жену. За что Елене — которая сейчас никто мне — так повезло — две поэмы для неё? Я знаю почему повезло — она мечта, идеал вроде бы, какого я хотел бы достичь. Она мечта сумасшетшего, который хочет быть нормальным изо всех сил. /А жена моя — это то что полагается мне как безумцу по праву безумца/. Конечно такая мечта пылко светится в мозгу, такая мечта ярко освещена, и поэтому поэмы. Ей повезло, Елене.

Сегодня утром ещё до этого безжалостного нервного расстройства я вспомнил какую-то станцию под Новороссийском, куда меня безжалостно ссадили с поезда грубые девки-проводницы давно, в ранней юности, зимой. Песок вспомнил, грязь, колеи, полудохлое солнце, конфету, подобранную в пыли на жиденькой платформе. И несмотря на призрачность того отдалённого дня и часа я понял, что только в этот и ещё немногие дни я жил. Жил общинно родовой, ухо-горло-носовой-глазовой ощущенческой жизнью. Только глядя на громоздкие вертикальные товарные вагоны, у которых внизу черно и я любил жизнь. Только пускаясь в опасные тогдашние приключения я и был человек — a потом я отошёл и изменил. И мне стало горько, хоть плачь. А плакать не могу, но промелькнуло и увяло воспоминание-вчуствование. И увяло будто ничего и не было. Я развёл руками. Теперь у меня должность — интеллигент. Эх была б кепка, скривил бы её над лицом, и шлеп-шлеп по грязи в родные места, с тихим аханьем на изменения, на детей друзей.

Тогда я любил кого? Никого. Тогда я не любил кого? Никого. А что я делал? Варианты себя я каждый день и я каждый день набрасывал.

____

Сколько грязи и трагедии. Сколько полнолуния и мраморности. Это не для обычной жизни.

____

Послушай, я давал тебе обещание, что не сойду с ума? Давал? — Нет! Так чего ты. Это никому не запрещено!

Ты — Сонечка — Ты тихая плотоядная Со-о-нечка. А я нарочно полежу месяца так с четыре возле тебя смеясь и заливаясь! Ах Со-о-нечка! Золотко!

____

Фи! Как горсть монет! На — тебе в рожу! Чтоб я тебе брюки — ax ты гадость! Я так и сказал. А то ведь притворяюсь, а знаю: историю Франции от образования её государственности и всех королей по годам, историю Египта по списку этого грека Манефона⁹², всю и больше того — историю Древнего Востока… и перечислять надоело… и ботанику я изучал, и экзотические плоды знаю, и вулканы, и морское дело. В 11 лет я переписывал путешествия Ливингстона по Африке с примечаниями!⁹³ А теперь скушно! Фу как сыро, как жжёт одеяло. Простите меня грешного, но, если б не моя выдумка, я бы и не стал у Вас жить. На глазах у меня некая цветная плёнка, и к тому же я сильно близорук. Видеть ваши лица резко — это убийство!

Однажды я на пари, близорукий ещё в школе, обокрал одну полуподвальную столовую. Ведь сделал. Ничего не взял, но все облазил. Страшно было! Но мощная воля!

____

Возврат кончился. Жизнь людская — клетка. Не всякому удаётся убежать — бегом от собачьей — хоть к стенке меня, но не в девять же часов спать, но не в гроб же в начале недели, не на завод же, не в досуг же рабочий, не в мероприятия.

И вспыхнул свет. Потому что его потушили, в комнате рядом рабочий улёгся спать. А почему она не удивляется, как я выдерживаю от двух до десяти вечера. Как мне это удаётся! Почему я ещё жив!

____

Позвольте, потому что моё состояние переменилось, поговорить с Вами — я хочу сказать — Вот Вы больны, а были бы нет? Был бы у вас не грипп, а что-то, то как же бы Вы? А знаете я ведь того-с, сумасшетший. Некоторые фамилии мне отвратительны. И прошу называть меня на Вы и только Эдуардом.

____

Сердобольные! У меня древняя кровать с откинутыми одеялами. Всё красиво и вкривь. Я спать ложусь. Я гляжу на свою кровать и ничего не пойму. Кровать… что я пытаюсь вспомнить. Опять о древней кровати, опять о кровати кровати. Начало кровати. Едва. Чуть свет.

Мне уже надоели её звонки и разговоры её. Они не имеют общего с её действиями и жизнью, и потому являются спекулятивными. Вдруг поняв это — я к ней охладел. Бесполезная красивая вещь. Ты не та, которую можно посадить в угол и любоваться. Запрятать в кроватку и любить.

Ты подражаешь мне. «Ребята!» Я — в маразме! Когда я в маразме — мне ребят видеть нельзя, я изгоняю всех ребят. Подражаешь не до конца, ты играешь — я тебя поймал. Ты девчонка — ты подстраиваешься. Ты рассчитываешь внешними признаками отделаться. Дура! Ты и не заметишь, как перейдут во внутренние, а не перейдут — так пеняй на себя — останешься глупой и холодной.

Масенькая! Глупая девочка! Ну смирись ты — Еленка! Смирись!

Масенька! Я очень устал. Больше всех, и больше тебя! Почему никто не хочет верить мне, что на мне такая нагрузка.

1 ноября. 6 ч. утра

Приснился сон-киносценарий. «Атаман» называется.

Сцена первая. Трое по-всякому одетых людей с эполетами и как пугачёвские повстанцы, и как мексиканцы, о чем-то говорят, что-то называют, не то последнюю расправу с их отрядом, не то ещё что-то такое.

Сцена вторая. Ночь. Приходит растрёпанный слуга типа Скапэна⁹⁴ — Хозяин! Хозяин! Во дворе чужие люди, трое! — говорит он. Хозяин с огромными чертами лица и в то же время добродушными. Дуло винтовки и курок. Луч яркий света освещает прижавшихся к забору повстанцев. Не забор, а такой тупичок. Все они причудливо одеты, в эполетах. Их не то шесть, не то пять. Один из них сам хозяин в малиновом чем-то, улыбается. Луч света минуя всех наконец останавливается на самом молодом в розовой рубахе, черноволосом. Тот приседает, а луч света ездит за ним. Фамилия его Проуторов. Вбегает слуга, в точности как этот Проуторов — испуганно кричит — Сэры! К хозяину! И убегает. Я один, я один! кричит Проуторов и тоже бежит. Только слуга одет в нечто серое.

Сцена третья. Откуда-то выходят все из темноты, на светлый двор. Оглядываются на какую-то сзади кадра не то голубятню… На дворе застелен огромный чёрный войлок. Все восхищены приёмом, может на войлоке еда. Я /откуда появился/. Слева от меня любовница хозяинa /и он же начальник/ отряда. Она с лицом Инги, бронзово-загорелая, и у меня мелькает мысль как она со всеми этими мужчинами.

Рядом с определённой ухваткой садится дочь хозяина, и совсем младшая дочь. Тут они все начинают походить на китайцев.

Давайте Филлипов — скажите им всё — говорит жена которая справа от меня, она же с лицом дочери вернее лежит от меня задом. Филлипов говорит что-то о том, что теперь вы богатые, а бедные теперь мы — хозяева, и еще-что-то. А потом вдруг злится. Мы должны уничтожить всех! кричит он. Мы снимемся и пойдём! Я сам должен, я согласен!

Пока он это говорит, он же в другом лице обнимает жену хозяина, которая своим задом ёрзая касается моего паха, и я запускаю ей между ног руку и наконец он втискивает своё туда и говорит мне: Уйди, а потом можешь, и так жена хозяина содрогается.

Второй киносценарий

О борьбе мальчиков между собой из-за женщины. Вот она приехала. Он — бывшая нянька, толстый мальчик, как он стучит пятками по деревянному коридору, когда она его послала за водкой. Она идёт за ним, ведь деньги он взять забыл. Вернее не забыл, он ждал чтоб она дала деньги, а она сказала «Чего стоишь!» — он и ушёл.

Итак, она пошла за ним, а он уже несёт это, вынимает из кармана водку и хлеб, ставит на поднос почему-то, а они кренятся, она забирает их.

Вторая сцена. Ещё много сидит взрослых, подросток среди них. Она говорит как ты успел. Я ещё и не так могу, вон там возникну — гордо говорит он — мне бы усы. Он подходит к одному из сидящих мужчин, который говорит — Рано ему усы — он ещё не умеет с ними обращаться, но резким движением всё-таки отлепляет усы, под ними другие мелкие более. Подросток налепляет усы и в дальнейшем ходит с ними.— А был такой толстый нянька — говорит сухопарый мужчина, продолжая сидеть.

Третья сцена. Я и он идём и встречаем ещё двух — те загорелые. Они красивее моего подростка, он бледный и вспухший.

Следующая сцена. Что-то копающие солдаты, и в конце их — мой подросток.

Его спина краснеет.

Битва у решётки сада. Подросток с лопатой, а тот лохматый загорелый красавец почему-то превратился во второго, чуть изменённого подростка, и бросает каменные глыбы. Различные положения тел, изгибы их.

Следующая сцена. Она и я, мы идём и подросток. Я вижу какие-то ягоды и машинально ем их. Я забыла, что существует смородина — говорит она.

Ещё сцена. Она идёт среди женщин, и снята её расходящаяся юбка, сзади ноги все со спины — в этом чувствуется провинциальный город.

____

Сейчас звонок в дверь. Думал — она. Боже мой! — думаю. А это — мышей нет у Вас!

Очень вёл себя прилежно, как европеец. Принял душ. Приготовил еду, поел, пошёл на базар, купил 4 кг картошки и килограмм самых дорогих яблок. Ещё лёжа в постели записал два сна.

О Господи! Лежать бы сейчас с ней тут, в постели, в любви! Лежать, и горя не знать! Так нет же! Лена! И этот старый лис чувствует видно, никуда не едет — ни в какую командировку. Пожалуй, когда наконец уедет, мне уже поздно будет что-то изменить в отношениях с нею.

Теперь вместо лучезарного ангела-поэта она видит жуткого неврастеника, маразматика и пр. Она видит, что я не люблю людей — это её поразило /даже друзей назвал подлецами/, она не понимает, что я из частей. А если б я не презирал их всех одною своей стороной, я бы не смог от них отделиться. Я был бы как они.

____

Кто как не я приспособлен для постели — тело милое и худое смуглое и всё прочее, и на тебе… кожа… и на тебе…

____

Как проверить способен ли человек покончить самоубийством. Всякому можно сказать — Ты врёшь, ты не покончишь. Скажи, а вдруг он пойдёт и покончит. Ты год будешь считать, что он врёт, что он только говорит, а он через год покончит с собой. Разве он врёт, врал? Почему ты можешь от себя ему такое говорить. Ты же его толкаешь.

Она вчера сказала — я уже поняла, что никто не умрёт. Да что ты поняла! Послушай меня — я люблю тебя — люблю и говорю правду, а не обиду говорю — объективную правду — ты не достигла ещё и доли того трагизма, который есть во мне. И нужен ли тебе трагизм. Если не нужен, зачем пришла ты ко мне? Я и трагедия живём в обнимку. Мы неразлучны. Каждый мой день — кусочек трагедии, которая движется всё неумолимей. Ты выбери. Не меня или его. Бог со мной. Я проделаю порученную мне работу во что бы это ни стало, и уйду в мирном духе. Уйду кротко, величаво, или визгливо — не имеет значения. А вот ты выбери — как будешь жить, с трагедией, или без неё. А вот ты реши — ведь умница ты!

Лена, а может я — не твоё, а? Откажись тогда, не мучай меня — ведь я живой. У меня и так трудная роль. Чистая роль.

Но она всё-таки хорошо начинает. Она уже придумывает стоящих за окнами. Так всегда, я тоже придумывал — пока на самом деле не стал их — несуществующих — видеть. Тот кто придумывает в 21 год — в 30 увидит.

Она станет старше — будет человечней. Я люблю её — она мне забавна и мила. Я ей чего хочешь прощу. А что эти наши отношения болезненны мне и очень тяжелы — так что же, я выдержу — на то я и нужен.

Если бы за мной не стояли тени, я бы может и позволил себе уйти. Но безымянные стоят и ждут, чтобы я отомстил.

Защитительная речь перед Еленой.

Если я тебе не нужен, я пойму это. Ведь есть же простые и непростые бабы, для которых идеал здоровенный волосатый мужик. Есть женщины не моего круга, для которых я — ничто.

Я хочу чего? Я хочу не слышать в твоём голосе обвинения. Виноват ли я в том, что я сумасшетший, что я урод. Да, я может больше женщина чем мужчина в поведении — да я не могу переступить порог и сблизиться с тобою, но виноват ли я? Ты считаешь, может, что я урод. Ну что ж — пусть я буду урод — пусть я так и сдохну. Уйди тогда от меня, если в этом причина, если тебе противна моя скованность, а я допускаю, что она может быть противна. Но не нужно, масенька, пустой зияющей бездны, разговоров, не нужно чтоб я чувствовал себя виноватым. В чём масенька, в чём? По каким бы причинам я не любил тебя — я люблю тебя. Я ничего не прошу за это, ибо не просят.

Так я нудно пытался собрать мысли. А жить я не мог без неё. Все мне были чужие. И отовсюду мне хотелось к ней. А что было? Она жила в доме — была с ним, а я?

2 ноября

Масенька моя, ты испытываешь ещё эти бесполезные серые утра, когда не находишь в себе ничего ну ничего и только другой может помочь. Я сильный человек. А сильный человек это не всегда тот, кто молчит, а тот кто даже стеная и жалуясь, идёт по своему пути до конца. Да и кому я жалуюсь. Только тебе. Для остальных я… Я вижу в тебе множество недостатков, но что мне они — я люблю тебя.

Сейчас звонила. Не нужно меня лечить, не нужно меня задеть, не нужно быть снисходительной. И звонки, и разговоры, и всё другое имеет смысл, если я нужен и тебе, а не только ты мне — если я тебе нужен. Я не согласен на проявление ко мне милости. Или я буду знать, что нет у этого мира женщины для меня, пусть ему этому миру будет стыдно. Я уйду совсем в это вредное старое искусство, если смогу. Если смогу, я выдержу.

Я никогда не думал о том, чтобы развлечь себя, отдохнуть. Я всегда хотел завлечь себя в новый ужас. В прекрасных садах я отыскивал чёрные дома — приходил — сравнивал людей с тем, чтобы вступить с ними в какие-то отношения.

Ты последние дни относишься ко мне так, будто я притворяюсь. Если это так, то где конец моему притворству. Ты знаешь, как я живу — ты можешь осуждать этот образ жизни?

____

Кому мне поставить вторую тарелку? 3ачем мне вторые ложка и вилка? Господи! Как я одинок!

____

Мне как бы хочется прислонить себя к стене, к листу бумаги и что-то оставить. След, воск, путь, отпечаток. Но ни стена, ни бумага…

____

Вот я ей звоню — она в ванной чего-то болтает о воде, о ванной, о зеркалах. Я красивенькая — и т.п.

Мне очень противно, мне противно. Я её просто ненавижу — ничтожную буржуазку. И в чем-то все же она выше меня! В чём? В жизни плоти? Нет, не в этом. Сейчас я одурманенный искусством, но ведь я действительно был страстным героическим любовником с другими. Ведь был! Страстным! Не в этом она выше меня. Я и сейчас могу быть таким, если б мне ответили на мою любовь определённым образом, изощрённым, извращённым образом. Да я понимаю, что мои требования чрезмерны! Понимаю!

Она перестала относиться ко мне по-человечески. Она в разговоре играет-играет… Зачем? Чем я спугнул её — или она теперь не стесняется меня — привыкла и стала сама собой — пустой, пустой и напрасной.

____

Только Господу Богу я могу дать отчёт в моей жизни. Это он разрешил мне жить, позволил. А не учреждения, организации, не государство и народ.

____

Я очень честолюбивый человек, и свято верю в то, что могу определить то главное место, где мне нужно находиться. Сейчас оно такое — борьба за Елену. Я не очень ставлю высоко внешние блага, чтобы стараться из-за них.

____

Я развеселился и даже передразниваю её по телефону. Нет! Я должен доиграть до конца — что ж мне уходить. Доиграть до его отъезда — и всё-таки спать с ней, а тогда — тогда поглядим, поглядим.

Вчера /1-го/ в 5 часов с Бахом в «Лит. газете» — в буфете бутылку пива — потом к Диме. Дима и Федя. Звонок Кабакову. Водка у Кабакова в мастерской. Он мне рисунок. От него — я тоже неисправимый-неисправимый — звонил Елене. Ушли от Кабакова в первом часу ночи. Вспоминали о покойном Соостере. Кабаков мне: У тебя появился соперник. Я — Кто? — Леонард Данильцев. Читал я Данильцева — стихи у него хорошие, но он не поэт⁹⁵. И так ясно. Вообще можно почитать внимательнее.

Ночью жизнь, заключённая в эту комнату приобретает пустоту, глухоту и бессмысленность уже полную. Уже в ней в такие моменты совсем ничего не обнаружишь. Есть семьи — плохие или хорошие, но одиночество даже звуки радио не рассекают. Уж скорее бы приехали старики-соседи — всё-таки они будут ходить, кряхтеть, стирать и готовить. Я совершаю насилие над собой, что живу так,— грустно, отвратительно один — мне очень плохо, и если я вечером дома, то это ужасно — это адские муки.

Но это, как видно, жребий человека — вот и сосед слесарь — он один — он телевизор смотрит, глядит в подслеповатое окошко. Одинокий жребий — отвратительные вечера дома. Потому и берутся человеком искусство, и жена, и дети — чтоб не быть одному лицом к лицу с миром — страшными томительными бессмысленными часами. Как же я отважен — масенька, что это выношу!

____

Сосед и приятель его — рабочие измождённые люди на кухне — господи, ну чем они виноваты. Я ведь не чужой им, не чужой.

Я покупаю большие яблоки. Они украшают комнату, потому я их и покупаю.

Масенька моя, Леночка! — никогда не думай обо мне плохо. Иногда у меня такая нежность к тебе — слёзы выступают, и хоть мы с тобою не живём — боже только б ты была жива — маленькая моя — нежность!

3 ноября

Стихи, это часто совсем не то, чего желаешь добиться. И вообще, как форма слишком прямолинейна, слишком неуклюжа, и диктует своё — застарелое.

Вот модные сейчас там на Западе хэппенинги. А я ведь так часто разыгрываю хэппенинг. Я прихожу утром к кому-либо, заранее договорившись. Вынимаю сантиметр и начинаю шить. К вечеру брюки готовы. Это ли не хеппенинг.

____

Мне нужен патефон, чтобы я мог слушать старые танго. Гомер и старые танго. Старые танго — это уже декаданс-червоточинка. Но Одиссей уже тоже с огромной червоточинкой.

Приход её очевидно ознаменуется солнечным затмением.

____

Несколько счастливых часов с ней. Она милая больная, и вся девочка.

4 ноября

Вчера ночью разговор с ней по телефону, очень внутренний, хороший — я сказал, что исполнен к ней нежности — и — только б ты была жива!

На мой вопрос — Зачем я тебе нужен, она сказала: «Мне всегда был необходим такой человек как ты. Я тебя рассчитала на несколько лет». Эти слова наполнили меня радостью.

Сегодня с 11 до 5 шил у Урьева⁹⁶. Потом домой. Она приехала с похорон тётки. Ей понравилось отпевание, ей понравилась церковь, ей нравится одежда смерти. Теперь я иду на день рождения к Наташе Салнит.

6 ноября

Вчера весь день опять продолжал Урьеву шить. Машинка чудовищная! После он меня постриг. Я ушёл домой. В магазине купил колбасу и консервы. Шёл мокрый снег. В 8 часов позвонил Генриху, и поехал туда. Читал Мамлеев. Я в восторге! Лучшего слышать не приходилось⁹⁷. /Кое-какие «но» всё же есть/. Потом пришли итальянцы — принесли книгу со стихами Генриха «Псалмы» — почти все. Двуязычный текст. Кроме него из наших — только Бродский и Хвостенко, а ещё «либералы» — Окуджава, Ахмадулина, Евтушенко, Вознесенский, Винокуров /!/, Рождественский /!/⁹⁸.

Сегодня /8-го/ рано утром на почту. Печальное письмо от жены, со знаками тоски обо мне. Расстроен.

Разговор с Еленой — должна придти ко мне. А зачем? Лена — зачем ты мне? Я живу не своей жизнью, всё чего-то выжидаю, как будто начнётся скоро настоящая, а тем временем очень неестественно живу, без дома, без человека.

Держись, Эдька, держись! Ты не должен поддаваться. Конечно тебе захотелось на мгновение спрятаться в той Харьковской комнатке, но ведь ты уже был там — не возвращайся! Не возвращайся! Страдаешь как! — но терпи, терпи, во имя проклятого искусства, во имя!

/Дальше пьяным почерком/. Изображая всё не стоит и стесняться. Я плачу и плачу почти очень долго, пол-часа уже плачу, а что потом — и я хочу уехать в милый Харьков, к жене Анне, и тут идея, позвонить моей милой Наташе. Вечер у Ольги Владимировны с ней. Я говорил — меня слушали. Я сволочь, потому что пришёл в место, где меня слушали, и там уж я заливался соловьём! Непокидающее ощущение ужаса, что я один, что меня она не давая берёт мою душу. Сказать бы ей — мол не могу — мне умереть хочется — в конце концов я умру. Мы ехали — она трогала меня перчаткой — что ты, что ты! А что я! А она уходит к мужу, и вечерние развлечения, а я, я плохо, я умирай, сдыхай, конец встречай сам. Нет, так больше нельзя, сил моих нет! И то что она сама всякий вечер — говорит мне — бывает с мужем и там и сям, и к отвратительным людям ходит, а я одинок. Да-да. Мир кончен — мира нет, всё обвалилось.

7 ноября

/всё ещё пьяный почерк/ Ничего, я потерплю, он уедет — я её всё-таки выебу /именно так/ и тогда брошу, и тогда буду издеваться над ней, и тогда она узнает, что такое есть унижение, и узнает это до конца! Я сделаю так, что у неё будет ребёнок от меня, это пусть ей будет за бесчеловечность, за наглость, за презрение к людям с русской речью, за весь народ! Ах ты отбившаяся… — я народ, и в моём лице тебе мстит он. Я её подлеца этого, Виктора, одним дыханием уберу. Скоро он умрёт! Сам я думаю, именно сам. Мне так кажется. Неужели я ошибаюсь! Неужели высшие силы не в такой степени за меня!

Утро октябрьского праздника. Встал, умылся и оделся — вместе с соседом пошли пешком смотреть демонстрацию — дошли по Пироговке до Кропоткинской. Был снег, играла музыка. Люди. Появились апельсины. Дальше Кропоткинской не пошли, вернулись. В гастрономе на Смоленской купили портвейна две бутылки. Видели как военные колонны возвращались с парада. Пришли — у него в комнате выпили, закусили, поговорили,— он уехал к сестре. Звонила Лена — два дня мы не увидимся — увидимся послезавтра — 9-го. Мне противно, неприятно, что она живёт помимо меня. Спал. Сонные грёзы о жизни с ней. Грустно. Очень много разговариваю с соседкой — старухой /они вчера приехали с дачи/. Вообще тоскливо, полусон, грусть без конца.

____

Да-да, мне всегда был свойственен какой-то ужас. Ещё в детстве — потом в юности. Как я тогда сказал Валентине в мои 19 лет, что-то «Увидимся в четверг» — она сказала. Я же что-то мне неясное самому затаив и задумав — сказал — Надо дожить. Прощай! потом сказал — я умру в четверг, или не сказал последней фразы, но я уже всё решил, когда уходил, твёрдо решил. Откуда этот ужас прибывает в меня? Тот ужас, а? Ведь тогда я сделал первое самоубийство. И сейчас он — ужас решения, ужас дуновения времени, ужас чего-то, что может и называется безумие. Если я пошатнулся, если я, я пошатнулся, то что же меня она не держит? Никто не может держать меня, не хочет — я опрокидываюсь в безумие, я опрокидываюсь туда — падаю. За что меня так? Почему я у чужих людей вечерами. Почему неожиданное только я рождаю. А от неё — Елены — не дождёшься. Почему я молчу о том, что мне хочется, чтоб только моя, только моя! Это жертва — она если бросит мужа, эту сволочь, которая лишила её юности. Он сделал её равнодушной, я ненавижу его ненавижу! Это жертва — молчаливо признаю я. А у меня не жертва — я бросил больную Анну. Да я подлец, оттого и схожу с ума, оттого и еле жив!

Ночь 7 ноября

Ну я успокоился, я как-то отошёл. Поехал к Славе Льну, там был Охапкин — ленинградский поэт⁹⁹. Слушали его. Потом читал Дима, потом я. Диму он обхамил, нет верные в чем-то замечания.

Обо мне же — что он мог сказать, удивился он. И от удивления пошёл с нами, провожать меня и Диму на улицу — 3-й час ночи… и говорил что-то. Моё честолюбие удовлетворено на вечер, я был в своей тарелке — поэтом, и потому не подействовал коньяк — я остался трезв, и пришёл домой без мрака. Очень неплохое состояние. И я мирно подумал, что любовь такой красивой и необычной женщины нужно заслужить — нужно добиться этой любви. Вот задача для человека, у которого много сил. Нужно бы завтра праздник употребить с пользой, и переделать Славе Льну брюки. Для этого я должен забрать их завтра на Пушкинской и привезти к нему. Вот тогда и шить.

9 ноября

Время с тобой пробегает быстро. Мне неприятно без тебя, дни серые и глупые.

Есть энергично живущие люди — люди, которые совершают поступки — главные люди среди других. Это безусловно я, это Сапгир, это Холин, это Бродский, это Губанов, это Неизвестный, это даже Бачурин. А вокруг группируются другие. Мы позволяем себе совершать поступки.

10 ноября

От тоски ездил к грузинам. Пил с доктором Чиковани — напился, что было делать. Пришёл к её тёмному дому. Это впервые ночью. Что я хотел?.. Может быть что-то совершить — какие-то действия.

Я очень люблю женщин! Как я их люблю! А вынужден вот как жить, и превращаться в дикого аскета, в идиота! Кого винить? Себя? Но и её, но и её! Я объязательно напишу что-то о женщине свихнувшейся, ненормально любящей женщине. Разве ты не любила сидеть на мне.

11 ноября

Серьёзный разговор. Взаимные ласки, мои тревожные слова, тревожные, тревожные. «Я тебя никогда не брошу» — говорит она. Вечером водка и шампанское /осталось 18 копеек. Это я к тому, что совсем не богат. Мои излишества за счёт еды/. У Димитрия дома. Сосед спортсмен — частный преподаватель богач Володя. Стреляли до пол-первого из его пистолета по журнальным картинкам-красавицам, и потом нежно уехали.

12 ноября

Пол-дня у Урьева — шил ему вторые брюки. А вечером мы с ней тоже не увиделись. Она куда-то с мужем. Я поехал в Дом Художников на Кузнецком мосту на молодёжный вечер. Там цыгане из театра Ромэн. Позже пришёл скрипач Якулов. Марк Бернштейн, Елена Качалаева — рисующая цыган, Марина Романовская. Поэт Монастырский носил стулья — работает в ДК рабочим¹⁰⁰. Зачем я был там? Пришёл домой — на кухне сосед соседу говорит «Что ты, дядя Серёжа, всё спишь? Так,— говорит,— проспишь, и света белого не увидишь». «А на хер он мне теперь свет белый?» — отвечает 72-летний дядя Серёжа.

13 вечером, нет, поздно ночью

Ну что ж, займёмся ужасным этим психоанализом. Несчастный и жалкий ехал почему-то от Марины и Паши, где Марина делала мой скульптурный портрет. Ехал «домой» — жалкий, что ж за причина? В седьмом часу от Марины позвонил ей — Елене и она — почему? — соврала, что звонила мне в пол-первого и сказали, что меня нет. А я был дома почти до четырёх. Она и её муж идут сегодня вечером к Боярскому¹⁰¹ /!/. Опять мы не увидимся, но это уже сказал я. Она почему-то не очень охотно говорила со мной. Её нужно понять — слова словами, а ведь я не сплю с ней — идиот и чудовище, чего ж ждать. Потому я очень плох и несчастен. И намерен ей не звонить, пока этого не сделает она сама. Что ж — подачки мне не нужны я хочу чтоб меня любили.

И всё-таки я есть воплощение жизни. Я, а не они! Я и только я есть жизнь, а они застой, болото пьянства и разврат до сорока, а позже и того хуже. Они — смерть, эти Збарские, Боярские, Щаповы. А жизнь есть я — пусть больной, и именно потому что больной невероятный. Если б она во мне разобралась! Ведь какая прелесть любить такого, ведь я и мужик-то какой хороший! Вина ли моя, что болезнь скрутила меня? Не хочу спать с нелюбимыми! Только с ней, с милочкой спать хочу.

Другие огорчения: пару дней назад приехал Бах — был в Харькове. Анну он сам не видел, но её видели другие с Шуликом /?!/. Вот тебе Эдинька. Вот тебе за всё, твоё и твои. Вот тебе по душе кулаком. Вот тебе, твоя бедненькая жена-больная спит с этим типом, сопляком, и вечным кретином. Вот она поехала лечиться! Вот поехала! А Алке сказала, что у неё там какой-то мужик, к которому она хотела ехать. Ещё может быть она спала с этим Терениным, где жила на даче. Недаром фотография его у неё была.

Эх ты мудак, светлой ангельской болезнью больной! Видишь, как всё вокруг не так. Видишь, как всё не так!

Уйдите все суки! Я сдохнуть хочу, но без Вас без всех! Прочь! Пошли вон! Оставьте меня и тени — прочь! И к родителям моим — там в Харькове ходить не смей! Это мои родители! Господи! Отчего я так мучаюсь? Неужели цена таланту. Как много!

Любил бы меня кто на земле здесь! Ведь я кроток — любил бы кто руки мои ноги любил… да я бы умер, умер бы — так восклицал несчастный человек Лимонов. Как горько мне! Как горько, одинок. Всё кончено — ничто не напрашивается, никакое сравнение.

____

Детей короче четырёх ступенек предлагаю называть не дети.

____

Всё в воле твоей — Елена — я болен. Я — неуправляем. Я болен — всё в воле твоей. Что хочешь — то и сделаешь. А я совсем собой управлять не могу.

Утро 14 ноября. Вчера в ночи лёгкий один полузвук телефона. А я уж вскочил — оделся и скорей жду. Шаги на улице — я опять вскочил — жду. Безумный вкрутую сон.

Мою пол. Собрать с полу все пылевые молекулы всё равно не удастся. Не получится.

____

Сегодня приходил один мальчик 18 лет, и сказал: Я хочу быть как Вы — мужчина и поэт. Боже мой! Если б он знал, что на душе у этого мужчины и поэта, и какой он на самом деле… Но никто не узнает…

____

Пусть она немного поживёт. Заскучает, позвонит. Пусть Елена походит по Збарским, Боярским. Заскучает — позвонит.

Вот и позвонила!

15 ноября. 11 ч. вечера

Она может меня бросить, но я никогда не исчезну. Я никогда не буду называться подлец, или как иначе. Я всегда буду называться поэт и только в одном понимании этого.

Зловредный упрямец Эдька, а ведь победит Елену, победит /чтоб не сглазить!/. Победит!..

Из разговора с ней. Она безусловно меня считает пригодным, нужным и незаменимым, чтоб лежать с ней в постели /не путать со «спать»/ — то есть и я себя для этого предполагаю, считаю это единственным и основным и в том моя прелесть. Тем более безобразно, что этого до сих пор нет.

Все, кто прямолинеен и глуп, считают, что я мол с ней «сплю». Но, Господи, они ограниченно не мыслят другого. Но ведь я не обычен, что ждать обычного от меня, скорее ждали бы другого — тайного, запутанного, странности отношений, и даже наибольших странностей.

Дойти до конца! — вот мой девиз.

16 ноября

Кружится голова. Что за болезнь? Кружится, и в глазах пятна. Вечером случилось нечто в доме у Димы. Случайно и естественно. Это и победа, и поражение. Мы приехали туда переписывать магнитофонные плёнки для Елены. Я купил пошёл вина. Затем Дима и Федя ушли в Дом Кино. Оказывается у них были билеты /я этого не знал/. Мы остались, и я ей сказал: «А что масенька, давай совсем разденемся и ляжем?» И легли. О что из этого вышло — Я ничего не смог. Он был совсем холодный и никак… И она пробовала… и ничего. А у неё там всё было внутри мокрое… И хватит, больше не скажу, так безжалостно нельзя же всё. Что дальше будет. Страшно, страшно, жить не хочется.

18 ноября

ЭТО О ЛИТЕРАТУРЕ, МОЖНО ПРОПУСТИТЬ

Вот тут-то и выясняется, кто имеет духовную жизнь развивающуюся, а не стоящую на всегдашнем пороге туполобых проблем. Вначале творческого пути можно позволять себе быть талантливым и энергически нагромождать хаос, или же талантливо исполнять экзерсисы, обычные экзерсисы для начинающих — пьески пейзажей, яркие зарисовочки и пр.

Позже возникает желание своих тем, своих подходов, и если нет своей жизни внутренней, может быть страшной, но своей, то уже не спасает талантливость. Если ты остановился, мало что поможет тебе. Я верю в свою поэзию, потому что она из положений моей жизни берёт начало, потому я верю в неё. И я больше других, я своего рода уникум именно из-за жизни моей, из-за комплексов моих. Мне-человеку они ненавистны. Я-поэт радуюсь им, они прекрасны.

Вчера вечером /17-го/ с Димой и Бахом в компании Монастырского. Хаос, необъятный, несъедобный хаос! А ведь если постараться привести в систему оформить — то всё убьётся, и ничего не будет — пустое место, потому и боится Монастырский, и боится Рубинштейн. Слабость это. Алейников выше, хотя и того же плана. Губанов тоже, но даже выше Алейникова. У него из хаоса всё же выступают некие скелеты. А вообще вся их поэзия — боязнь выйти к ясному слову. А вдруг проговорятся, вдруг увидим ничто.

Вот и с Кублановским. Но у него иное — он не имеет о чём¹⁰². Напряжённой духовной жизни, думаю, у него нет. Слишком легко, слишком он за чертой, в пределах нормальности. Только я загадка и лицо перекошенное. Все до обязательности скучны. Рожа поэтического сумасшетшего только у меня. Что ж Кублановский уж и туда обращался, и сюда, как в этой его пьесе-поэме. Обращается к мирозданию его подросток пошловато, напыщенно — к звёздам обращается, к небу. Вся пьеса — неуклюжая попытка подражания чуть ли не Манфреду Байроновскому.

____

Масенька с бантиком к нам пришла. Нет у неё не отнимешь бантик. Ну до чего она милый франтик. Что ты всё делала? — Я спала.

____

Я вот ей говорил вчера — Я сейчас возьму ножницы, и вырежу тебя из воздуха. А вдруг что-нибудь случится. Вдруг человек видоизменится или исчезнет.

Трагическое несоответствие жизни и искусства. Почему именно у меня оно должно проявляться так резко, так ужасно, что я…

Звонила сейчас. Что-то вечером чтоб увидеться.

18 ноября, Ночь

Я устроил ей небольшой такой эдакий спектакль. Убегал от неё, от Димы — вроде от обиды. А может и всерьёз обиделся. Чего-то она сказала, не то — ты плохо танцуешь /от злости/.

Она пришла к Диме смешная — в парике, в каких-то брюках лоскутных, и жёлтом огромном свитере /это ей привезла заграничная сестра и ещё кучу всего/ — смешная, очень милая, смешная. А я вспомнил, как мне был 21 год, и я точно так же напялил на себя свитер — огромный шотландский, который только что купил.

Я сбежал по лестнице вниз, а всё-таки вернулся, а уж Дима идёт — и вот он пришёл вниз, а я помогал какой-то ящик какому-то типу грузить в лифт. Я вернулся.

Ещё у Димы был Олег Чиковани, и какая-то девка, с виду шлюха, уж больно накрашена. Но потом мы с Еленой ушли, целовались в лифте, долго ждали машины, и наконец в автобусе она стала мне говорить следующее: «Ты один! Ты единственный! Ты должен держать себя очень отдельно! А они сделали из тебя — полно комплексов, и потакают этим комплексам.— Ты знаешь, что же ты с ним так, он впервые с тобой стал танцевать.— Делают из тебя какого-то недоношенного гения. Ты один, Ты — Христос! Ты выше их, ты должен держать себя… У других нет того, что есть у тебя, а держат себя как… Ты должен… они ползать…» и т.д. «Тебе придётся встретиться с миром другим. Тут твои друзья… трясутся над тобой, и пр…»

Так она возбуждённо говорила, потом вышла с собакой, и мы гуляли.

Она — это пёстрое смешение взрослости и детской суеты. Как она была возбуждена приездом сестры, привезёнными сестрой вещами, она на месте не могла усидеть.

Колеблемое голубое платье имеет связь со мной незримую. Пунктиром идут от него линии в мою грудную полость, в мою шею. и шея выгибается, мурлычет. Я люблю Шеллинга и братьев Шлегелей¹⁰³!

Я люблю

Ну не звонит. А я выпил с соседями. И не звонит. Ах! Елена!

____

Позвонил Виктору! Вот дал! А он не может меня принять — флюс! Вот как он меня обхитрил. А я думал его надуть, тем что приехать к нему, пока её нет /она не звонит/ и тут она меня обманывает. Это что, компенсация за вчерашнее? Да?

____

Ожидание звонка с 18.00 до 21-го с лишним ничего хорошего не прибавляет. Что? Чем? Когда?

Я болею от тоски по ней. И даже мне опять хочется пойти к её мужу — почему она нас забыла? Оделся, умылся, впору бы гостей принимать. Это бесчеловечно!

Она позвонила только в 11.45. Нервы мои напряжены до предела. Меня всего трясёт.

21 ноября

Вчера день рождения Генриха Сапгира. Она, её сестра, Виктор. Она смешная и экзотичная, танцевала с Кандауровым целый вечер /он — злопыхатель и идиот — неудовлетворённое самолюбие — смотрел книгу о художниках, и там всё комментировал в злом духе/. Кажется, я что-то такое произвёл, что-то сделал или сказал не так. Уехал я в 4 часа утра от Генриха. А может всё так. Алкогольное чувство вины. Впрочем, пьянею всегда от её присутствия и нервничаю. Позвонила бы. Подтвердила что-то.

Мне страшно жить — я всё время вижу себя со стороны. Я отношусь к себе как «он». Всё «он» — я так привык, так привык… мне страшно.

Позвонила: Ты прощён /это я вчера, оказывается, танцевал с её сестрой и швейцарской девочкой и целовал их/.

____

Конечно я для них для всех идеал, пример, и всё что угодно. Я больше чем поэт, я тип, я категория, я символ. То, что у другого сочтут банальным плохим, у меня примут — мне можно всё. Я влюблюсь, все станут мне подражать, я изменю — меня оправдают. Учти. Я не только тоненький стареющий юноша, я ещё чистота, белое крыло. Но не такое белое крыло, а как нужно белое, то есть замутнённое и грешное. Я интересный падший ангел. Я импотент — скажу я, но я прекрасен в этом, в этой дрожащей жизни. Видишь, что у меня творится. Она же — у неё неосознанное стремление жить, играть по высшему счёту. Она считает, что она достойна. Раз считает — значит достойна. Я человек высшей жизни, которую могут позволить себе немногие. А мне в свою очередь хочется /поскольку я — «он»/ участвовать в чем-то, у меня нет «я», значит я хочу обрести его, хотя бы в отношениях с женщиной. Если я импотент — то значит импотент — это достоинство. Кто хочет вести высшую жизнь, тот должен заплатить — жуткая плата. Но я не импотент… Область отношений мужских и женских меня всегда жутко затягивала… да-да, я просто обмираю от этого.

22 ноября

Мне захотелось написать какое-то прощальное письмо. Но с кем я прощаюсь — почему? Не собираюсь ведь я умирать — почему же мне хочется прощаться. Не знаю — не ведаю. Тихий ласковый хаос холодно щекочет и заявляет: «А ты сегодня — 22 ноября ещё не ел, а уже вечер. Нечего тебе есть и было холодно, и ты пролежал на диване, всё время пролежал, ждал от неё звонка. А когда ты был уже вконец измучен, она позвонила и сказала, что целый день не может к Тебе дозвониться. Утром ты ещё был ничего — стирал, а вот к вечеру. Да ещё и очень хочется есть. Не последняя ли это в твоей жизни комната, друг мой?»

Счас ты грелся под душем, и одет, и сейчас пойдёшь к ней, неясно для чего, неясно, совсем смутно, пойдёшь и так далее. А уехал её муж. Но ты не ощущаешь в себе никакой мужской силы, а утром она была — а ты уж сейчас так истерзан нервами, и тебя тошнит от нервов. Ибо ты целый день ждал её как всегда, как обычно, как маньяк, безумец. Вот нормальные люди — что они ждут — они чуть-чуть ждут, и делают свои дела, и хохочут и то и се. А ты уж если ждёшь — то ждёшь безумно, страшно, и везде ловишь шаги и шорохи. А звонка нет. А ты ждёшь — по опыту зная, что разрешится — ну ведь всё разрешится, но ты ждёшь.

Вот какая у тебя жизнь. Да, но вообще жизнь скучна, глупа и отвратительна, даже жизнь поэта. Я свободен от нажитого, но мне страшно с моей свободой, мне с ней нехорошо.

Что произошло в ночь с 22 на 23 ноября? Произошло следующее: Она позвонила в 5 часов и сказала: Ну я жду, приходи в пол-7-го. Я целый день не могла дозвониться. /А ты знал, что она и не звонила. Ты же целый день ждал, как ждут маньяки/. Ты пришёл — она красилась, ей нужно было вечером идти с сестрой на полулегальный просмотр — ты пришёл, она красилась, рисовала лицо, а ты сидел, она дала тебе водки. Потом спросила — хочешь есть?

Потом вы ели вдвоём, посматривали. Позже оказалось, что идти никуда не нужно. Она постелила, и легла, и сказала ложись, постелила наскоро, ведь не будем стелить всю постель? Да?

Ты лёг, и опять мучения, поцелуи и ничего. А дальше вы что делали? Дальше она сказала, что мол ей нужно спать, ведь завтра сниматься ей для рекламы. А при тебе она мол спать не может. А ты сказал — сейчас уйду, и вот ты сидел и ты курил голый, только в одних маленьких плавательных трусиках. Ты курил голый, на тебе была скорбь, и ты думал, если сейчас уйти умру ведь. Никогда ведь не хватит сил отказаться от этого прекрасного юного тела, признать, что ни на что не годен. Опять копаться в бумагах, писать что-то! И признать — это отвратительно — что ни на что не годен. Значит умереть! А умирать так не хочется! Так не хочется! И ведь не импотент же — просто отвык, забыл, просто сумасшедшая жена к себе не подпускала, тебя не хотела, ну ты и привык, а потом забыл всё, чувственность заснула. И ты понимал, что это конец, и с ней ничего не будет, и что умрёшь, а к канцелярии стихов не вернёшься.

И ты сказал ей, что не можешь сейчас уйти. А она пожала плечами, и была явно недовольна. А ты всё-таки не ушёл. И вы как-то забылись, стали играть, валяться, драться. А потом будто спать, а потом ты вдруг смог вроде, но туда… и не смог… А потом ты всё-таки смог и она ахнула, когда ты туда попал, и там было горячо и мокро. …Она не кончила, но я перед этим её так как-то взял её всю руками, так это получилось, что она ахала, и это ей запомнится. И была ночь, и она тебе сказала: «Я тебя иногда ненавижу, а иногда я тебя обожаю до слёз!» И была ночь, и вы гладили друг друга, прижимались, целовали — всю ночь. И она сказала: Я уже два года мечтаю не спать целую ночь. И было очень прекрасно, и вот ты смог ещё, и конечно это было недолго /не так, как ты когда-то лет пять назад мог и 10 раз!/ но это было, и было ещё третий раз.

Прошла ночь, было утро, и ты ушёл в 10.20, потому что за ней должны были заехать на съёмки. И ты позвонил Ольге Владимировне и Борису Качайшвили, и вы встретились, и вы сидели у Ольги Владимировны — Борис дал тебе 15 рублей за твои сборники стихов, которые продал.

А когда ты вышел от неё, ты был всё-таки рад. Ты переупрямил судьбу — ты остался. Ты не ушёл, ты победил в какой-то мере злой свой рок, победил. А мог уйти, но не ушёл, и ты был рад.

24 ноября

В таком состоянии я мог бы написать книгу о гипнозе, и любую другую книгу, потому что острота чрезвычайная.

Другую ночь /с 23-го на 24-е/ опять с ней — днём она уехала сниматься для рекламы. Ушёл в 14 часов дня.

Вечером пришёл, купил шампанского, колбасы для собаки, булок. Был дождь, а к 4 часам дня я был в Правлении Союза художников на Гоголевском бульваре, выставка Макса Волошина¹⁰⁴. «Вся Москва» — потолкался и пошёл под дождём от Кропоткинской до Зубовской площади — крёстный путь поэта, заходя во все магазины чтоб купить поесть. И звонил во все автоматы думая застать её уже дома. Наконец пришёл домой, стал есть колбасу и выпил пива. Колбаса не лезет. Наконец она позвонила, я пошёл.

Сидели, пили, я снял ей ботинки. Потом пришла Кира Сапгир, потом её сестра. Ели помидоры из большой банки. Вяло говорили. Душно на кухне.

Потом я пошёл проводить сестру, а она почему-то сказала «Пока!», и взялась мыть собаку. Я её сестру посадил в машину, и вот беспокойство — почему сказала «Пока!» Иду назад, и чувство непрошеного. Она открыла — моет собаку и говорит: «Масик, пойди сегодня домой, я высплюсь». Тут мне сделалось ужасно. Я сел в коридоре на кресло и стал думать. Было ужасно /прервусь, попытаюсь стихи писать/…

30 ноября

Вот теперь события. Очень важные, что случилось в ночь с 28 на 29 ноября. Перед этим немного вступления, и продолжение страницы от слов «прервусь…»

Так вот, тогда я ей что-то сказал, посидев в кресле и ушёл жуткий. Шёл, шатался, как она может, ведь я так люблю. Да — она устала — это обычное человеческое — это я понимаю, но как же так? Меня такими мерками мерить. «Ты же знаешь — я рядом с тобой не засну». Не заснёшь! Но ведь я в постели могу не лежать — могу в подъезде у тебя сидеть всю ночь. Так шёл потерянный, шатающийся, и что-то шептал. Пришёл, она позвонила — говорили, и долго, и я говорил, что она права, но со мной так нельзя. Да это ненормально — почти не спать две ночи и два дня быть друг с другом — ненормально, но ведь я так живу. Мне всего до края. Я хожу по краю — они же не могут так — боятся. Ну кое-как успокоится. Утром /25-го/ пришёл к ней в 12 часов.

Дальше были дни всякие. И очень хорошо было. И она говорила «ты — Бог!». Я её так ласкал, а она говорила что «Я хочу отдаться твоим рукам! Ты — Бог!». Я говорил — какой я, масенька, Бог, ведь бог не живёт в такой каморке как я. «Нет, ты — Бог, а в каморке живёшь — это твоя прихоть — Бога!»

Вот что она мне говорила. И что она никогда никого не хотела так как меня. Никогда — никого. Что от одного моего прикосновения она меня очень хочет. Так она говорила. Всё слилось. Мы очень спали.

26-го я помню мы уехали к 2 часам к кинотеатру «Мир». Там была Кира, и она отдала Елене деньги — 65 рублей. А потом мы поехали к Эрнсту Неизвестному, и он дал мне 15 рублей, которые мне ещё причитались за мои сборники стихов. Были у него 1,5 часа, а дальше поехали в «Прагу» и там обедали в Зимнем саду с шампанским. Она рассказывала что-то о своём детстве. Так мило сидели, так просто, оба были смешные. Она в парике, в красном костюме и белой кофточке, а я в своём темно-сером полосатом и красный свитер. Эффектная пара. Немного смешная.

К 6 часам были у неё. В 7 часов я пошёл за шампанским, купил не его, а коньяк, и мы стали пить, а попозже приехала Галка Нестерова, очень расстроенная, очень-очень. И мы как-то её успокаивали. Вот так, потом спали, и я всё более и более становился мужиком, даже грубоватым.

27-го я пошёл купить мяса — три антрекота, когда пришёл, она была в ванной /ванна вдвоём доставляла мне огромное счастье — но это было только два раза/, я жарил мясо, потом подал на стол, мы поели и ещё тянулось всё долго. К 6 часам заехали за её сестрой и все трое к Брусиловским. Там мы с ней танцевали, пили вино, а дальше все отправились в кино. Что-то Висконти «Гибель Богов» — фабриканты Этенбахи. Герой — совращает маленьких девочек, живёт с матерью, он отравитель и ещё педераст. Глупо, скушно¹⁰⁵, не смотрели, там были все — много знакомых — и было противно. Оттуда пошли в «Националь» в ресторан¹⁰⁶ — там шампанское и чуть поели. Пошли впятером — Брусиловские, её сестра, я и она. Потом она сказала, и сестра повела нас в валютный бар, где мы сидели до 2-х часов ночи в окружении иностранцев. Они кажутся глупыми, но может и скорее всего они другие, чем мы. Далее мы ушли. Отвезли её сестру, и поехали к ней. Она была сонной, я сделал это один раз, очень уже грубо, по-настоящему долго мы сделали это. И она спала, а я всю ночь хотел и мог, и пытался будить, но она спала. Ещё меня встревожило то, что у неё там было не так мокро, как в первые ночи, и я заскучал, мне стало ужасно, я стал думать, что я ей надоел.

Утром было неудачно как-то, а потом к ней какие-то друзья зачем-то зайти должны были. Его, мужа друзья. Я ушёл. Она сказала, позвони в 10 часов мне.

Вот начинается самое главное. Долго я дома не усидел. Я поехал к Вагричу. Он — Вагрич меня угостил едой. А сидеть мне у него стало скушно, и я подумал сколотить компанию для выпивки. Много разговоров по телефону, наконец Я, Лён и Бах едем с 2 бутылками водки и 2 бутылками вина к Сапгиру, где уже сидит Дима Савицкий. Пьём весело и возбуждённо, всё это сопровождается фильмом по телевизору «Пан Володыевский»¹⁰⁷. Потом в 11 часов устаём, уходим. Дима провожает меня на троллейбус, по пути мы пьём коньяк из его фляги и говорим о ней, о моей любви, и я говорю, что я счастлив.

Я ей весь вечер звоню много раз. Я дома — тоже звоню, никого. Тогда я беру книгу о жизни Аполлинера /я её привёз от Баха вместе с Джойсом/ и иду к ней. Одно окно в её квартире горит. Я звоню — ни ответа, ничего. Когда звоню — молчит собака. Думаю что она там — терзаюсь сомнениями. Вышел… из подъезда… и стала лаять собака — долго-долго. От ужаса я вышел и сидел на лавке — собака лает.

Потом ночь идёт /я забыл сказать, что прихватил с собой жуткий этот нож/. Я сижу и там на лавочке и в подъезде читаю о жизни Аполлинера и ем конфеты, которые неизвестно где взял. Да, нож-то я спрятал на карнизе дома, закопал, прикрыл его снегом. И вот жду, захотел в туалет, что делать, выйти на улицу, я могу её пропустить, а в предчувствии чего-то уже сжалось сердце. Я захожу на площадке лестницы за лифт к мусоропроводу, раскладываю на полу где-то взятую бумагу, и сажусь на корточки, делаю это прямо на бумагу. Потом выбрасываю все это вместе с бумагой в мусоропровод. Всё это проделываю уже в жутком страхе. Жду дальше.

И вот пол-пятого — слышу внизу шаги — я замер. В полном молчании идёт она — в расстёгнутой длиной шубе, меня не замечая, сидящего всего на один марш выше по лестничной площадке. Я только за ней хотел — слышу опять шаги — и вижу идёт мужчина. В меня что-то ударило, они… хлопнула дверь за ними в квартиру. /Особенно меня ужаснуло то, что она в расстёгнутой шубе и какая-то гипнотическая у неё, покорная чему-то спина/. Я — вниз — быстро на улицу — бегом — хватаю этот нож и в карман пиджака — взлетаю вверх — звонок вовсю. Она открывает или он — я к ней — и сразу на кухню, иди сюда говорю — иди! Как ты можешь говорю — эх ты! — Я хочу быть свободна, я свободный человек! Я тебе ничего не обещала, уходи сейчас же! Я весь дрожу и только повторяю — Эх ты! Эх ты!

— Уходи, я люблю своего мужа. Я в ужасе, в горячке бегу в ту комнату, подхожу к мужику — Я прошу вас уйти! Вы должны уйти, уходите! Он перепуган. Я опять в кухне, она что-то говорит злое, трусливое, растерянное, трусливое о своём положении. Трусливое и злое — видно по лицу — что не помню. Тут я понимаю, что она может и не та, и что не так уж она и хороша, и всё другое — но я люблю именно её, как жизнь, как муки, и что сейчас всё должно решиться. Что уйти, понурив голову, мне нельзя. Что сейчас именно этот момент. Всё у меня перед глазами плавает и вертится. Она уходит и приходит в кухню. Время застыло. Рядом нож, я всё время ощущаю его присутствие. Единожды мне ярко бросается в лицо её бедро и вверх — место под лопаткой. Что-то меня останавливает от движения рукой, почти физически что-то удерживает.— Уйди из кухни — я говорю с отвращением — через 10 минут я уйду. Она говорит — Сейчас! Я говорю — через 10 минут, если хочешь, чтоб ушёл. Она вышла, я сбрасываю пальто, пиджак, засучиваю рукава, беру нож её — хлебный — он острее того, что я принёс с собой — утром я резал им хлеб, который я купил в её дом. Я провожу по локтевому сгибу правой руки — только чуть надрез кожи — тогда я вставляю его снизу, и рву вены — хлынула кровь, фонтан — мне сразу стало легче. Позже, когда зашли они, была огромная лужа, а я уже был шут, лизал свою кровь, предлагал перепуганной собаке, чего-то они бегали с полотенцами, и заботился, чтоб кровь не залила костюм — он у меня единственный — говорил я.

Этот тип говорил — Вы как девчонка.— А ты так можешь, говорил ему я. Кровь всё лилась и лилась. Уже позже появились откуда-то санитары. Перевязали. Сказал что поэт, и вообще вёл себя возбужденно-шутовски. Посадили в машину, увезли, оставил там пиджак /в кармане так и был нож/ и книжку. /Забыл сказать, что говорил ей: Пусть он уйдёт, не то я убью кошку, собаку, тебя, его и себя/. В Склифосовской меня зашили, бросили в псих-отделение. А ведь просил, не везите в псих. Это я из протеста говорю вены вскрыл. Нет — отвезли.

Операция, разговоры, переодевание. положили в коридоре, забрали очки. В отделении не сплю, прихватил оттуда от неё со стола лимон и жму его, сосу всё время.

Утро. Ужасно противно и нечего делать. Вызов к врачу. О вас беспокоятся Ваши друзья. Мы вас выписываем. Получил вещи, оделся, очки получил — вышел — встретил меня грузин-доктор, это Чиковани старался, его приятели-грузины всё для меня сделали, а то бы лежать бы мне там и лежать, Молодой, красивый парень — ничего говорят, только ты говорит сейчас обязательно домой иди, никуда больше — домой.

Вышел я, пошёл по городу. Качаюсь — отвращение ко всему — идти некуда, и не хочется. Вот и бродил. Купил сигареты. Выпил вина в жутком заведении между Цветным и Сретенкой. Зашёл к Наташе Кутузовой — денег взял рубль и выпил ещё два вина. Потом звонил Диме, там был Бах, и они не спали всю ночь и пошли к Чиковани утром. Спасибо им. Звали к себе. Не мог идти, не хотел. С последней отвагой позвонил ей — с ней было плохо — пьёт таблетки. Говорит не могу тебя видеть сейчас. Иди к Диме, я говорил ей многое, потом пошёл всё-таки к Диме, ел и пил глинтвейн. Устал. чуть не падал, приехал Бах. Когда я стал засыпать, он взял машину, и отвёз меня домой. Я лёг и спал, а ночью звонила Добровольская Марина, чтоб я позвонил Слуцкому, и пошёл к нему — что я сегодня, 30-го, и сделал с успехом. Он дал мне два рекомендательных письма. Одно — в журнал «Юность», другое в будущий «День поэзии». От него /о нём как-нибудь особо/ в 5 часов я был у Димы на Лиховом переулке. Меня ждала посылка, которую будто бы принесла какая-то старушка — телятина, творог, мёд, груши, какие-то пирожные, сметана. Мол это принесла старушка /а потом Федя призналась, что Лена/. Долгие разглагольствования на тему, что будет между нами — я виноват сам — мне хотелось этих разговоров. Ели и пили вино. Потом к Кире. У неё меньше часа, и стало жутко и плохо — и я поехал домой. Кира видела. Дима проводил.

Пришёл домой, и тут позвонила она. Тихая. Что-то ест /конечно специально чтобы быть бодрой/. Наверное всё хорошо. Буду читать Джойса и спать. Обещала звонить, и я этим счастлив, счастлив, счастлив. В тот же вечер письмо от жены из сумасшетшего дома. Ужасное письмо, но врачи говорят она здорова.

2 декабря

Вчера смотрели «Бонни и Клайд»¹⁰⁸. В 3 часа были у Димы на Лиховом переулке, и спустившись пошли в ЦСДФ к Феде¹⁰⁹, она нас провела. Чем-то похож фильм и на мою жизнь. С ней почти не слова не сказали друг другу. Кажется, я держал её за руку, или привиделось? Потом пили «шампанское» и «каберне». Ещё была Алла Зайцева. Немного попили — и она мне сказала — я хочу с тобой поговорить — мы пошли в ванную комнату. Разговор. Витя приедет, ты знаешь, я ему звонила, он приедет, и он хочет придти к тебе, и поговорить с тобой. Я: — Я готов с ним поговорить, но не у меня, он не должен знать, что я живу рядом с вами — он сразу всё поймёт. Она: — Я не хочу, чтоб ты с ним разговаривал, он такой, как следователь, он вытянет из тебя, он умеет так задавать вопросы, будто бы невинно. Я: — Если не хочешь, я не буду с ним встречаться. Как хочешь, так и будет. И в разговоре ей было высказано беспокойство, а как же объяснить присутствие при этом Игоря Кваши /мне лично и сейчас кажется, конечно, что он приехал не просто, довёз её домой, слишком она медленно шла, как загипнотизированная, и спина у ней была гипнотическая. Враньё, что он провожал её — враньё/. Но ладно, не буду себя раздражать.

Вчера она сразу после разговора ушла, а я навязался проводить её, посадить в машину. Посадил, пошёл опять к Диме — стало ужасно. Да моё состояние очень плохое. Я без неё не могу, как не вижу её, мне ужасно.

Федя и Алла ушли, а мы с Димой в городе купили 2 б. вина, и поехали ко мне. В 9 часов вечера я ей позвонил, говорил, уговаривал, чтоб сохранить прежние отношения. Она отвечала, что когда видит меня, то видит всю эту кровь, и всегда будет видеть. Что между нами ничего не может быть — я сам всё разрушил, нужно было с самого начала прекратить всё это. Ещё летом. Я не человек страсти. Я хочу жить спокойной жизнью.

И тогда я сказал: Никакой другой человек не стал бы со мной знаться. Обычные женщины мной не интересуются. Что события ночи с 28 на 29 ноября ещё ничто по сравнению с тем, что она вытерпела от меня раньше, но она же терпела, терпела это. И то, что я не был мужчиной, и всё другое. Значит нужно ей это, значит не только спокойная жизнь ей нужна. Кто связался со мной — какая уж тут спокойная жизнь! Не знает она себя — считает одной, а она уже другая. Всё на свете умирает и уходит. Давай подождём, пока любовь отомрёт сама собой. Нельзя рвать живое. Для меня это уж совсем жутко. Что со мной будет. Весь мир для меня сузился в неё, в неё воплотился.

А я добился. После более чем часового разговора она согласилась, чтоб были у нас прежние отношения.

В 11 часов она позвонила, говорит «Ты дома!» Кто-то звонит мне в дверь, я испугалась, думала ты. Я говорю — Давай мы приедем с Димой! «Нет, нет, сейчас ко мне приедут друзья — мальчик и девочка, я позвонила им». Я сказал, что я волнуюсь — позвони, если что. Тут она рассказала эпизод с Галкой Нестеровой, как она ей всё в квартире убрала и осталась ночевать, и было жарко, и открыли балкон, а они боялись, что я влезу на балкон, и та Галка легла к стене. А Лена ей сказала, он не влезет с больной рукой и т.д.

Сегодня она позвонила мне в 12 часов, так себе разговор. Вчера я дошёл до ужаса, распустил себя, так нельзя, надо выиграть, забрать её себе, раз она мне так нужна. И ещё — она говорила мне, если б я не была связана, я бы ушла к тебе и не думала. /Впервые такое говорится ею/. Надо собраться с силами — выиграть. Нужно, что делать.

____

Когда я умру, каждое моё стихотворение приобретёт ещё и добавочный смысл.

____

Мир обезлюдел! Вот в чём дело! Жить не с кем! Все приняли законы и рамки и нормы! И уже стали не людьми, не понимают страстей и движений души.

3 декабря

Вчера 2-го она мне позвонила в 12 часов дня. Разговор мало успешный, мало интересный, чтоб отделаться и всё. Я ей сказал, что буду дома до 14.30, а потом после 16.00 /это уж я ноли употребляю так, чтоб не ошибалась во времени/. Приехал я домой в 16.13. Жду её звонка.

Дима, уходя от меня вечером 1-го декабря, оставил рубль в джойсовском «Улиссе»¹¹⁰. Пошёл я, купил две пачки пельменей и чёрный хлеб — одну пачку съел и лежу. Тошно, противно, обманут — такое чувство. Дай думаю к Наташе пойду. Пойду не пойду — думал-гадал. Встал в 17.00 и пошёл. Без четверти шесть был у неё на работе. Туда же пришёл позже и её муж Володя Алейников с бабушкой /смех и грех/ которая уезжает, и они что-то покупали. Морда у Володи толстая. Я звонил, чтоб куда-то вместе пойти — ан-нет, не получилось всем — Володя с бабушкой ждали.

Наконец Володя не вытерпел — бросил ей в кабинет, где я и она сидели — пальто, и ушёл со старушкой — ибо она города не знает. Ну мы и пошли с Натальей Павловной, купили вина, и стали посещать 1) Зуйкова, 2) Диму Савицкого, 3) Елисеевский магазин, 4) Чиковани Олега, 5) поцеловались на лестнице и поехали ко мне.

Ночь у меня. Хотя и крови у меня так мало, я целую ночь это говорил, но всё мог, делал, и делал хорошо — ушли от меня в 12 часов дня и она была весёлая, болтливая и довольная. Я тоже получил, и мне стало легко. Вот тебе — Елена, получи, на тебе! На!

Давно бы так нужно было. Как не хочу, но теперь об ней тосковать не смогу, не сумею.

С Наташей расстался в метро. Затем у Баха водка и пр. Вечером к Рабину с Льном и Бахом. Бутылка водки. Потом к Зуйкову — пол-бутылки водки.

Сейчас дома — спокоен, но всего мало, и спать с женщинами мало, да и женщины нынче не те. «Я не человек страсти!» — сказала она. Поглядим, кто ты! Жду звонка спокойно, а не дождусь, что ж! Лёгкость, тишина. Могу — хорошо, не могу — тоже хорошо.

Какого-то числа. У соседей по телевизору всё стрельба, всё красные против белых, а белые против красных. Стреляют. Борятся, чтобы бороться, чтобы чем-то заняться, чтобы жить. Пусть ничто не стоит на месте. Ничто и не стоит. революция ради движения жизни.

И что я произвёл с собой ради движения жизни! Произвёл.

____

Я никогда не откажусь играть первую роль, но кажется мне нужно перестроиться. Скорей, скорей жить и меняться. Я всем ещё буду. И увидит она. Впрочем, когда она увидит, мне будет уже всё равно. 2-го ноября, в пол-часа с 16.30 до 17.00 я перестроился весь. Снова началась жизнь. И подумал, как скушно мне с ней было. Всё я — только я и энергия, и выдумка — она же — ничего.

6 декабря

Как провёл эти дни: 4-го хотел есть, пошёл к Зайцевой — покормила. Сидел, говорил, вернулся домой — оделся. Взял керамическую кружку и пошёл к Наташе на день рождения. Пил, потом очнулся утром с ней в постели. /Помню, что хотел уйти вчера, но она не пускала/. А её муж на другой кровати один. Далее с ним за пивом, потом около пяти-шести — мы голые вдвоём, и делали это, а он на соседней кровати спал, храпел. Достоевщина.

Кто-то позвонил. Оказывается пришёл Генрих, а я лежал голый в постели, Генрих удивился, пили водку, потом поехали к Ольге Владимировне все, и пили там. Ночью я взял Наташу, и увёл её к себе домой. Доехали в такси буквально на медяки. Целая ночь с ней и утро. Вышли из дому, я буквально падал в обморок. Зашли на моей же улице к Урьеву, выпили у него чаю. Я поехал на Маяковскую, договорился с Бахом, а она на работу. К Баху опоздал — увидел идёт Сумарокова /Еленина подруга/ в длинном пальто до полу.

Прошлась со мной до Белорусского вокзала. Я говорил нервно и возбуждённо. Потом вернулся к Маяковской, и дошёл к Диме. Его не было, потом к Салнитам, на Гнездниковский. У них увидел Женьку Бачурина. Разговоры обо мне. Поехали к Ольге Владимировне. Там провёл ночь ошалевший Алейников. Он с укорами. Соврал я ему, что ничего не знаю, он пошёл купил водки и вина. Мы ели, и выпили с ним вдвоём бутылку водки. Он опьянел — ругал меня, хотел, чтоб я ехал с ним к нему. Я не хотел, а Бачурин запрещал. Мы в такси завезли его к Наташе на работу, у площади Дзержинского. Он говорил, что если умрёт — я буду виноват. Мы еле от него избавились. Потом мы с Бачуриным пошли к Кабакову. На машине Кабакова и ещё Андриенков с женой и Лена Михайлова поехали в Челюскинское¹¹¹, где Бачурин пел, а я читал «Золотой век» и стихи. Очень хорошо читал. В машине был возбуждён, много говорил. Потом Кабаков всех отвёз, и вот я дома. Я совсем безнравственный человек — была у меня любовь — но как со мной жестоко обошлись — я теперь без любви с пустым сердцем — мне хочется позвонить ей Елене, но уже для того чтоб отомстить чем-то, подчинить её. Мне хочется подчинить её всё же и оттолкнуть, причинить этим боль. Пусть полюбит меня, а я… Но кажется такого никогда не будет. /Свеча догорела. Роман дочитан до конца. В комнате холодно. И на улице уже светлеет/.

Я люблю её, потому что должен любить красивое, самое красивое и изящное. Вы — ядовитый цветок, вот что я скажу, и оттого красивый.

Если б у Вас был хвост, такой нежный красивый хвостик, я бы наматывал его на руку. Хвост, как слабый побег картофеля, синеватый. Вы бы сидели голой, а он бы свисал со стула. Так нельзя, говорил бы я, у нас же гости.

Я ел апельсины, я ел немного жареной рыбы — мои руки пахнут апельсинами и я испытываю жуткое наслаждение от этого и другого.

7 декабря

Сегодня же, просидев весь день голодным, я был в «Юности» с Бахом. Там через Славкина /зав. отделом сатиры и юмора/ и с рекомендацией Слуцкого я попал к Натану Злотникову — зав. отделом поэзии, и он взял у меня стихи, сказал, что будет пробивать и печатать. Дал я ему 10 стихотворений. Он просил принести ещё, чтоб выбрать¹¹².

После этого впервые за день поел в «Лит. газете», и посмотрел там же американский фильм «Эль-Греко»¹¹³, и позвонив Сапгиру был с Бахом у него. Выпили водки с перцем и клюквой заели. На завтра у меня 5 копеек. Утром нужно кого-то вызвонить о деньгах, занять и как-то выкрутиться с квартирой.

Все же мне обидно, что Елена ко мне не придёт, не совершит какого-то безумного поступка. Каждую ночь, возвращаясь домой, я иду тихо, и думаю может сейчас увижу её ожидающую. Но нет. Боже, если б меня любили! Как хочется мне вызывать любовь! А вот оказывается напрасно. Напрасен мой облик, мои стихи, моё тело… всё во мне напрасно. Но теперь уж я рассуждаю отвлечённо, а не так. Я уже успокоился, но разве это хорошо? И я может таким подлецом стану. Думаю что нет, нет, нет! Никогда. Впрочем, довольно дневника. Работать. Писать, писать, работать. Хватит личной жизни, потрясений и больниц. Хватит. Не жалея себя говорю я это, а напротив.

____

В прекрасные переходные дни в России блещет солнце. В открытом чреве шкафа сидят и видны костюмы. Как бы голубая жилка бьётся в эти дни у мира! И ты говоришь себе «Я счастлив!». Хотя ты несчастлив.

10 декабря

Вчера /9-го/ весь день провёл с Генрихом. 1 бутылка водки у него. И я жаловался на Елену, и просил его рассказать обо мне ей. Вечером с ним же в Доме Кино в баре, много пили. Потом встретили Ирму — переводчицу¹¹⁴, и с ней были — грузин Васо, и некая Натали, Наташенька, с вращающимися глазами. Я был мрачен, пил, имел вид, наверное, страдальца. Грузин не мог достать ей свечку над нашим столиком. А она хотела взять себе эту свечку. А я отвернул гайку и снял ей свечку хладнокровно, при всем честном народе. О, она отблагодарила меня взглядом. Вообще оценила, оказала внимание. Потом она ушла. Она знает Любу Горяеву, Ольгу Владимировну и Володю — её сына¹¹⁵. Очень мне понравилась. Потом Генрих купил водки, и мы поехали к Фариде, где сидел Мамлеев. Выпили бутылку, разговоры о Боге. Уехал домой в метро.

Вышел из метро, и что-то как толкнуло. Пошёл на бульвар, там иду, вдруг крик «Дори!», сел на скамейку, она Елена с собакой. Собака подбежала ко мне, а она не идёт. Я встал, и решил уйти. Пошёл, но на повороте аллеи столкнулся с ней. И мы разговаривали. О чём, я не помню. Она даже уходила домой за сигаретами. А я сидел в снегу. Поцеловать себя не позволяла. Но мы явно помирились. А ведь я ей не звонил, и 1-й раз только пришёл на бульвар.

Сегодня она мне звонила уже. Чего-то шепчет приговаривает. Непонятно что. Сегодня день у неё занят. Завтра позвонит.

____

А 9-го я был с Генрихом у девочек, и был Холин. И три девочки — Таня из «Юности» — машинистка, ещё Таня, и Люда, которая напилась. А другую Таню я привёз домой ночью — но остаться она не захотела. Пришлось её провожать среди ночи. Очевидно увидела, что я человек, с которым можно завести отношения надолго, и не хотела с первого раза ложиться в постель. Я к вам завтра приду, и пр. А я специально даже не поцеловал её — и телефон не взял — хотя просила. Волосы у неё с зелёным — красивые волосы. Еле остановили какой-то грузовик, куда я её и посадил.

11 декабря

Объяснение с ней, долгое по телефону. Ты спал с женой Алейникова? Говорю — не спал. Она хотела бы верно, чтоб я погиб. А я не погиб, а стал спать с другими. Она хорошо поработала в ту ночь, вместе с кровью из меня вытекло и нечто такое неповторимое, флюид такой любви! Я, пожалуй, и сейчас люблю её — но уж такого нет — кроме неё есть и другое для меня в мире — дела, стихи, разговоры — а тогда не было. Она не видит, не умеет видеть любовь. Убила сама во мне в ту ночь.

А теперь жалко стало — «Мне бы жить в прошлом веке» — говорит. Видеть страсть нужно. До умопомрачения ценимая — где ты моя страсть! Раньше.

Нет в ней благодарности. Виновата. Не увидела, не смогла. Можно ли восстановить тот накал. Вряд ли. Я же человек, надо было в той любви купаться. Не совпало, у неё такого накала не было. Может был интерес, ещё что-то. И вот её небольшая обидела мою огромную.

Теперь ей жалко, что я сплю с другими. Уязвлённое самолюбие. Как же! — так меня любил — и вдруг! А ты с мужем спала, пока я тебя любил!

12 декабря

Все стихи, стихи. Вечером в кафе «Синяя птица»¹¹⁶ и у Димы позже.

13 декабря

Я учусь жить у своих стихов.

Она у меня с часу дня до почти 6 часов. Примирение, любовь.— А ты всё-таки победил меня! Поцелуи. И я понял, что забыть это создание не могу. Вечером день рождения поэта Льна. Пил умеренно. «Вся Москва».

14 декабря

Спор без меня — Тот, кто отвергает меня — отвергает очевидное. Вчерашний спор до драки между Бахом с одной стороны, и Сергиенко и Пахомовым — с другой. Выдвигались Кублановский и Величанский в противовес мне. «Лимонов — поэт для архитекторов и скульпторов! Лимонова — такого поэта нет — его придумал Бачурин!»

Ох — мелкая сошка, как разволновались! Удивительна скрытая злость в них. Чего ж я им сделал — к Сергиенко всегда относился хорошо — чего ж он вечно ко мне лип. «Пусть Величанский отобрал у меня жену — но всё равно он прекрасный поэт, не то что всякие Лимоновы!» Вот как! Оказывается, эту мелочь надо унижать и тогда она будет к тебе хороша, подобострастна. Никогда не стоять с ними на равной ноге.

____

Простое сочинение стихов сейчас никого не спасает. Невозможно. Нужна выдумка, необычность, фантазия.

____

Сволочи бесталанные. Любому дураку видно насколько Бах и я талантливее их всех! Мы говорим, нас интересует, мы живые, а они — дохлые. Мёртвые души!

Ну что ж! Даже за счёт Бачурина и за счёт распространения, я всё равно самый читаемый поэт. «Он себе капитал стихами составил». Идиоты! Мне всегда хочется есть. Часто по пол-месяца у меня в кармане денег только на проезд от одного приятеля к другому.

Мало того, я буду продолжать и расширять рекламу себя как личности и своих стихов. Бедные глупые дети — они считают, что можно научиться писать стихи лучше всех. Можно писать прекрасные стихи, да, но не быть при этом поэтом. Поэт — это иное, для этого жизнь нужна какая! А что может быть написано стихотворение глубже, интереснее моего я не спорю. Но всех пересиливаю я — человек-поэт.

15 декабря

Вчера ночью пришёл и писал пьяный бред косым почерком. Советские сутки равны 24 евреям. Вечером было противно, и противен тот человек, который хотел от Кати, ей 21 год, а ему 40 лет; и всё это есть паскудство, и в мире оно процветает, а что делать, и в долине цветов отборная гадость, а цветов не видать, отборная только гадость. Миленький мой, ты помешался на этом…

Вчера она ко мне, потом мы к Диме — у него 3 бутылки вина разогретые, а потом к Кате Московской. Там 40-летний архитектор чего-то поджидал, а потом мальчишка еврейский Сашка Бородулин¹¹⁷. Архитектор в злобе ушёл, сказав, «Надоел мне этот малый!» Действительно этот Сашка вёл себя перед ним, злил его. Потом повёз я их к Свете Пацюковой на день рождения, там вдруг Наташа и Алейников. Ситуация. Елена оживлённо слишком говорила с Катей /телефон Светы я узнавал перед этим от Наташи/. Потом в такси довезли этого еврейского хулигана /2-го Стесина/ до дому, а Катя поехала к Лене — они разговаривали, а мне всё равно, и я молча глядел в окно, руки сунув в рукава пальто. Был мороз, я вышел, стукнув дверцей такси. Ночью почти сумасшествие. Ожидание звонка пополам с дрёмой, опьянением и безумием. Наконец звонок. Я почти спал, и не успел подойти. Тогда пошёл, позвонил сам. Она подошла «Вы не туда попали». «Извините пожалуйста». Опять лёг. Звонок. Разговор с ней.— Где ты был? и прочее. Завтра поедешь со мной в парикмахерскую. А зачем, Бог мой! Зачем всё это. Я…

16 декабря

Мой жестокий друг — так я называю Елену. Мой милый жестокий друг — она всё время занята.

17 декабря

Вчера она о разводе с мужем. О размолвке — утром по телефону. Днём пришла ко мне с шампанским-апельсины.— Я в тебя влюблялась несколько раз! Влюблялась и разлюбляла. Сейчас я влюбилась опять. Но уже по-особому. Мы всё равно будем вместе. Пусть через время. Вот какие она ведёт разговоры. Мы только целуемся, а не спим с того дня 28-го, с той ночи не спим, почему? Не знаю. Да и была у меня всего два раза. «Я думаю о тебе всегда!»

Апельсин с кожей, как у женщины.

____

Опять же вечером в 6 от меня с ней в машине. Катя. Химчистка. Я один у Миши Казанского в мастерской. Продал ему один сборник — 5 рублей, заплатил вечером за квартиру. От 11 до 12 разговор с ней по телефону.

Сегодня встал в 9 часов. Телефонный звонок — Лия ищет Славу Льна.

Готовил еду, ел, стирал, гладил, печатал, выбирал стихи. Жду. Вечером идти к Ольге Владимировне.

«Золотой век», «Русское» — не поэзия от «я». Это поэзия об «он», и больше возможностей. «Лимонов» — символ, этого нужно добиваться.

18 декабря

Вчера с ней у Ольги Владимировны с 7 до 10 часов. Потом мрак и ужас — потому что полупьяный лежал и с 10 до 12 ждал её звонка. Успокаивала позвонив, но я не успокаивался. Снились дамы после спектакля, снилась она. Потом снилась казнь через повешение /почему не дёргался/. Спал плохо. Какой-то портфель с красным соком /клюквенный?/ снился. Повешенного сразу же сняли. В прорези были его глаза. Боли особой в них не было.

20 декабря

Так — мусик. Твоя пифия, пассия, пафия, пуфия не звонит. Спит.

Вот я сижу тут. И пальцем не пошевельну, чтоб деньги заработать. И пальцем! Так и буду сидеть.

____

Ты меня не понимаешь. Ты думаешь я стремлюсь к счастью. Я хочу тебя потерять. Как только я произнёс — всё стало ясно — я хочу её потерять, а не обрести. Потерять. А она идёт ко мне.

И никогда никакие красивые мальчики не испытают моей муки и моего ожидания в мире и за…

____

От меня пахнет молоком. Мне кажется я из музея восковых фигур. Гладить это тело — одно удовольствие. Остановившееся на ней внимание. У неё очень мягкая грудь, почему? Для такой молодой — странно. Чем объяснить. Я пьяный слегка. Выглушил половину бутылки. Сейчас надену иную рубашку. Шелест вечера. Чем порадоваться? Вечер уже над ухом. А ещё ничего не начиналось. У меня не начиналось.

____

Если скажу кому что хочу умереть безвесным — не поверят. А хочу. Хочу умереть до признания. Да и нужно ли оно? Хочу все муки принять, все радости. Пусть окажусь простым.

Ночь, около 12 часов. Пробежать вдоль этой холодной улицы и в конце её там улечься в гроб. И вся жизнь. Пробежка по морозной, не для человека улице — и — гроб, а кто-то говорит…

Приходила. Час у меня. За ней приехала Кира. Потом она вдруг с Кирой ок. в пол-восьмого у Димы — где и я. Ушла с Катей около 10 часов. Надоело «Должна!» «Я должна!»

Оказывается 18-го я послал их на хер — её и Катю — так и сказал — чего я тут с Вами сижу — это на бульваре она, Катя и собака — сказал и убежал, думал, что освободился — пришёл — а она позвонила — свободы не будет — она не даст. Ей обидно, что могу спать с Наташей.

Будучи сегодня /20-го/ у меня — говорила «Мы ехали в такси, и ты меня целовал, и, мол, ласкал и ухо. А я подумала — что он так и других — a мне было вначале так хорошо — a потом противно».

Чего я от неё хочу. Она женщина, молодая женщина. А чего я хочу? Бог его знает, меня. Да и не хочу. А! Откажись сейчас от неё — значит признай несостоятельность свою. В чём? Как мужик? Нет! Как человек. Значит мне — худшее. Я возьму себе лучшее — её. Смотрите — он ест такое. Львиное — значит он лев. Шакал подбирает шакалье. Я и впрямь лев — ибо жру только львиное. Горжусь, что не брал такого.

____

Искусство обезоруживает. Становишься беспомощен — чего хотят с тобой — то и делают. Новый Год скоро — как бы не остаться одному. Скажи Лена ему — мужу, что ты хочешь сидеть дома — что ты хочешь пригласить меня, что я буду приглашён один — что без меня не желаешь — вот это ты была бы женщина, а то что? А ведь он мог бы и согласиться. Точно-точно. Вдруг.

А! Оставим этот предмет. И опять к нему: Связавшись со мной — она обратила свой взгляд конечно и на другую сторону жизни. Зачем, что ей в этой стороне. Притягательно?

Глупые рассуждения. Человек, которому в гроб пора, анализирует слова 21-летней женщины. Глупость!

____

Страшные слова, что в гроб пора. Ничего не пора — стихи, романы, жизнь, пьесы, выигрыш.

21 декабря

Как заполнить эту пустоту и неудовлетворённость? Как? Спать с ней день и ночь — это невозможно. Она — чужая жена.

____

Новый темп жизни — новый метод написания стихов. Развивать в себе чувство необыкновенного. Не копаться в стиле прошлого века и даже начале нынешнего. Создать новый ударный стиль — стиль эмоционально напряжённый. Сейчас у меня очевидно период накопления каких-то новых приёмов, новых ходов в стихе и жизни.

Конец декабря. В комнате светло. Я хочу есть.

Обычный распорядок дня:

Просыпаюсь от похмелья и ужаса.

Встаю около 9.30. Есть нечего, денег нет.

Она звонит после 12 часов, а то и позже. Дальше как бог на душу положит.

Вечером напиваюсь.

____

Все предметы, предметы, и ещё предметы на столе. Слишком много, очень противно. Предметы. предметы.

22 декабря

Мощное произведение искусств не может покоиться на лирике, и на сознании отдельного человека. Мне, чтобы создать нечто мощное и величественное, нужно солгать и стать на позицию человека общественного. У Эрнста Неизвестного — это человек в истории, человек в мире, и человек в природе — победа мощного человека. Эта идея отвлечённая. Но мне придётся примкнуть к большой какой-либо общественной идее, если я хочу влиять на умы и расширить значение меня. Выйти из стиха в роман, и с риском создать картину мира.

23 декабря

Разговор старухи соседки по телефону — Вспомни карандашную фабрику. Какие мы были! Тот умер, тот умер, тот умер, а я живу.— Уже у наших детей всё болит. А была здоровая.— Груди у ней сейчас — прямо до, она лежит и мурчит — парализованная. Дети наняли соседку.— Аппетит-то у ней хороший. Никуда не хочет из своей комнаты.

____

Брусиловский завидует моей биографии в связи с этим — кровью в квартире Елены. Идиот! Моя биография да, да, конечно.

Ночь. Я живу. Я не лежу в могиле. Ночь — я живой, я живой. Стоит себя убедить, что я не живу в могиле, и уже убеждён, что живёшь.

Но не ходим ли мы — ты и я — не ходим ли мы друг к другу. Ты не ходишь ко мне — я не хожу к тебе.

Ночь. Запах газа и шум души. Ночь. Почему я не делаю резких поступков.

24 декабря

В соседней комнате рассуждают о долголетии. Рабочие. Трое. Один 72 года, хочет жить до 95. Выпил, пришёл с работы. Зачем ему дольше жить — ему и так делать нечего. Глупая пустая жизнь.

У меня — у такого напряжённого, и то бывает пустой. Иной раз годами. Была /больше не будет/. Зачем им жить. Зачем их жизнь другим. Дорогу моему духу! Сегодня тот которому 44 /Васильев/ мыл полы и мычал песни. Это его дух таким образом выходит. Есть у него дух — но в зародыше — не развился. Я — «земную жизнь прожив до половины», и моя прекрасная порочная красивая девочка-чужая жена — в океане зимы, бессмысленных людей — в океане простых — не жутких — нет — но недошедших, не совсем людей. /Впрочем может они люди, а я уж и надчеловек, но зачем/.

И я подумав решаю сейчас, что это основное, главное, что больше не будет подобного, что нужно пить, и есть минуты теперяшние. И я подумав решаю, что сейчас всей моей жизни красивейшее происходит.

А бывают тихие прекрасные дни

А бывает — наступает спокойствие…

Конечно — сравнить мою жизнь не с чем. А с людьми рядом живущими не сопоставимо. Да во вселенной, в дыму в тумане, в моей памяти, в общей памяти, сзади, спереди, крутится, вырисовывается, летает комната с тремя рабочими. Они все беспорядочно лениво беседуют вечером в 6 часов. И соседняя комната, где в убогой необходимой обстановке я — а глаза сумасшетшие, обречённые. Зачем кем посажен, за что про что посажен в эту комнату.

Пишу за столом — пиджак — галстук — летаем рядом. Земля — туманы — облака — воспоминания, и рядом юноша с сожжёнными коленками — в саду, нет на кладбище. Вылетают птицы из кустов, а в необходимой обстановке убогой — зачем к чему. У рабочих как призраки — их четыре — нет три — лица — как призраки — лопочу о причёсках — не нравится — кто — что — какие-то причёски. Боже — какой мрак — головы их во мраке, в тине, в водорослях, в дыму — всклокочены.— ничего не понимают — где живут — что хотят — куда едут с землёй и Союзом ССР. Зачем-куда — ничего не понимают — и комната крутится — время назад — вперёд — звон времени — тина времени — дым времени. Не то оно назад, не то вперёд идёт — нет повисло — в повисшем времени и недолгий коридор и лампочка — и всё что построено в 1929 году и до сих пор служит а кому, зачем — бесполезным.

Где результаты их труда — куда делись — были — не были — зачем — гудят их ленивые речи — нет или рассерженные, с треском, с шумом — без ничего — без повода — старятся или идут к ребёнку. Все одинокие — они одинокие — что делать — куда ехать — и я одинокий рядом за стеной — тоже с жужжанием ввинчиваюсь — повис над, сверх, под, в, близ. Когда кончится, где завершится — место стола — место рук — место тела — бумаги — книги — все плюс — все минус — все сверх — все на Отнято — холодно — дёрн — земля — снежная вьюга — вопрос куда — куда-то нибудь — дёрн — холодно — белое, холодное — воздух сжал как имянинника за уши подняли — зайца — козу — я смущён — мой шутошньй костюм — пойду — встану — выйду — задену — отворю. ШИФОНЬЕР — мечту. Там мято. Этот или тот из двух надену. Сиреновые позывы.

Но отделюсь ли сегодня от этой бурой кровли, в ней как в газете — этой трубы — этой комнаты — этой ячейки — гроба — спасительности этой — отделюсь как? Так ли — и вот вывернувши свою горячую руку он делает усилие и с сомнением выглядывает.

Комната продолжает качаться и возникают при ясном свете лампы — при незначительных предметах — только их цвет — при этом возникают другие качающиеся парящие летящие по круг — на месте — просто так — ничего не видя но зная — эффект присутствия — возникали — появились — уже есть — они — оно — одноместное, видовое — только ты — все немы — вне глаз — вне рук и рта — неназываемые — не в первый раз — знакомые.

Мальчик в дебрях женщины — полуплача. Что за дата — что за зима — мальчик форменный — приехавший юг посетивший — голодный при выключенном свете — без ничего — без еды — голодный в двух полутёмных — тёмных — холодных под одеялами и пальто — комнатах. В дебрях пещеры из одеялов — пальто — под гул за стенами — где гудит — что гудит — какая часть? — под этот гул тихой ночью в середине ночи — решился привстал — переполз через её колено — ногу — ляжку — лодыжку — ступню — пальцы и не находя — нашёл — сумел — провалился — исчез — большое — чёрное пустое — невидимое — и умер. Плоть худая зыбкая — стройная — кости — всё заканчивается головой — всё переходит в голову — всё вылетает и путешествует — теперь как в предбаннике — около этого — что-то такое — точно предбанник — точно в парикмахерской — его подталкивают животом — чужие руки — нет. В мамы поступила к нему — поступила. Обслуживают как в парикмахерской — как в бане — почти точно — и холодно — и тоже руки — живот — почти точно — почти определил.— Что там такое так мягко — и мокро и тогда знаем — думал победил — как было слабо робко — думал победил — так вот — вроде победил — и тогда знаем — надо ещё — и надо ещё — счас отдохну по мужски — отдохну так — лежу победитель — думал победил — отдохну и ещё зайду, провалюсь в бездну — нет туда — нет туду да конечно — и так летает — так висит парит стоит — объединяется — смеётся — на что — нет. Скажите ему что это было…

Вот обедать — вот есть — и точно наставница — такая кто точно указывает — кто ведёт помогает — точно такая — она меня ко мне вела тропой — делилась и водила под руку. Город землю и снег — делил — выводил — смешивал — то земля — то снег — в магазине были книги и не было места — книги вывели себя и выводили — а им тишину, а им всё другое. Пока они ему декорация — а будет другое. Ему и ей — они декорация. Семь ли часов бьёт — это рано — а когда позже 40 температура болеет — в последний раз — может умрёт — вот и влез — вот и да — вот и перелез — колено — нога — ступня — мягкая часть — горяча — а надо — в последний раз — смутился нет не смутился — вернулся. Лежит под одеялом кто — что — подруга — спит подруга — тоже эти дела мужеженские — тоже с этими делами после этих дел. Одну ночь лежит — теснятся — а надо — надо ведь — надо и он её покрывает — прекрасное определение — он её покрывает — он её — как животные — очень похоже — запах — сложноинтересно — свойственно — что — кто — покрывает. Подруга покрытая одеялом уже пострадала. Вот ночь и засыпание близкое к нулю.

Зеркало даёт нам тогдашний внешний облик героя и он очень худ. Это следствие. Так вот — обедать — Эй стойте — мы знакомы — одолжите два рубля. Борщ с этим — как его — с чесноком. Эти — как их — клёцки — нет — такие как булочки — не плавают — отдельно на тарелке обжаренные с чесноком. Обедать — ресторан — два хватает рубля — за обед авторучку — а там внизу солдаты офицеры — швейцар — такую могут утащить — а уж был такой — к какому пойдёт — не пойдёт от него — он уж был — так ой уж был — ох в этом плане — в том самом — он был — да такой был. Да такой, такой.

Длись повествование и сумей передать… облик — кустики весной — что и за кладбище и во все стороны дорожки — ручки-ножки кладбища и там-там гуляние — да — да в конце пыльной Пушкинской — как же ещё улицы и сверстники забыты — они что — они сопляки — презрение — и вообще как на крыльях — жесток — всё перешёл — любую границу — самко-владетель — владелец самкой — милый кажется зацепился — покажи мне — покажи — и отошёл — первая зелень — дожди — грусть о том времени когда ничего не будет и её не будет. Хотеть чтоб я и моё — не будет — таковы дожди весной. Особые испарения — особое свойство — покажи мне твой красный большой. И ушла — ну на — на — и вынул — а она стояла опустив губы раздвинув ноги — ёрзая этим и тем и плечом покручивая и пальцем поводя по губам. Видела — видела. И он видел. Когда?

Раньше — другое — другое — иное — она хотела нужно чтоб и вскочила бегала — а потом присела среди могил — он все посмотрел. Белый зад — и толстые трусики на ногах внизу — ещё пальто. Но трогательно — но да — конечно — очень точно — и почему — то — в память прошлого — беззащитно — контраст с травой и новой немного и прошлогодней много — по контрасту с травой. Так вот — так вот — кладбище это место отменно — в конце пыльной — забор — дыра калитки — весенним днём задом на горячую плиту толкая лежит обнимая мальчика не меня — его — другого — лежит обнимая и видит звёзды и ощущает — пожирает.

Он никогда не будет нравственным. У него съедено сердце. Он знает о тех нижних ощущениях очень хорошо. У него съедено сердце — его выели снизу.

И в лёгкой дымке «Гастроном» куда молодая до 30 лет женщина и бледный интеллигентный мальчик зашли за вином. Глядят все — все знают. В этом месте у неё будто застревают их взоры, как бы их руки хватают её там. Он видит — он готов в дымке, в весне, в парах «гастронома» всего лишь защитить её волосы — живот — и даже то что она примет — молодого мальчика бьёт дрожь. Ведь била дрожь между рядами их, которые все знали — и что ж — a в этой прогулке колышутся волосы.

Да я с ней сплю — и всех убью кто подойдёт — Да я сплю с ней — и я не слепой щенок — я отощал, но я зол и крепок. В неё я вливаю свои силы — видите какая она румяная и волосы крепкие, толстые выбиваются из-под платка.

Да-да она и мой собутыльник. А потом она мне даст. Все что угодно, как угодно, где угодно. Она даст мне потом — после этого вина — в парке — нет не хочу в парке — она даст мне сегодня… да где угодно.

Хриплый лай — автобусы, трамвая — лиловый цвет весны, греха. Зелёное пальто — это о ребёнке, он ходил с ней, это о юноше, это о мальчике — неразлучная пара. Нет нет, он не выбрал бы плохую — не выбрал бы — нет, где уж — не выбрал бы… Придёт на работы — даст она ему рубль — дойдёт в кафе с ним — сидит он с важным видом — и под столом — под скатертью — туда руку. Руку туда — между ног её — вот как…

Ночь, разговор: — Что ты делаешь? — Сплю.— Почему? — Потому что ты лишила меня возможности действовать, жить.— Почему? — Я не живу, я жду тебя, твоего звонка, твоего прихода.— Что ты делаешь? — Сплю.

25 декабря

Да кое-что я сейчас выяснил печатая и размышляя в связи с тем, что Виктор сегодня уехал, или уезжает, и мы наверное будем вместе.

Вот она говорит — Я сейчас тебя люблю не так, как любила, я снова влюбилась в тебя. Так вот что я надумал. Она очевидно очень изменяет своему мужу, очень, и я был один из многих. Слишком легко! Я мог это сделать уже 23 июня, когда читал ей поэму в доме Салнитов, я бы мог — только то что я не думал об этом, только это мешало. И вот она продолжала эту канитель^[4] и я был просто очередной — достигнув она успокоилась. И уже через несколько ночей у ней там было сухо, сухо. «Я слабая» — сказала она и заснула. Эх, дурак я, дурак — я-то думал, что меня выделяют. В пол-пятого ночи с Квашой — это недаром. Кваша бабник жуткий. И хоть знакомы они четыре года. Впрочем, я уже это писал.

Теперь у неё быть может ко мне несколько другое отношение. Но что это меняет. Честно говоря, мне хочется, чтоб оставила в покое. Меня с моими стихами. С утром. С печатанием на машинке — с новым годом. Что я — усмиритель кобыл что ли! Мне любовь нужна.

Но в общем-то я, конечно, злюсь, что меня ставят в один ряд с другими. Что меня не предпочли, а использовали.

____

Опереточность — основное, что явно видно в творчестве группы обериутов. То — от чего следовало избавиться они сделали главным. Опереточность, опереточность¹¹⁸.

____

Платонов — отвратителен. Безгеройный мир. «Котлован» — произведение отвратительное. Чудовищное по своей ненужности. Навозное произведение¹¹⁹.

____

Конечно это было для неё одно из приключений. Недаром, когда я не мог и говорил — что же мне делать? — она довольно равнодушно сказала — пойди к врачу. Разве так отнеслась бы любящая женщина. И ещё, и ещё примеры.

Мне совсем не хочется идти к ней сегодня и вообще встречаться с ней — лучше б она оставила меня в покое. Я не хочу с ней спать сейчас, я устал от этих дерганий меня телефонными звонками — разговоров этих с ней по телефону и вообще всего — устал. Может быть я ошибся и эта любовь мне не нужна. /А втайне желаю пойти к ней?/ Нет. Скорее нет. Я готов к тому, чтобы изменить ей хоть сегодня и часто готов к этому, и могу это не моргнув глазом. Никаких обязанностей по отношению к ней я не чувствую. Если я не делаю этого с тех пор, как мы помирились — то только для себя. Из-за обязанностей себя по отношению к себе. Я не сумел простить ей ту ночь. А она не просила прощения. Всё-таки ты победил меня. Да.

Жизненная привязанность ко мне и то, что я её верноподданно люблю /ведь люблю!/ окажет своё воздействие. Чтобы я не говорил — я её буду выдерживать и дальше. Она видит во мне трубадура — в честь дамы — и всё такое, а я хитрый монгол — хитрый варвар, способный просидеть год в кустах — но дождаться и победить. Я преклонения её хочу — вот это задача. Я знаю, я этого внутри себя тайно желаю. Не трубадур я — мне это противно. Я не хочу издали и платонически и жертвуя — я хочу присоединить к тому гарему, который у меня был и есть — к тому необъятному стаду.

А кроме всего прочего, я люблю это глупое порочное создание, его ноги и руки, и даже её некоторое равнодушие.

Душу её сломать — вот задача. И масса собственных страданий — как хорошо.

Ты счастливейший из нас всех — ты любишь и участвуешь в игре, и есть партнёр — и какой! — говорила Кира Сапгир.

____

Я тот человек, в уста которого можно вложить любые стихи, любые слова. Меня можно увидеть Гамлетом и в тому подобных героях. Ко всей их чепухе я подхожу как нельзя более. Для женщины с воображением.

____

В без 20 три выскочил и подъехал к Максимову — поесть. Поел — но их домашняя ругань — ай! Противновато. И дети. Жена-монстр — но домашний. Упаси боже от семейного уюта. Мне приятнее жалеть, что я бросил Анну и наши совместные дни — чем жить с ней. Приятнее жалеть фиалково — когда бензин и весна. Ах как жалеть — просто слёзы лить. Капать слезами, идти по тротуару и плакать. Ах Анна! Ах Анна — стонать. Лелеять в себе свою маленькую подлость. Нет ничего приятнее такого раскаяния.

Сейчас придёт Елена. Зачем придёт. Вроде я её не звал — зачем придёшь, если не звал. Я уже так от неё устал — бог ты мой — на что мне она. Что делать с ней — что, медленно подаваться вперёд?

^[4] Здесь машинопись обрывается. Далее для целостности приводится текст, набранный по рукописному дневнику.

26 декабря

Утро. Ничего мой друг — мы ещё продержимся. В кармане десятка — ветер дует — жизнь хороша. Счас приму ванную. А она — пусть её! Вчера сказала — я хочу жить легко — а ты устраиваешь трагедию. Ходила в шляпе по моей комнате. Вечером вышел с ней — поехал к Зуйкову истинный Володя. Когда я сказал, что нам страшно оставаться самим с собой, и что тут никто не поможет, он закивал головой — уж он-то знает. И знает бессмысленность жизни вообще — будь ты рабочий или поэт.

____

Мне не нужна женщина и жена на вывеску. Я сам у себя достаточная вывеска. Это у Щапова она вывеска — Елена. Ну и Бог с ней. Компенсирует его комплекс неполноценности.

____

Все считают, что большие звери умеют жить одни. Они могут, умеют, но тяжело. Я большой зверь. Я страдаю. А она хочет жить легко. Моя милая, зачем тогда такой объект для лёгкой жизни. Я! Ну и удивила.

____

У меня хорошие падшие волосы. Я падший в своём заключении. От неё я пал до заключения. Жестоко же оставлять меня под Новый год. Жестокость её старинная черта. Старинная.

____

Сейчас я поплясал немного, размахивая незастёгнутыми рукавами белой рубашки. У меня отличное настроение. Утром я мылся под душем. Я печатаю и пишу. Счас я зажгу газ. А то в коридоре ужасный холод. А она — пусть её. А я из-за неё вены перерезал.

Дополнение к поэме «Золотой век»!

Примечание: автор перерезал вены из-за героини.

____

Я буду героем, а не только поэтом. Я буду символом русского человека. Русским и мировым героем. Буду, это точно. Но не потому что я такой сейчас. А по-другому — каким буду.

____

Она конечно не понимает, что это отчаянная борьба за жизнь. Кроме поэта и за жизнь — это редко кому удавалось — почти всегда отказ от жить и уход в творчество — Кьеркегор, Ницше, да кто угодно¹²⁰.

Нельзя. «Знай своё место!» — это не только любовь, но и такая дикая борьба. Я хочу жить, я не могу отказаться. Я хочу и здесь победить. «Знай своё место!» Что ж! Я стану наблюдателем. Стану живым мертвецом. О, сколько сил это мне даст. Я буду неуязвим. Я потеряю остатки плоти. Я и так почти умертвил её творчеством. О, я буду живым мертвецом. О, я буду неуязвим. Могуч, силён. И это ужасно.

____

Когда мне было 17 лет — я написал: «Ты меня никогда не любила — героиня моих поэм». Поэзия сильна. Всё сбывается. Надо знать свой горький путь.

____

Я отношу общество, государство, общественный и государственный строй к числу стихий.

Бесполезно грозить небу кулаком за его гром и молнии. Бесполезно кричать при извержении вулкана. Можно благодарить кого-то, что погода не хуже и пр.

____

Всегда бросалась кровь в голову. И в 17 лет тоже. В любви, к Светке и тогда тоже — плачи стоны в дневнике¹²¹. Изменился я? — Нет. Я не мог идти — ноги заплетались от ужаса, но я всех их победил — т.е. остались они сзади и влачатся, и живут таковски. А я дальше ушёл, стал, вышел, сделался. Сумел. А они всё сзади и сзади — возможно жалеющие. Может нет. Не это суть. Они остались там, а я ушёл выше. Никто не ушёл тоже. Или не ушёл вообще — только я — а они остались. И Елена останется и будет сзади — уйду я.

____

Я растерзанный ребячливый смешной нелепый. Одна нога здесь — другая там, близорукий. В глупых очках, полу-девочка, стареющая девочка, полу-чёрти что конечно. Ещё и шизо — по определению той же Елены.

Мне хочется египетской любви, а она даёт мне советскую. Мало того, даже это — любовь жены советского художника. Не тела жены сов-го художника даже., а представление обо мне она любит, она любит своё представление обо мне. Любит — ах глупости! Она просто должна, по её мнению, иметь ко мне отношение. Она меня не уступит. Но сам я ей не нужен. Если б она любила моё тело!

____

Я вернулся к забытой любви. Я сошёл в лабиринт старых прежних дней. Я блуждаю, какие там запахи. Я вернулся к старой любви. Как в парки Версаля. Откуда я знаю их — откуда знаю — я вернулся, ну что же, они шумят. Бледные доморощенные деревья.

Нет, всё было не так — была священная готика и тяжёлая аллея деревьев и вечер мясогрудых и ногомясых тех людей и тех часов, о готика, тяжёлая готика, о века в образе еврейки. Прекрасная еврейка, несчастливая любовь. Не лебеди у пруда. Не загибание шеи. Но известный монолог и ритм. Но снова и снова всё пышное — увянет горячее. Раньше была её молодость — теперь горячая зрелость пекущаяся, о мир, где эта женщина. Был бы я неспрашивающим, но не могу. Был бы я ловящим её тело — но я не могу. О пепельный лабиринт — пудра и золотые остатки. Она никогда не украшала себя и правильно делала. Только глаза рисовала она — иногда зелёным, иногда синим. Иногда зелёным.

Это подходило под цвет бутылки. Она не любила пить со мной и потому не смогла меня привязать.

Как мы мучались в этих долинах скорби. Прости меня — сколько пепла под ногами! Утопают ноги. Эпоха подсвечников. Ты маленькая дурочка в сравнении с ней. Холодная северная дурочка. Каприза — имя тебе!

О! — она! Это да! А что ты!!

/Всё это как-то оформилось в виде старинного гобелена, но с тяжелостью и со страстями/.

____

Наступает новое время. Время моих внутренних чувств. Новому времени рад я. Новое излечит меня быстро.

А ты отшумев своей юбкой, милой юбкой в стиле рококо, может быть никогда не вернёшься. Или барокко — кто его знает… или может быть барокко — может быть рококо. Мне это всё надоело — я дрожу, я очень дрожу — я поставил всё — ибо очень обидно — нет сил моих, очень обидно — если ты не придёшь — значит моё искусство — бессильно, бессмысленно и не помогает. Да — не помогает.

Я целую ночь не буду спать, напишу огромное количество, количество строчек меня не спасёт — но странное умиротворение.

Дрожь, дрожь. Я не могу. Или всё — поэт — не игрушка. Кончилось. Кончилось, да, да. Я живой человек — мне страшно.

Выгони — выгони — выгони их! А меня призови — прибеги — растрёпанная. Если всего этого нет — значит я ничего не стою.

Или… юбка твоя рококо, в стиле может быть как? Барокко? Что же я не легко умру. Сегодня ты можешь позволить.

____

ТЕЛЕФОН

Счас я открою… Я тебе потом позвоню, а то ко мне пришли. Когда позвонишь? Или завтра. Лучше уже вообще не звони, а то я устал. Мне это на нервы, извини пожалуйста, действует.

____

Она не придёт — она не из тех. Она побоится унижения. А любви у неё нет. Ну ладно, Бог с ней и её простит очевидно!

Чего ты дурак! Брось страдать — всё ведь кончилось ещё в ту ночь, когда твоя кровь заливала её кухню. «Только кухню твою вспоминаю, А больше и ничего. Кровью чавкаю. Наступаю, и в крови по квартире шагаю. Не нужны ей безумства его».

Что ж! Будем ждать событий — если таковые случатся.

____

Я спокоен. Ушёл от тебя поэт — красотка. Я улизнул от нимфы Калипсо¹²². Я сбежал — нимфа допустила ошибку — теперь или нимфе нужно просить меня придти и просить — или нимфа больше не будет владеть поэтом.

Ах что, вы не знаете — у меня есть собственный поэт.

Как прекрасно, что я первый успел, что я сам сказал ей, отказал ей. Это не так больно, не так больно. Проверим теперь её темперамент, проверим.

Она мне сказала бы: «Эй ты, покажи, что ты пишешь в своих тетрадях — эй ты!»

____

Довольно о ней — но спать я сегодня не стану. Хотя и могу — она должна чувствовать — что я обижен ею. Она знает, что я обиделся — я взял билеты в кино «Утраченные грёзы»¹²³ зачем мне кино — и она сказала, что пойдёт в ответ на «пойдёшь ли ты?»

А потом «я себя плохо чувствую потому что сегодня перепила. Но могу пойти, если ты хочешь». Я пошёл с соседом. И вот её звонок. Разговор прервался тем, что «подожди я сейчас открою» — дальше я написал под словом ТЕЛЕФОН всё, что сказал я.

Если у неё ко мне что-то есть, она должна почувствовать справедливость моей обиды и придти. Звонить я ей запретил. И ещё — ведь у неё сегодня уехал муж. Она меня не позвала к себе — я для неё не мужчина, только поэт — ну и прощай, прощай.

У меня нет даже пододеяльника. За четыре месяца я один раз стирал свою бедную простынь. Зато я моюсь каждый день и у меня два одеяла. У меня лицо идиота. Мне хотелось бы сойти с ума — чтобы ни душная зелёная Анна, ни мягкая яичная Елена не трогали больше меня. Вы, вы! Меня затравили Вы! Я больше не могу.

Когда кончится моя погоня за птицами — жуткими порочными голыми птицами, украшенными ничем.

Вот такими или не такими. Когда, когда, когда? Найти женщину любящую, милую, чтоб обожала меня и мне делала что-то. Любила меня и такую бы мне женщину. Но никогда такой не видел. Всё нравились больные, испорченные, ничтожные.

____

Думая о том, что я ей сказал — прихожу к выводу, что поступил правильно. Как и в случае, когда ударил Губанова бутылкой¹²⁴. Так дальше продолжаться не могло, не может, не будет. Я поступил правильно.

____

Ты не любишь меня даже по-своему. И твой облегчённый вариант любви, и того нет. Я пришёл в другом облике. Я, только я был тебе предназначен — но я пришёл в другом облике и ты меня не узнала. Ты сказала — это не тот. Но откуда ты знаешь, каким меня должны были прислать. Они обещали прислать, а ведь каким не сказали. Оставайся со Збарскими. Это тебе нравится.

11 часов. Она не придёт. Тем хуже для неё. У меня есть искусство — надежды, и моя жизнь. И мне не скушно. Если она… Нет, я, пожалуй, не смогу ей отказать. Но уж лучше бы это всё тем и кончилось. Это чудовищно — мог ли я думать, что когда-то буду так писать. Ну бог с ней. Вперёд! Новая жизнь ожидает нас — новые красавицы, новые милые. Наконец она сослужила мне службу — я стал бесстыден и уже не боюсь обнажать перед женщинами свои слабости тела — ну то что я боюсь не выйдет у меня — теперь уж я этого не боюсь. И на том спасибо. Мне кажется, что эта история произошла где-то под южным небом — далеко от меня. Пусть остаётся в старом году эта история. Пусть в старом году…

____

Я в белой рубашке, у меня довольно симпатичное личико. На мне брюки от кофейного костюма, красные носки и мои единственные туфли. Рукава у рубашки расстёгнуты — ворот тоже. И я очень жалею, что она не может, не смогла.

Я не смогу видеть никого, кого посещал с ней или во время своей любви. Они будут мне невыносимы. «Моя любовь» — конечно — только «моя любовь».

Всё моё лицо отбрасывает тени вниз. Тени вниз, вниз, тени с моего лица. Как много теней на моём лице.

____

Ночь, я читаю. Ем что-то холодное. Я попытаюсь поработать. Что ещё может сделать поэт, который не нужен любимой. Старая банальная история. Что-то напоминает. Я поставил чай. На полу стоит открытый чемодан. Из него выглядывает красный свитер. Открытый чемодан — это что-то вспыхнувшее во мне, но вовремя погашенное — не хотел ли я уехать к бедной своей Анне.

Я разглядываю в осколок зеркала своё нелюбимое ею лицо и не могу отогнать мысль, что уже где-то переживал такую же ночь и так же глядел в зеркало.

Шаги внизу на улице и если случаются по лестнице заставляют меня замирать. Но чтоб я очень уж страдал — этого нет. Я думал будет хуже.

____

Не люблю, когда ещё кто-то не спит ночью, кроме меня. Это моя привилегия, которой я давно уже не пользуюсь.

____

Мой друг Вагрич считает, что как художник я ничем не хуже Руссо¹²⁵. Только маслом нужно писать. Предлагал мне ходить по домам и писать портреты на заказ. Может это и идея — пусть фантастическая, но ведь какая у меня фантастическая жизнь. Человек, который живёт на то, что продаёт свои стихи, сам печатая их на машинке. А ведь покупают — ой-ой.

____

Я буду ходить один по всяким ресторанам и шашлычным. Я буду ходить один, пить и есть. В субботу или, нет, в среду я выберу себе ресторан или кафе, где я буду сидеть в субботу или в среду. Я мало буду общаться с людьми — только деловые отношения.

____

Я стою в окне, как покинутая возлюбленная.

Неужели я покинутая возлюбленная, неужели да, или нет, или как?

27 декабря

У тебя нет необходимости быть со мной.

____

Около 10 ч. Она позвонила и положила трубку — очевидно рассчитывая, что я догадавшись позвоню. Мне тяжело, но я сижу и звонить не буду.

____

Я не могу так. Я вижу в твоих отношениях ко мне — презрение.

____

Счастье в том, чтобы жить в своём веке, увидеть в нём всегдашнюю жизнь в её прекрасных всё-таки формах. Да, нужно уметь жить в своём веке. Не восхищаясь прошлым — не возводя его в ранг чего-то прекрасного и невозможного ныне. Я живу в легенде и как мне тяжело от Елены.

____

Всё же я не вынес тоски и позвонил ей. Она спала — она… и разговор с ней долгий о том, что нужно мол порвать отношения. «Ты относишься ко мне с презрением» — сказал я. «Ты поэт, гениальный поэт,— сказала она.— Может поэтому я и была с тобой. Всё было чудно, но так насыщено — я этого никогда не забуду. За это время я прожила с тобой целую жизнь. Я устала от напряжения». Вот как… Обо мне как о мужчине она и не вспоминает.

Если бы я мог исписать всю ту пачку бумаги которая лежит передо мной то и тогда я бы не закончил своей истории. Сейчас я злой но так не было вначале, так не было. А теперь я зол, я взбешён, когда же будет этому всему конец этому обману, лжи этой вековечной лжи.

31 весны

Господи. Да будет ли конец когда этому — приезжанию юношей из провинции в Париж, в Москву да будет ли конец. Пора уже остановить это приезжание, этот бессмысленный порядок вещей. Едут, едут юноши чтобы заполнить каморки подвалы, склизкие вонючие мастерские дворницкие. Селятся там со своими мыслями начинают с обзора города выясняют где что покупают карту. Карта столицы. Великая минута. Вот то что предстоит завоевать. Ездят на возвышенные места взбираются между кустами и видят видят внизу огромный город его бессмысленно расположенные строения. О ужасная минута! О, зачем вы безумцы. Зачем безумцы!

Многие из Вас не выживают. Многие оканчивают свой путь в больнице. Большая половина вас не выдерживает великих целей, оказывается к ним не готова. Эта половина бегает, мечется, голодает и наконец сдаётся. Тогда зверь город открывает для них двери своих учреждений. Даёт им место хорошо оплачиваемых чиновников. Вы — они делаетесь сыты и занимаетесь искусством. Но великое — великое к Вам уже не придёт. Великое любит кровь и муки и осклизлые подвалы. Напрасно обольщается тот кто думает будто что-то изменилось в природе великого. Тот кто ждёт его заведши себе пышные щёки и прислуживая государству.

Остаётся три… сколько? Два совершённых безумца те которые и не погибли под бременем ещё. И сдаваться не желают и заламливают, заламливают за себя цену которую не даст им государство, ту цену которой у него нет. И не в его ведении та цена. Я Из этих двух ли, трёх ли — и я есть. Как же я возмущаюсь. Боже нашлёшь на нас новые сильные великие жестокие народы чтоб они разрушили сей порядок, порядок старый и пусть больше не приезжают в столицы провинциальные юноши, безумные юноши как я… такие… на муки юноши…

Так я говорил сидя на кровати и горячо я говорил, пытался как бы этак повернуть свой случай и понять его в ряду других случаев. Волосы мои длинны и грязны и всё так и должно быть. Это я уже читал много раз: его волосы были длинны и грязны. Лицо его было бледное, худое, добавлю что оно напоминает мне мыло — моё лицо.

Если бы я мог я бы сидел и подробно изучал себя, начал бы например со своих красивых рук которыми я особенно гордился.

1. Мои руки. Они очень красивы, пальцы длинны и тонки. Красивой очень формы ногти. Не ухаживаю за ними никогда а всё же видны белые лунки. Ногти и пальцы не то что у иных людей — не расшлёпаны, не бугристы. Хотя и работал я на разных физических работах — мои ногти всегда были такими и пальцы тоже. Это есть отражение внутреннего. Также мои руки не малы — это мужские руки. Красивы также и запястья рук — вообще вся длина руки плавно изгибается. И где надо, она вздута, где надо, более спущена.

2. На левой руке и на правой в сгибе два стареньких шрама. В 19 лет желал покончить с собой.

3. Фигурка моя небольшая. Росту во мне 174 см стройный я. Ноги не малы и не велики. Ступни средний размер 41. Покрытый вечным тёмным загаром я потускнел. Но тело моё темно и сейчас как впрочем и всегда сохраняется восточная смуглость. Лицо же и руки белые чрезвычайно и впечатление точно у меня всё тело такое. Но это не так всё тело смуглое.

4. Ноги мои смуглы более всего. Они имеют хорошие крепкие икры, на икрах более всего волосков. На всём теле волос мало. На груди они расположены в виде буквы X то есть даже удивительно именно так растут и только так. Порой я из-за своей жизни произвожу впечатление доходного человека. Но нет я ещё здоров. Пьянство порой меня подрывает но я тотчас выправляюсь. И вновь как был.

Ляжки ног у меня не большие. На них развиты сильнее всего те мышцы что обращены в стороны а не внутрь ног. Раньше мне казалось что даже слишком худые ляжки у меня я боялся прозвища какого-нибудь «тонконог» или «кузнечик» или ещё какого-либо. Теперь присмотревшись я убедился хорошо что это не так.

5. Я уже давно не снимал с себя размеров поэтому я не помню какие у меня бёдра и мерять не могу но по-моему 96 см. Это очень даже изящные бёдра — если не меньше даже. Талия та я думаю 76 см. Едва ли больше. И так уже много лет. Из этого я делаю вывод что быть мне молодым ещё довольно долго, очень долго и может быть мне так и остаться в памяти людской человеком вечно молодым, всегда молодым.

6. Мой половой орган когда я измерял в возбуждённом состоянии достигал кажется 18 см. А может быть 16? Но не меньше 16 и не больше 18 см. Впрочем такое измерение не всегда точно и совершенно точно его провести невозможно.

7. Как бывает хочется мне погрузиться в грязь с головой и ещё более и всю жизнь прожить между ног у некоей властелинши. Но и самая грязная грязь для меня — недостаточно грязна потому я не имею возможности сделать своё желание, заветная тяга к грязи могла бы привести меня к спокойствию и собственно «к жизни».

Путь в это опускание лежит через возвращение к народу. Я же пока ещё очень ценю и восхваляю свой собственный героический путь бегство из народа. И народ мне страшен. Но последнее желание уйти к нему — назад. В лоно материнское.

8. Колени у меня острые. Я всегда запоминал что обо мне говорили. Гриша Рудницкий: Я учусь в школе: идём с пляжа.

Многие: «Тебе нужно обратиться к врачу — он посадит тебе коленные чашечки на место». Теперь увидел что не острые такие уж а только немного в необычном месте посажены повёрнуты в стороны от межножья. А у обычных людей они расположены напротив — сходятся к межножью.

9. Глаза у меня маленькие: они очень близорукие говорят так: глаза мама спичкой проколола. Думаю в глазах моих много и хорошего. Они только несколько мутны? Нет, зрачок ясен. Они расплывчатые и зеленоватые будто бы.

10. Ношу я круглые и старые очки.

11. Я ношу на себе зелёный самосшитый плащ из плащ-палатковой материи. Кто его шил — я не знаю а мне его дал Н-ков, которому его тоже кто-то дал. Мне этот плащ нравится ибо он хороший на нём проставлена хорошая подкладка с другого плаща и потому что он практичный.

Так я составил некоторое описание себя. Вообще я полюбил заниматься чепухой и пустяками. Лишь бы не садится за стол который мне бывает ненавистен. Сегодня утром я пошёл в прачечную за давнишним своим бельём. Принёс его и обнаружил что вместо майки выдан мне белый докторский халат. Я очень им забавлялся когда надел. На это ушла часть утра. И отдирал от него крахмал. Делал вид что я доктор. Прохаживался и так и эдак. Потом халат мне надоел и я затолкал его куда-то.

Вот уже дней десять как я выхожу из комнатки только затем чтобы купить еды. Получив от матери 20 рублей денег я воспользовался этим и решил ничего не делать. Ни шить, ни добывать деньги никаким другим путём. Надо сказать что даже такое небольшое «безделье» в некотором роде отражается на мне плохо. Я питаюсь чем придётся всё равно. Пожевал и довольно. А вот писать я почти не могу. Если раньше я исписывал в месяц по сто страниц стандартной бумаги мелко стихами и отрывками (288 × 203 мм) то сейчас я тяну еле-еле даже порой мне кажется что после летнего взлёта у меня ничего не выйдет больше никогда. Тогда я ничего не умел я взялся за дело с безумным желанием стать поэтом, поэтом и настоящим поэтом и я написал сколько полсотни, сто стихотворений которые позже осенью читал здесь в столице и меня принимали. Теперь какое-то забвение…

Боже мой тот вечер у того бородатого художника был чуть ли не один. А я уже думал передо мной начнут открываться двери — а вот нет. И тех поэтов я больше не встречал как и тех девушек. Мне показали кусок иной жизнь и спрятали его. Я проявил всю энергию какая у меня была. Я отдал все силы поиску подходу к этим людям к этому миру таинственному. Когда мне случалось увидеть на улице человека который по виду мог к нему принадлежать я бежал за ним и выслеживал его. Наконец я дозвонился по телефону к одной знакомой мне по провинции девушке поэтессе. Я звонил добивался её всю осень и её почему-то не бывало дома. Но я дозвонился ей и она она должна была открыть мне дверь в тот мир. Эта поэтесса была похожа на мужчину. Я встретился с ней у неё дома сидел в тазу её ребёнок. Она с кем-то разводилась. У неё было много забот и дел но она обещала мне что сводит меня туда где собираются молодые поэты. Как я ликовал как я радовался. Как я чистился гладился готовясь явиться к себе подобным. Встретиться с ними говорить и читать. Читать им свои стихи. Я ничего не знал. Я не знал что делают эти поэты что они пишут. Мне надо было их видеть я хотел с ними договориться о движении о завоевании, о переделе наконец искусства. Возбуждённый, выпив стакан вина в автомате Вино я явился вечером к подъезду Дома Литераторов.

Там было очень оживлённо. Входили и выходили люди — они хлопали огромной сверкающей дверью у них были какие-то права. Я ждал свою избавительницу а её не было. Шёл небольшой ноябрьский снег. Я то заходил между дверями и грелся там то опять пугался может ждёт на улице и выбегал туда. Наконец я замёрз очень сильно и настроение моё ухудшилось немного. И когда она появилась я совсем её не ждал.

Боже боже! Я попал туда и мне это было уже знакомо когда-то по провинциальным подобным студиям молодых поэтов. Уже я это видел. Стихи читали и не лучше. А я уж был взрослый человек. Я есть даже старый человек я сидел а очередь моя читать стихи не подходила. Я заранее знал что они будут поражены. Никак я не мог дождаться своей очереди. И всё таки однажды через два месяца я прочитал стихи и конечно всё были удивлены и кинулись ко мне давать свои телефоны знакомиться. Но чем они могли мне помочь… Да я и не искал у них помощи… Стать моими единомышленниками они не могли ибо были маленькие а я большой.

Они поглядели на меня — послушали, запомнили. С некоторыми из них я поддерживаю отношения и сейчас. Езжу иногда к ним. Они немногие из них шьют у меня брюки или же шьют их друзья. Этим в основном я и живу. Ровно 30–40 руб. в месяц на еду и всё. Так продолжается… Так продолжается. Да. Недавно в начале весны эту лавочку прикрыли и теперь ничего подобного в Доме Литераторов нет.

Некоторые из них помню угощали меня в буфете Дома Литераторов в кафе вернее. Кофе я себе и сам покупал за восемь копеек, а вот на пиво уж у меня денег недоставало. Так что они меня разочаровали. Вот те два поэта — те да! Их стихи мне нравились я находил родственное своему что-то. А эти были слабее меня. С ними мне было неинтересно знакомиться.

1-го весной /продолжаю запись/

Ей ей это начинает доставлять мне удовольствие — запись того что со мной было. Я гляжу посторонними глазами на приключения этого юноши и он волнует меня и понимая что это я — я испытываю большую гордость, хотя всё более дохожу до безразличия дальнейшему своему развитию. И вот уж кажется стою на месте.

Я намеренно веду одинокую жизнь и не завожу таких близких друзей каких мне нужно. Иногда ко мне заходит Н-ков. Мне кажется он печально наблюдает моё существование и в чём-то осуждает меня. Может быть он считает что я недостаточно активен может быть он думает что пойди я в редакции газет и журналов — то меня начнут печатать. Как бы не так. Я ходил. В одном месте женщина сказала мне что эти стихи для дома для семьи. В другом куда меня повёл сам Н-ков мне сказали что это нам не подходит и всего. Они не понимают того что я пытаюсь сделать. Им кажется что я не умею писать стихи. Они не видят что этой намеренной неумелостью я делаю свой стих интересным новым запоминающимся. Да и какие большие пути ужасные пути должны проделать мои стихи в их мозгах во всех этих мозгах чтобы их оценили. Такого длинного пути мои стихи не пройдут.

Пусть меня осуждает Н-ков, у него дела получше он укрепился в одной крупной газете в качестве художника одной из её полос и укрепился прочно. Хоть деньги это небольшие но зато известность. Я его не осуждаю. У всех людей разные пути. Его мечты о новом искусстве о создании картин таких как примитивные плакаты на железнодорожных станциях вроде берегись поезда с раскорякою мужчиной перебегающим пути. Он их не оставил и живя с женой в дешёвой чистенькой комнатке отчасти осуществляет их.

Я же я… в моей комнате вся моя жизнь. И вся моя жизнь в этом доме. Я уже никогда я уже так прочно знаю что никогда не подойду к ней не ухвачу её тела. И я желаю этого больше и больше. И могу это меньше и меньше. Нынешней весной она сделалась ещё красивее и грязнее. И я знаю даже что это от неё идёт такой отвратительный запах а не от собаки как мне раньше думалось. Собственно я уже не гляжу на её лицо от неё ко мне не тянутся взгляды — она уже привыкла за больше чем полгода к квартиранту. Она не очень стесняется и выходит на кухню часто в рубашке. А однажды утром обычно я встаю поздно я вышел когда и они и увидел её только в трусах и со спины. Я прошёл мимо поспешно в кухню. Трусы были старые и слегка висели на ней. Очевидно материны так всегда у бедных что носит мать то потом носят дочери. Могу сказать с болью что я уже не допускаю мысли связаться как то с нею. Мать за ней не смотрит совсем и столько бывало случаев. Когда их нет и кто на работе, кто в школе я устав писать безумствую чрезвычайно сильно. Почти каждый день меня одолевают картинки страсти. Я представляю себе уже не только её а уж и таких… таких что и вовсе стыдно. Я пользуюсь мерами предосторожности. Я боюсь насмешек и потому закрываюсь на ключ завешиваю замочную скважину опускаю шторы и только тогда принимаюсь терзать себя. Я долго противлюсь этому но мне бывает даже нечем дышать я чувствую себя гадким никчёмным враждебным всему свету но я это делаю я вынимаю свой половой член который уже вздут и ждёт и закрываю глаза: потом лёжа на спине я совершаю это… и дальше вытираюсь приготовленным полотенцем. Что мне мир, что мне люди живущие с жёнами, что мне свет, квартиры чистота, я один против всех. Да! Да! Да! Да! Я грязный. Я отвратительный. Я немощный. Но что мне делать, что мне делать?!

Ну и ладно! Ну и буду! Ну и ладно! Так говорю я себе кто-то же должен быть грязным немощным кто-то же должен пропадать. Вот пусть это буду я, пусть я буду пропадать. И грязный и немощный тоже буду я и такой стыдный.

А вы-то что делаете. Вы — разве это менее стыдно. Разве не противно не противно им женщинам когда их касаются всё разные и другие мужчины, и другие руками очень неприятно когда проводят ладонями по телу.

Да! Конечно я неестественно поступаю. Да да я поступаю я думаю я прихожу к выводу… Меня странно возбуждает некая картинка которую я себе создаю. Когда я её создаю в те дни когда она приходит мне внутрь я совершенно истощаюсь и после каждого извержения семени мой половой орган опять и опять возникает и желает сделать снова извержение и повторить это освобождающее чувство. Речь идёт об очень грязной сценке которую я себе придумал относительно её. О такой грязной сценке что её пришли сюда залезли трое мужиков один постарше и здоровый пришли и её схватили раздели и по очереди её изнасиловали. Она лежит и я тщательно вижу как она лежит как её ноги лежат почти валяются как они дёргаются во время этого когда у неё это совершается. Она то плачет то видно как один слез и отошёл и видна она не такая уж и измученная и как бы к этому предназначенная вся вымазанная меж ног семенем ихним. И двое сидят голые а третий на ней… в и у них у трёх такие большие половые органы что всё у ней как бы трещит. И они это несколько раз всё повторяют. И её ноги много раз так дёргаются. Вот эту страшную можно сказать сценку я придумал для себя.

И так я увлёкся той лежащей что забыл что это образ и такой поруганной молодой девушке я отдал склонность свою половую.

Господи, зачем я в мире — неужели чтобы осквернять эту чужую бедную комнату. Ну конечно она поживёт и будет жить с мужчинами всякими способами. Но это будет естественным. Она ведь не знает что я часто с ней живу. И у неё далее будет муж… а далее она будет стара. А может и муж и никто и никто никогда не сделает ей так как они в моей картинке. Так много очень много раз не истечёт она своим женским соком и так много раз кряду не дёрнется как в моей представительной картинке, А?

Позже когда я подымаю голову от этого сна и дурмана я испытываю много стыда и думаю даже почему государство так плохо следит за своими сумасшетшими. Почему оно их не опекает и не лечит. Нас много попробуй уследи за всеми. А что делают другие в своих домах. Но чем дальше отходит происшествие тем оно менее стыдно. И уж съев либо кильки либо жареной колбасы даже либо ещё чего несложного что под рукой от прошлой еды я начинаю даже писать свежие какие-то стихи о чистой природе о человеке на этой природе стоящем о его судьбе этого человека, о мимолётном наслаждении едой на воздухе. О, что за чистые действительно и неплохие стихотворения пишу я. И никто, решительно никто не знает что происходило после вот этого стихотворения и перед написанием этого.

3-го весна

Я сделал несколько шагов по пути своего собственного осуждения понимания. Раньше эту область я обходил молчанием для себя. Пытался ли я приостановить это? Да пытался. Ровно три года у меня была жена. И уже год как её у меня нет. Это была единственная женщина. Она взяла меня к себе молодым, и я уже занимался тогда «этим», хотя ещё и не занимался искусством. Впрочем поэтом я был всегда. Три месяца ей понадобилось чтобы я преодолел себя свою суть свой ужас свой крик и как-то уже обезумев от всего толкнулся в неё своим половым членом…

Всё что я пишу мерзость и бесстыдство. Мерзость а я ведь поэт. Мне нельзя бы об этом писать. Мне бы стараться быть выглядеть чистым лучезарным мучеником но я не могу. Я не могу. Мне хочется чтобы знали знали эту историю об этом приезде в столицу и зачем только он произошёл, об этом человеке-поэте обо мне который вот живёт и это так страшно так бедственно так уродливо.

Уже во время перед тем перед женой только гуляя с ней я сказал себе что не могу быть ужасным таким и воздерживался от «этого» и ещё живя с ней я тоже не делал этого ведь я был с ней и я знал женщину и я был успешен в этом деле и я этим горжусь и мне это нравилось. Потом потом я стал писать я пытался робко потом глубже. Жена лишняя здесь была. И я остался один с «этим» способом удовлетворения себя. Нет! Бывало что и по полгода я не делал ничего плохого я расцветал и был прекрасен и ходил чист весел самонадеян упорен сочинял талантливые живые человеческие строки. Но я падал в пропасть после этого и тогда я жил бледным однако нет никогда не было так как здесь и сейчас…

Но теперь если кто коснётся моего тела — да ещё если ладонью — я же так вздрагиваю я же так боюсь… мне так неприятно.

3-го весна вечером

Вчера папан напился так сильно что упал в коридоре и полз в свою комнату. Когда происходит такое я сижу весь сжавшись и жду я боюсь тягостных разговоров. Мне трудно выглядеть нормальным человеком. Они его все ругали старшая его обругала матом. И Лена тоже что-то кричала визгливым голосом. Я принял её голос совсем спокойно. Я занимался тем, что рисовал картинку на смерть своего друга Проуторова. Он умер в моём родном городе очень внезапно от сердца. Я нарисовал его розовым человеком в подземном чёрном фоне и окружил его пунктиром. Это значит, что он мёртвый, и такую же рядом с ним нарисовал козу только она была жёлтая. Оба они были в подземном мире. Коза жёлтая потому что не подобает ей быть как мёртвому человеку розовой. Вверху на чёрном фоне подземного мира я вышил «Умер мой друг» — белой ниткой большими стёжками. Так я ознаменовал его смерть. А он в школе сидел со мной рядом.

Я думал о смерти довольно долго. Даже может до самого утра сегодняшнего дня. Но смерть была мне почти ничто я давно её рассматривал как часть своей задачи. Гораздо более серьёзна была мне жизнь. Что было делать с ней. Я жил тут и уж почти избавился от лишних тех запросов которые у меня были. Я уже стал как те о ком я знал из книг — как все эти несчастные мертвецы которым я хочу подражать которым я следую. Да я приближаюсь к ним и потому что мне уже надоела моя работа на это бессмертие которое не стоит не стоит. Право не стоит. Но я также как они делаю пишу и хотя гораздо менее прежнего но вот когда оглянусь на написанное то вижу что имею путь что развитие происходит разных тем и одной главной. Ах всем верно идёт творчество и верно но плохо идёт жизнь.

Да нет же! Я ничего не желаю. Ничего не желаю из материального. Даже злее того… я просто не хочу даже есть! Я не хочу есть! Не хочу! Не буду есть! Да но мне этого никто и не предлагает. Соотношение нормального и ненормального и создаёт «продажных» и «честных» художников. Конечно нормальным является заботиться о своей жизни, делать её сытой и удобной. Презрение к своей жизни во имя каких угодно принципов есть ненормальность. Нет ничего более сумасшетшего нежели заполнять бумагу фразами и отдельными словами не надеясь этим повлиять на жизнь свою. Или же имея мало надежды.

Да да дорогой — сознайся сам себе что ты сумасшетший. Ты тайком приехал с большим чемоданом ты не имеешь никакого права жить здесь и поэтому скрываешься от милиции. А на что ты живёшь на свои брюки которые ты шьёшь и на нищенство даже а как ты живёшь да кто ж это разумный согласится так мерзко так ужасающе бедно жить жрать дерьмо всякое холодное по 42 копейки, которое берут кошкам. Ешь ты. И стоишь в очереди вместе с дряхлыми старухами. Но у них никого нет и они вынуждены это есть а ты здоровый и молодой мог бы. И талант талант у тебя есть этого никто не отрицал никогда. Степень его отрицают. Но наличие таланта все говорят Да. Нет нет мне уже нет выхода и не было его и не будет. Лишь что-то чудесное может меня вытащить из моего положения. Только чудесное.

4-го. Утро

Первое — холод. Второе — пустота желудка. Утро. Уже кухня когда стих шум и все ушли по работам. Времени десятый час по этому времени ещё чуть темно. Пол-котлеты и пол-две картошки — всё что осталось. И на дне в баночке — одна ложка соуса — от прежних дней — от хороших дней. Съел — и кипяток в чайнике и завариваю от стакана не отнимая. Чёрный налёт на стенках и на дне чаинки от старых чаёв. Цвет слегка мутный. Пью. Вышел в наряде — одни трусы и грязная майка. Голова тож Хорошего мало. Голова тоже грязна отмыть её можно но это много возни. И уплываю поковыряв в голове — оставив кухню на съедение одиночеству. В ногтях остались кусочки желтоватые из головы.

Одной рукой на другой руке их — эти куски жирные выковыриваю. Пальцы блестят. Стакан с кипятком добавил и унёс с собой. Работать начнём и будем сейчас. И надеваю чтоб не потерять тепло одно грязное за другим на себя — рубашку которая своей клеточкой и расцветками придаёт лицу жуткий вид — похоронно-серый и без того серому лицу. За рубашкой — белый — жёлтый свитер с вырезом вокруг горла. Он чёрный от ношения. А брюки надеваю синие толстые из офицерского отцовского наследства пошил — пахнут мочою усиленно. Надеваю эти брюки — и завершаю пиджаком что чёрен внутри и снаружи и вся подкладка продрана и большая часть пиджака блестит-блестит — чёрное солнце. Прибавляю пары носок, две и туфли сняв с батареи отопления их тёплые — сверху. Так я приготовился не терять тепло и теперь вливаю в себя чай. Это очень хорошо действует и если несколько раз прибавлять к кипятку по кусочку хлеба посыпанного солью то можно длинное время проработать не вызывая желудочного шума или почти его не замечая. Так я готовлюсь к работе и так я ем.

2. Недавно после долгого затишья меня вновь посетили некоторые идеи оживления моей жизни. Бывало всё, махну рукой и скажу себе. Нет, не буду предпринимать какие-либо усилья. Нет, ничего не буду менять. Как живу, так буду жить, как одет в грязное и старое — так и останусь одет в грязное. Пусть воняет, пусть противно. Но ненадолго этот процесс и вновь оживляюсь, и выдумываю что-то — это сейчас необходимо осуществить. Да я завтра же отправлюсь в магазин и куплю себе наилучшей толстой материи и пошью из неё себе пиджак. Но купить его я не могу — мне это не по средствам. Слишком дорого потребуется рублей 50. Да и будет он плох по формам своим не будет как должно прилегать к телу. Лучший выход конечно же подыскать материю и сшить как самому нравится… Но если надоест сшитый — его можно будет продать и взять за него 50 рублей рублей, а там ещё один — и тоже 50 — ого уже сто рублей. Так можно выработать технологию подробную и будут пиджаки 3–4 в месяц и прекрасная жизнь — хорошо приятно, немного работать.

3. Всякие способы обогащения не давали ему покоя. Ну что я живу так нелегко так питаюсь плохо, а главное лишён я радостного чувства духа какой бывает если сегодня же можно поехать например на юг к морю. Ах, думал он — придумывал что-то, но назавтра а то и к вечеру забывал о придуманном способе и вообще о своём желании любой ценой разбогатеть «любой ценой».

10 (2-го месяца весны)

Я всё думал о Наполеоне и желал им быть. Почему? Чтоб меня все так любили как его. И то что он маленький человечек в стоптанных сапогах и кем стал — это заслонило в глазах всё другое — и то сколько погибло из-за него и всё прочее. Нет — главное — мысль «и я бы мог! И может есть ещё шанс. А если и нет то может он один из всех отыгрался. И ещё в тот период. Короли! Аристократы! Рождение! А он! Он отвечал духу рождавшейся в Европе теперешней жизни. Он был героем для разночинцев и я из них же. Так склониться перед ним и пред собою зажалеть и грустно было ему сидеть на о. Св. Елены и гордо.

Да да я бросил свою среду ту к которой меня предназначило рождение ту низкую жуткую среду. За что за что меня предназначило так. И тем более моя заслуга что я выбрался из неё и попал в более высокую в среду провинциальной богемы. Да я горжусь я сумел. А когда стало нужно и необходимо для таланта уйти и оттуда я не пожалел себя-человека не пожалел связей с друзьями и ушёл ушёл сюда вполз в эту каморку и я тут и мне нужно быть тут. Я… иногда моя пещера прекрасна… сквозит лёгкой дымок. Это пришёл Н-…ков. Он сидит на грязном пуфике у батареи и пускает этот дымок из трубки. Я ему что-либо читаю а он благодарный слушатель. Он качает головой и восторженно смотрит на меня. Когда-то я подступал к творчеству робко я боялся быть создателем произведения. Это прошло — теперь я пишу реже но сильнее намного и я уже чувствую что достоин чтоб люди смотрели удивлялись — откуда это у него… Иногда моя пещера прекрасна. Мы смеёмся и шутим и радуемся что живём тут в столице и хотя он уже не говорит о покорении её, о перевороте в искусстве, ну что ж всё равно — он мой добрый товарищ — два года мы там строили планы и мечтали об этом городе. И как-никак всё совершилось мы здесь и он и я. Каким способом неважно — и он пришёл ко мне в гости. Мы пьём вино и чай. Да верно сейчас и невозможно единение в какое-то одно направление или школу. Сейчас может быть время когда создают искусство несколько больших индивидуальностей.

Он уходит — становится грустно. Деньги от матери кончились теперь придётся опять шить. Жаль что я не использовал время и почти ничего не написал. Жаль.

С утра завтра буду шить и кроить. Заказ лежит уже пол-месяца.

20 весна

Сегодня опять. День начинался у меня поздно. Я только на чуть мгновения поднялся головой с подушки и немного застыл прислушиваясь потому что они уходили и бранились. Я послушал потому что притуплённый страх во мне бился и я думал не милиция ли и не пришли ли это ко мне отнять у меня мои рукописи. Но нервная сила сказала нет и я опять стал спать. Когда я проснулся то было вовсе тихо. И даже свою жену я вспомнил которая у меня была и без злости и безо всякого другого чувства а только вспомнил как часть жизни моей которая была. Я вспомнил как мы прожили первый год и как мы сцеплялись с нею где угодно и даже в её магазине за шкафами с книгами. Я проснулся с тяжёлым чувством порочности от которого теперь не могу убежать. Всё равно мне, что ж думал я всё равно мне, я и так отвратителен никогда никогда я не был достоин молодых юных девушек никогда не имел права валить их на спину — быть смелым и снимать с них бельё. Никогда. Я вспомнил то что я читал о королях о их разврате. Но как, каков этот разврат, что же они делали. Я проделал со своей женой всё что мы могли. Мне сразу и не нравилось лежать на ней сверху и дела…

Нет нет — так писать нельзя. Чрезмерно быстро. И нет стиля дневникового. Он не выдержан должным образом. Мало эмоций.

23 августа

Я не хочу быть простым человеком.

Начиная с этих больших идиотических листов. Там всё может и расплодится — может и пойдёт дальше. Конечно, я мог бы написать и хорошее предисловие к своему роману — но вот сам роман — это невероятно трудно и всё же попробуем, ринемся в пучину длинных буквенных слов.

____

Жаркое отвратительное солнце заливает Землю. Она тихо поворачивается, шершавая, своими домами и деревушками, городами и лесами (перечислений хватит). И на ней привязанные к ней — глупые — умные образованные — невежды, грубияны, скупцы и бессеребренники, все бегают и будто бы устраивают дела. Одни только пищу. Другие пищу и женщин и одежду. Третьи добывают одну славу. Или ещё и славу. И к этим третьим безусловно относится и автор сейчас написываемого произведения. Мысли его подобны всем извесным морским волнам, когда они хлюпают о берег то с большим, то с меньшим шумом. То огромные, то совсем едва слышимые и видимые. Но никогда не затихает работа волн, и точно также, всегда омывается мозг. Чувствование и ощущение жизни волнами мыслей.

Кто я? В прежние времена для этого обращались к высокому ночному небу. Спрашивали у безответных звёзд и оставались без ответа. Кто поэнергичней — прыгал-бегал в городах а кто попроще, да поленивее продолжал выходить на одну и ту же терассу, в одно и то же поле, опушку чёрного леса или какое-либо другое место. Возвышенное, или же нет, скорее и удобнее — возвышенное.

Так кто я? Опять же, переспрашивали у неба и звёзд — но молчали те. Можно было залезть в старые-новые книги и спросить у них. Кое-что, кое о ком из людей ранее бывших на земле книги знали. Но о данном субъекте — Петрове, Чехове, Достоевском книги знать ничего не знали, и там таковых не упоминалось. Добросовестных людей очень мало, и с выяснением себя многие почти всё тут же и кончали. Их занимали дела, такие маленькие и естественные, они тут же, на ходу присоединялись к любой общественной группе и профессии и добровольно тонули в интересах этих групп людей.

Вот так скушно об этом писать. Сократим: некоторые все же занимались выяснением, и немногим кое-что удалось Можно я буду утверждать, что многие книги это всё процесс выяснения себя? Я буду так утверждать.

Ну-с продолжим. Что же прежде всего мы должны.

Я должен — то есть ты должен:

о себе узнать. (Ты помнишь свои двигательные, только двигательные повести, которые ты писал. Случайности там было мало, всегда было известно, что за переставлением левой ноги будет переставлена правая, вернее согнуто колено и т.д. Можно было произвольно остановиться здесь и тогда человек стоял как сумасшетший — как называется этот вид? — стоял широко растянув ноги — можно было позабавиться и отставить.)

— Скажи-ка ты себе, кстати, автор имеет ли для тебя значение, что ты живёшь в России?

— Ну непременно, непременно имеет.

— Русский язык великий?

— Не более чем всякий другой.

— На нём говорят многие.

— Ну и пусть. Ну и да — это прекрасно. Я рад. А вообщем, мне всё равно.

— И ты ничем не возмущён?

— Я? Возмущён? А чём?

— О господи — ну конечно строем, государственным строем.

— Если бы я видел воочию другой — я бы мог сравнить, а так — откуда я знаю.

— Не мудрствуй лукаво. Тебе же многое мешает.

— Действительно мешает, но от этого не избавишься. Да и не нужно. Я не настолько глуп, чтобы желать это для себя.

— Чего ты хочешь? Пчёл, бабочек, цветов, денег, усадьбы, замка?

— Нет.

— А чего же?

— Чего? Вот я и хочу увидеть — чего.

____

Так вот шершавая поверхность земли, продирая в воздухе борозды своими торчащими лесами, башнями, столбами, горами, натирая водух песком, водой и масля его человеческим лицами повернулась ещё.

Я в это время лежал, и мне было далеко до сарказма и церемоний. Я совершал ритуал понятный или не понятный, во всяком случае я не старался его постичь. Я оставлял его, совершал его, был единственный владелец и участник.

Всё очень просто, на тахту, диван или что это у меня, я так и не знаю, просто пружинный матрац на основании, я к нему прислонял зеркало — то есть дверцу от шифоньера с мутным жутким зеркалом, я её нашёл внизу в подъезде, в поисках досок, прислонённая к стене. Ну вот: прислонил зеркало и стал глядеть: был хорош и пожалуй юн, довольно тонок, тёмный, полоска от плавательных трусиков.

Лежал, томился, переворачивался. Кончалось лето, уже с утра была жара. Любимая возлюбленная, обожаемая спасительница долго вдалбливаемая себе в голову, в чувства, в ноги, руки и другое, в живот, во всю мякоть — её не было — любовницы, девочки, убежища, да ах — всего на свете. Она ожидалась приехать.

Я игрался с зеркалом, томно игрался. Оно длинное и широкое — чего хочешь увидишь, вот весь на боку, в паху тёмненькое, изящно спадают ноги, в месте талии тонко — грудь. Гладкое тело? Гладкое.

Неспокойно плечи, руки запрокидываешься, ёрзаешь о простынь тем, чем любят, этим им, то что совсем не стыдно. Так вот им картины внутреннего! Воспоминание лежащей на спине проделывают, измучивают. И такое ленивое томное утро А впрочем, говорить не с кем, читать не стану, так продолжается.

____

Но встаёшь. Что же мы имеем? Прежде всего очень душно. Затем комната жёлтая и маленькая, метров десять, масляной жёлтой краской, чёрная бурка часть бурки генерала Савицкого над постелью, кое-где зашитая от следов сабель¹²⁶. Чего она не видела. Последний год под ней поцелуи, взлетающие лёгкие ноги моей возлюбленной, стоны и шопот. (Вообщем так как я все равно умру, то мне не стыдно.)

Так вот, выхожу я в коридор, условия жизни, взгляну на часы — стоят. По телефону пол-девятого (о невыносимая современность), на верёвке висит в кухне рубашка цейлонская, я её снимаю¹²⁷. Высохла и пересохла. Белая. Куплена когда-то за 5 р. в комиссионном магазине по совету друга, большого знатока одежды какой надо. Снимаю и несу в комнату (опять путь), слегка шлёпая плетёными резиновыми вьетнамками¹²⁸. Иду в ванну умываться и вижу что плавают в тазу две рубашки, их нужно выстирать, что сейчас же и делаю по привычке, что-нибудь механическое, пусть откроются глаза. Опять идёт он на кухню, вешает рубашки. Описывать всё это очень скушно — я бы отделался как-то так и вскользь «бытовые работы», мол — но нельзя — это имеет значение. Отнёс, повесил на верёвку, вернулся в ванную и умылся, но холодной водой, взглянул в зеркало — лицо неприятно неумытое, а волосы чешутся.

И тут увидел с радостью что ранка с левой стороны носа зажила, там на изгибе, во впадине, где место растяжения, а ты уж что-то подумал бог знает что о невероятной болезни (а он уж подумал) (а я уж подумал).

Умылся, мыло подарила Назарова, большая и крупная Назарова¹²⁹, большое и крупное, очень душистое мыло принесла в серебряной бумаге, чтоб не потеряло запах. За что принесла мыло? За то что я ей поставил заплатки на старые джинсы и их ещё подшил, зашил, убавил и я ещё за них получил тогда 3 бутылки Алиготэ больших, и мы это всё выпили не у меня, а в другом месте — там где я шил — у Феди (у Нади)¹³⁰. Я значит был, она — Назарова, и она — Федя (Надя). Потом ещё кто-то пришёл, что-то принёс и пили, а я надел рубашку в полоску и очень хвалился собой. Но остановимся.

Умылся и пошёл в комнату вытираясь полотенцем, которое подарила масенька любимая. Такое полосатое полотенце из Голландии. Очень много предметов, грустно, но что делать — куда от них деться. Людей ведь не было — сосед один уходит на работу рано на завод, а другие — супруги-пенсионеры живут с мая по октябрь на даче. Так что людей не было. Люди (сосед Толя, 45 лет) появляются только в пятом часу¹³¹. Были только предметы и воспоминания. Вот и приходится их называть. Но оправдавшись последуем дальше.

Выключил я горелку в ванной или нет?¹³² Но вернувшись выключил. Вспомнил разговор о преимуществах жизни одинокого человека — вспомнил и тут же забыл, в чём преимущества, никто не мешает предаваться чему? — самому себе. Ах разве я одинокий — втайне я только мечтал быть одиноким, но удавалось ли. Ведь вот любимая, возлюбленная, любовница, жена чужая, но приходит. Но жду, и по добросовестности безумия ничем кроме ожидания, ничем кроме простых предметов и ожидания, о бедный несчастный, одинокая собака, о милый, о хороший, он ждёт. Другие читают, ходят на службу — потом любовь. А он — только любовь, никакой службы. Любовь. Любовь.

Мы живём. Медоточивые салонные поэтессы, милые милые как всего мало, нужно зверское и многое. И если мир вот на меня глядит, я вижу много масок миллионы дубовых масок и везде везде как на редкой китайской фотографии длиной в два метра и узкой узкой — все китайцы несколько тысяч. Всё есть, глядят, все остаются китайцами, и по размеру одинаковы, так я вижу мир с обращёнными лицами тесто-тесно. Я не оцениваю его эмоционально — плох-хорош. Он есть. А что страна мёртвых, её обитателей не видно. Масенька, детская моя, к тебе как к арбитру, судье, оракулу. А мы тоже? И твои нежные члены (как говорили в старину) сгниют? Я знаю, но как-то плохо верю. Моя — вмещающая меня — я плохо верю что умрём и мы. Я не боюсь, вот я живу в этом городе иногда досиживаю в доме до того что выйду — машины, дымка и мгла — и не знаю что это не есть ли сон — эти машины и люди тяжело пересекающие дорогу? Всё такое простое, такие глупые предметы. Кроме твоего прихода. А помнишь на Пасху. Смешная, в смешных высоких резиновых сапогах. Легла смешная маленькая и приняла меня. Стонала. Как люблю. За что про что!

Жалею всех будущих — у них такой не будет. Не победить им как мне, студенты недоучившиеся.

Да милые салонные поэтессы. Всего мало. Многое и зверское нужно. Широким рёвом значительным героем, а не этим меланхоликом идиотом и интеллигентом. Проделана работа по низвержению. Слабость убегает уже, интеллигент берёт широкий шар и качает себе ноги-руки. Уже в то же время он не отмахивается от мудростей и глупостей Запада, а читает умно и доходчиво. Не Русь — но Земля. Не местные условия, но всегдашняя жизнь, минуя мелкие закоулки техники и окружающих новых предметов.

Уже интеллигент закрывает книгу Солженицына, и поглядывая на ещё перепуганых, говорит а я 40 года рождения, а я 45 вовсе. Ничего не знаю, ничего не видел. А Сталин, да, гений¹³³. Да-да-да — сапожника сын. Вот его фотография ещё в худом шарфике.

Солж. конечно можно печатать. Или нет? Спец профессионаьная литература, о конвойных и заключённых. Как во Франции мемуары каторжника Мотылька¹³⁴. Но зачем вспоминает, нервирует. Всё затихнет, затихло. А он чего добивается. Не береди, не береди нас не возмущай. Уж давно сменились проблемы. Вот у нас внутри уж существует неписаный кодекс американского явно происхождения, не хуже других. Как всё, хорошо чтобы автомобиль, добровольно порабощаюсь, уже стяжательство и торговля стали главными, уже если у тебя много вещей ты гордишься и тебе завидуют — а мало так ты презираем. Этого кодекса в законах нет, но ему все следуют. И он так силён, так силён. Сейчас может он благо как средство против серой нивелирующей революционности. Но немного времени — и он будет зло этот кодекс. Вот против чего например нужно обратиться.

Скажи мне о своих взглядах. Какая тоска все взгляды. Да что-то так. Противно. Но ведь иначе — кто ты. Тебя не будет видно. Говорят одно, говорят другое. Но ты-то видишь что защищать эту или другую идею человека приводит случай. Конечно вижу.

Поэтому все разговоры о внешнем — уступка себе истинному А этого поверхностного по улицам, по политике, по магазинам, хлебу, его и нет.

Я справедлив исторически. А Сталин да. Ведь он был, есть и будет, он навечно вошёл и у него все атрибуты странная внешность, отработанная до детали, усы, фуражка. Он хорошо экипирован, именно так великий человек. Претворял свои безумства. А что лучше — спокойное серое правление? Да для людей в государстве — да. Население должно жить спокойно. А для истории — она любит феномены — лучше Сталин. В пикантном огуречном костюме. Армия мощь, сила, тайны внутренних дел, несколько потом расстреляных генералов. Во как здорово и увлекательно. Далеко нет этого в гражданской власти.

Конечно жить личности ещё какой-либо и проявляться более или менее заметно в это время было невозможно. Но отрадно всё же лечь под колёса истории (уж только не я только не я! Не дай бог — и не сейчас). Уж я поэт, но мне лучше Сталин, он мне более занимает ум и воображение чем любой поэт той эпохи. Уж мы увидели как с них спали венцы пророков ими надетые в спокойные времена. Аж все эти Ахматовы, Мандельштамы — что на непростительное хамство требовать обращения с собой как с равными, будто они короли. Привыкли понимаешь… Я пишу это в день злости и пусть меня простят. Поэзию не искоренить, но конечно она будет другая. Дети же коих станет очаровывать некая книга всегда будут рождаться хоть вырежи всех младенцев Вифлиема¹³⁵. За поэзию не будем беспокоиться.

Сталин возбуждает мою фантазию как необычное проявление. Как фантастическое и я поэт, что мне до того сколько он куда отправил и как победил соперников. А что же? Это борьба, тут нужно смотреть в оба. Он победил и всё случилось так.

И вот дальше идёт, крутится шар, кто-то жив, кто-то сходит. И уж скоро смерть не будет ничем. (Хорошо мне это говорить ведь я люблю масеньку и она меня безумно безумно!)

— Экстатическая речь

— Духовные и бытовые подвиги, высказывания Эдуарда Лимонова — поэта. А также изобретения, некоторые оригинальные мысли и другие наблюдения

— Менять пейзажи

— Пересмотреть список великих людей

— Отвести истории Европы ровно столько места сколько она заслуживает

— Сочинить гимн китайцам

О Великие китайцы, о коротковолосые китайцы. Когда кто-то утопает из вас в Янцзы, Вы смеётесь, ведь он не умеет плавать, и никто не умеет плавать¹³⁶. Что Вам смерть одного человека, и двух, и десятка и больше. Вы стремитесь к какой-то новой организации, и она же есть самая старая организация. О черноголовые китайцы, подхлёстываемые ветром вместе с песком, что же влетают в Сибирь?

Нет. Мы противостоим им с огромным ружьём, засыпая в него тигров и дроби и баранов и сопок и моря и скал и Байкала и туч и снегов и ушанок и чёрствого хлеба и камней и песку

И как выстрелим, не разлетитесь

так ещё…

и как выстрелим

Тихо мудрец Ваш Ван Кун в вечном облике Мао-Тзэ-Кун, приседая подумает плотно, сидя в почве своей под Пекином. Существует ли он — это тайна, вся Песками Востока забита, коридорами где-то закрыта. Хорошо что в сегодняшнем мире ничего не узнаешь о жизни. Всё песок и газета… газета… газету, и песок на газету, газеты летят на песок

И вся Азия ими покрыта

Всходи на курган с тихой манекенщицей Зосей Зоей расставляя приборы уборы и чемоданы и рубашки и складку на брюках

и газеты летят на песок

Так я закончил своё лирическое обороняющееся я и взялся дальше писать не подчиняясь определённому плану с одной затеей как-нибудь высказаться и что придёт по пути в голову то и записать а уж остальное после приложить втиснуть. Какая-то но картина мира.

Современный всё же человек — получится. А то и никакой ни у кого нет. Всё глупый взгляд и повисшие от жизни уши. Я не таков, и хотя есть во мне изрядная доля творческого безумия ну да что.

____

Кто я спрашиваю вас в вас виноват? Что вы маленький и спешите. Всем не спастись. Всем не вылезти Я гордо сразу и первый сказал: я русский человек, а Вы все остальные не русские. И теперь уж Вам ничего не остаётся.

А я символ русского. А я символ русского.

И у меня вот есть имя. Я его назвал. А когда мне было 15 лет, я чтобы доказать сделал… нет не скажу. Вот и не скажу. А вообще я был чёрт знает кем но ни за что не скажу, и по всяким причинам. Но должны же вы услышать: он был чёрт знает кем. Не сойду завтра с места и распоясаюсь распишусь на пол земли на всю Валдайскую возвышенность, на деревни и ручьи, на дома, над лесами. В небе над стульями в доме Вы найдёте висящего в дымке меня и это Вам знак. Я есть.

Он пришёл, тот кого ждали. Дело совершенно не во мне. Дело в том что ждали, ждали, ждали. Я это подчёркиваю. Я гожусь и только я гожусь, и вот берите меня и делайте со мной пожалуйста. Можно рекламировать новые на мне наряды, а можно новые виды пуговиц. А вот я держу в руках шайбу и болт — большие. Фотография. Раз! Клац-щёлк. Это я с помощью сезонной улыбки проплываю во всём населении от сюда и до сюда. Даже может быть покорив сердца неистовых литовцев.

Весь мир говорит он — русский. Вот что он делает — то и есть русское. А что другие — то не русское Никто не знает как прихоят в правительство кто и что. А обо мне

Вы уже знаете, и как день провожу, и как стираю, и любовница, и как деньги зарабатываю. Дорогу — его величеству портному — поэту — одному и в моём лице — всем.

Вообще как бы не крути и не верти, но кто-то представлять же должен. Вчера вечером на Красной площади — смена часовых — я не был известен, но от имени всех смотрел, блестели наши штыки, наше оружие, наши офицеры. А вокруг наши гости гости гости!

Я любовался нашими огородами, поезд когда-то ехал, не так давно¹³⁷. И наши деревья, наши небеса, наша история. Да чего-там — наша царица Катька наш Пугачёв и я при нём кто? Секретарь, не-а я при нём душа его? может быть.

Короче говоря русскому народу не обойтись без меня. Олицетворение. С ней познакомился, ничего не мог лежу и ничего. Стыд, ужас, любовь — убью думаю себя если не вылечусь. Но настырный. И выжил, и стал, и мог и много могу. И никуда из России. И не то что… а… и

Тихо физический гнев перешёл расстояние ниже. Я ли сегодня не шёл, спотыкаясь, а что я и кто я… Если от этих могил поколений своих представитель. Дан мне язык и язык — выразитель создатель, мучитель…

Холодно братец ты мой, если цели преследовать только, но хорошо ничего. Время и времени не понимать. К храму стою я лицом, что за храм. Ну чего с ним и хватит. Только себя ощутил. И уже где поля — там дыра…

— Тут я говорю о том что поля проделали в моей душе дыру. Грандиозно орут они в мои уши все свои песни хлеба, добра, и худа, и зла, и волчьего необогрева — что не свойственно человеку Держитесь за меня всё!

И после этого наступил упадок сил, он упал, упал и подумал Вот ты зарвался а всё потому что очень ясно чувствуешь своё существование. Ты специалист по ощущениям жизни, почти не одно не пропадает. Ты всё знаешь их и ты их потребляешь.

Ты смакуешь свою жизнь. И даже то что в любой другой жизни не смакуется а почитается плохим ужасным страдательным.

Страдательное — хорошо.

В следующей главе объясняется почему Лимонов герой¹³⁸. Во-первых нет героя. Совсем никого пусть им будет я. Во-вторых нечего голосовать и так всё ясно. Я буду существовать в противовес героям отрицательным. Дабы было что-то, должность такая, и я бы не получал жалованье. Пусть люди знают у них есть один — он за них за всех русский: жалованья он не получает а вот на службе он. И все его знают. И одним он не нравится совершенно, а другие считают что такой нужен. Пусть будет в противовес. И все вначале смеются. А я есть. Я не выбран а есть. Я есть и мне можно написать письмо и я набит до горла Россией, и можно думать, что ни чёрта никому я не служу — так это и есть.

Рядом два слова «Лимонов» и «русский» — синонимы. Я никогда не был евреем.

Синонимы. Где словарь синонимов — я там надпишу.

И вот возвышаеся он и обладает всеми качествами, он не хочет заигрывать с богом. И уважает старину. Он не жалеет старые дома, которые разрушают. Ваше мнение: пусть разрушают эти клоповники, в них трудно жить. О старом не печальтесь. Сегодня новое — завтра будет старое.

Когда прокитайцы сделают у себя в Европе революцию — нам будет жить очень хорошо. У нас будет ужасно демократично. И перестанут дёргать бедных мальчиков за длинные волосы. Будьте поворотливей, русские люди. Расторопность! До Петра были бороды. Столько было разного. Надо всегда обладать чувством историчности, держать в голове историю. Это помогает не сосредотачиваться на мелочах.

Наша страна — во! Большая и богатая. Надо её уважать. На всех нас как русских от России падает, от большой и сильной, падает влияние, свет. Вы русский. Я русский. О! За меня Россия. А ну, обидь!

Подымем кое-что, что лежит. Расправим, польём и оно зазеленеет. Управлять трудно. Я бы не взялся. Будем помнить что трудно управлять.

Армия. Искусство расцветает только под сенью мира. Пусть будет армия такая насторожённая¹³⁹. Появились юные стройные ловкие курсанты. Появилась порода. Я любовался курсантами на мосту. Изящны. Вообще старый тип приземистого офицера исчезает. Всё более стройных. Ну-ка покажите нам парад. Красиво… и страшно…

Почему все эти американцы гордятся своим А мы что? Я 100%-ный русский. Я тоже энергичен, да ещё и как. Я тоже умею зарабатывать у меня ловкие трудовые руки и красивые руки. Я из простых и, собственно, даже и врать не буду что я там из Голицыных или ещё из каких. Надо стыдиться упадка рода, а чего стыдиться здорового взлёта рода. Род мой, все кто сзади клинки из ножен — ах! клинки разума и таланта. Я Ваш предводитель, верховный офицер. Вот я.

Дело началось с того что всё писал стихотворения. А потом жалко больно, обидно и суживает. Клятву дал. Умереть не умер. И вперёд — заорал и двинулся, оглянулся вокруг думаю как можно, в этом времени родился, в этом времени жить так не буду, слабым не буду, немощным сочинителем. Буду большим, здоровым. Транспарант буду, символ буду, а как это кончится (а как всё кончается ясно — чем). Но прежде чем холмиком травой,

буду любить дитя своё, милую мою порочную (свою себя самую) её обожать, нисходить до ничтожества в комнатке убогой с ней встречаться, плоть любить мясо, ножки, тело — гордясь! Убей бог — стесняясь миленькая!

Себя загублю — не жаль себя — тем более кто это — кто это — весь растасканный по стихам и книгам. Он и собирается-то воедино очень редко — иногда в год, так загублю себя а для тебя буду любящим нежным, истеричным, пугливым и как итальянцем, и как французом, и как восточным ревнивым бегать буду и убивать замахиваться. Ззыг кинжалом, ззыг! И лежать буду под лампочкой выглядывать, и больным, и здоровым. Не стесняюсь, только бывает что грустность опускается низко низко, бурная речь сменяется тихонькой речью и тебя сладостную успокаиваю от болезни, не плачь масенька! Вместе будем.

Ну! Признаёте меня теперь русским главным! Только я не хочу никакой должности. Дальше я буду говорить вот что: Если представить географически эту мою родину и задуть крепким ветром с берегов Балтийского по Литве вдоль да по Белоруссии, сквозь леса и дальше и Центрально-Чернозёмный и Волгу освежить, и далее прыгнуть верх над Уралом и хвойным мылом стенающая Сибирь — так там вот дальше дальше, на всём протяжении много мужчин встретится и женщин, и есть всякие, тот идёт пригибаясь, этот гордо следует, а та крадётся и есть немного совсем плохих, есть глупые непонимающие, а есть совсем добрые, как медведи, а есть такие что вначале плохо относятся, а потом узнают — ничего. И женщины — то великолепие, то серенькая как мышка, то таинственная, то обезумевшая, и среди всего этого моя масенька — казалось бы что и кто! А она вся, а она… Вы уж простите, не могу я передать. Масенька — видение над всеми местностями качается.

Идут пароходы, капитаны выглядывают, фуражки, дымы. Мы не все хорошо одеты. Ну и чёрт с ним, оденемся ещё! Пусть в нас сохраняется любовь и порывистость. Дикий ты человек. Зачем тогда себе кровь пустил! А что было делать, туман застлал. Увидел её с другим на площадке лестницы. Шубка распахнута, ночь…

И провалился в больницу…

Кольцов-прасол куда пошёл¹⁴⁰? Куда пошёл туда пошёл? Завихряется Москва, завихряется дым из столовых-ресторанов. В дыму дома. В дыму история. В дыму лица художников и поэтов. Кто-то недоделок. Но лиц много. Есть стоящие. Почему же это никому почти не нужно.

Ах нужно, ах нужно выплавка стали, взяли да дали…

А почему это, оно, искусство, картина, стих — не должно, должна, должны быть нужны? Кому тому кто интересуется? А кто интересуется? Немногие. Ну и пусть.

Будем сохранять. Открыто всем, не ломитесь.

В этом вопросе много у меня будет недомолвок. Я промолчу какое искусство я люблю. Вообще люблю я искусство за то что занимается человеком. А пишу я о себе, потому что кого же я знаю лучше, чем себя. Не буду я врать и сочинять о других. Лучше уж буду как можно меньше стараться выдумывать о себе.

Тем, что я напишу о себе почти всю правду (всю нельзя — неинтересно), я и буду нужен людям.

Вот возьмите меня пожалуйста. Я сижу в центре Валд-ой возвыш., где начинается Волга, на стуле сижу в траве, на стуле и пью квас, на мне надета простая одежда. Рядом сидит миленькая Масенька и лошадь гуляет рядом. И ничего я не писатель, а человек, и хитроват немного и самолюбив, с любым немцем китайцем американцем потягаюсь насчёт написанного.

А тот скажет что во мне Лермонтова бесинки нету — тот врёт, тот неправду говорит¹⁴¹. И что изящества этакого с ногтя знаете ли — при манжете нету — ланцет — пинцет — тоже врёт, а и Кольцовское и почему-то меньше всего Пушкинского.

Когда я стал смотреть на людей и не хвалить их — уж нет, а видеть какие есть — мне легче стало. Но я признаюсь что это недавно. Но я не боюсь что это ненадолго — уж и раньше меня мои произведения строили по образу и подобию своему и заставляли. Я видел людей и не говорил ах! что они меня не приветствовали и не замечали даже вовсе. Я проходил в непризнанных художниках долго, пока понял, а что — нужен я им. У них важные дела — детей рожают, то делают, да сё.

А если я рождем для описания словами или выяснения словами или вообще для слов, так я этим горжусь, это главное человеческое дело (почему?) и от этого предлагаю себя в качестве всеобщего символа. Когда вы такого будете иметь — русские люди — ей богу же вам лучше жить будет.

Как же я одеваюсь. Я не напираю на одежды чисто русские, старые, да они износились давно, и где их достать, но вот нужно одеваться как-то без умысла, а что попадёт. То я носил чёрные длинные неудобные тяжёлые широкие костюмы, а в это лето масенька подарила мне брюки белые американские, и я ношу их, совсем даже не думая, что я в них не русский человек. Я русский во всём случайном.

Волосы у меня длинные не очень, всё же мне нет тридцати лет, а длинные мне идут, они у меня темно-коричневые и крупно вьются густые.

Глаза маленькие, но тяжёлые довольно без очков. Нос слегка чуть вверх от прямой. Рот маленький. Шея длинная. Но главное хорошее во мне это сочетание всего вместе. Вот я думаю прелесть человеческого лица не в чертах особенных, а во всём облике, который от черт не зависит. Рост 174 см (у масеньки такой же), стройный я, и фигура как у греческого юноши, не помню название.

Ещё пальцы красивые и ногти. Пью много, но уже лет 7 не вырывает меня, когда-то выпивкой похвалялся. Теперь прошло.

Нервный я очень. Бывает до дрожи. И пусть знают все вокруг, это моя обязанность. Глаза зелёные (сейчас полчетвёртого ночи). Я не болею никогда. Я слегка безумен, как и надлежит человеку творческому. Сил у меня много, часто бываю подвержен приступам отчаяния, но и такие же приступы энергии. При безконтрольной, казалось бы, душе всё-таки хоть малая, но рациональность, иначе бы помер с голоду или спился, или мало чего бывает с русскими людьми.

Жить нужно совсем где придётся и вещей не жалеть. Всякую, чтоб всегда мог отдать кому-то по первому зову, или потерять и оставить. Никтогда не подделывал убогих комнат под неубогие. Что есть в комнате когда снимал — так и жил¹⁴². Вообще не нужно смотреть на земную жизнь, как что-то длительное, длительность же как таковая бывает разной длины и коротка и длинна, в зависимости от того что ты в этой длительности делаешь, с кем ты в ней находишься.

C Еленочкой моей мне длительность мила. Я люблю. Муж меня коробил, и я нервничал. Но я же люблю и все равно Еленочка мною и со мной.

Комнаты благоустраивать минимально. Это для меня, а тех кто не хочет терять — предметы нас съедают. Я ведь вначале рассказывал как целый день получал удовольствие от предметов. Но и это хорошо, когда естественные предметы — мыло, вода, щётка, вермишель, котлета, помидор, жаркое солнце, хлеб, стихотворения нужные, вроде: «Брожу ли я вдоль улиц шумных»¹⁴³. Как выкрашена комната так и пусть.

Много ещё полезного, а уже ночь. Если так же будет расти кипа моих листов, то скоро я и закончу. Самое большое описание жизни человека в этом столетии.

Вот ещё о еде. Но это уж буду писать завтра, и масеньку сколько раз упомяну ещё не сосчитать.

Я знаю что буду под давлением этого произведения очень долго. Чрезвычайно, ну и пусть.

Седобородым лягушкам этого предложения не сделать. А у меня ничего нет. Возьмите меня и её, как святых этого времени. Ну кто лучше! Кто! А я вспоминаю: долго иногда стоял на холмах задумавшись, не был наивен. Нет. Стоял, и вот оттуда и принёс.

Конечно я не мог путешествовать как китаец. Старый китайский традиционник, классический культурник, я под песню «из-за острова на стрежень», весьма разгульную песню,— ходил бродил, излагал и ввязывался.

Я не хочу тихо мирно в Сибирь, никакого желания. Да что это! Да я сам олицетворяю. А Вы меня… Собственно никто другого никем назначить не может. Я являюсь. А уж вы соглашайтесь. Так я окончил первую ночь письма, а уж завтра поговорю о еде.

Прежде всего на чёрной кухне моется кастрюля от предыдущей лапши и ставится вода. Опять-таки людей нет. Слесарь на работе сейчас без выходных. Лапша засохла. Ветра нет, жара такая же. Кастрюля. где спички, продолговатые, серые, грязно¹⁴⁴. Построено в 1929 г. Давно. Меня не то что не было, а и отцу 10 лет. Мрачно от коричневой краски, от старых клеёнок, столов. А мне ох ничего не плохо. Двигаюсь, пою и олицетворяю. Свободное существование в свободном мире. Относительно. Когда кипит вода, кидаю соль, мелкая, мутнеет. Сам себе: спать, негодяй, отлипни от бумаги, пока ещё не рассвело.

Гениоманская шутовская и восхительная книга ни о чём единственно держится на одном монологе, и больше безумия поддай¹⁴⁵. Умрёшь — всё равно наговори наговори! Поддай!

Суд да суд да суд да суд
за что меня не чтут
за что меня ведут

24 августа

И тут я понял что большой лист только и рождает Великие замыслы. Их есть где развернуть. А что же иные листы — они мало надёжны, в них есть сжимаемость, не дают показать себя душе и вширь, и вглубь — во все стороны. На большом листе поместится и семейство мыслей.

____

Может показаться смешным. Вот поел вермишели длинной, и антрекот съел сам себе зажареный три дня назад, и рассуждает, что он знак и символ. А разве не смешно — чем занимается мир — разве это не смешно¹⁴⁶? Следят уже второй месяц, как какие-то два передвигают фигурки на клеточках. Следят ругаются, как глупо и искусственно. Еврейское государство образовалось — все туда едут. Государство это с арабами воюет — оно государством хочет быть. Убивают друг друга. И это во имя чего. Во имя древних прав терявшихся в такой давности — что и были ли они? Разве не смешно и не глупо. Мяч по полю травяному игроки гоняют и миллионы (миллионы!) одуревших мужчин сидят у специальных приспособлений и глядят на это с криком и вниманием. Всё бросают и глядят. Глупость какая, смех какой (а с другой стороны — чего им делать)

Американцы — эта нация гонит своих молодых телят откормленных биться с косоглазыми полукитайцами из Вьетнама. Сколько мокрых восточных хитростей и западного сухого ума. И гибнут молочные телята с магнитофонной записью в голове. Тут и смех, и ужаса нет — потому что чепуха. Сжимает государство сильными руками отдельную личность и придавливает, та и делает, чего государство хочет. Преступные и больные идеи не только витают в воздухе, многие государства (суть объединения граждан) приняли эти идеи к руководству, и их именем случайно уничтожают своих же, часть себя для защиты целого. Вот какая арифметика.

Государства ведут себя как гордый школьник. Они вечно вступают в драку, и редко от драки уклоняются. А тот кто подсунул больную идею — сам больной, чаще всего это немецкий профессор, или бредовый начавший, не успевший юноша — он сладостно ворочается в гробу. Победил победил всех — говорит он. Меня — тело унизили, оскорбили не взяли — был всего лишь учёная комнатная личность, мозги. Не взяло общество, ничего не дало. Но я умер и оставил вам свою идею, достаточно бредовую и безумную. Я кое-как прожил жизнь — ничего хорошего — обычная жизнь, но теперь я отомстил! Так он говорит в гробу и если возможно — довольно усмехается.

Так что в свете вечно существующих и передающихся гибельных идей. А почти все идеи гибельны, когда их осуществляют планомерно и в широком масштабе, когда их осуществляет государство. Эй не копайтесь там в архивах умерших, а то такое найдёте. Опять некую гадсть, некую гордыню, внесённую в мир, какое-нибудь «третье сословие — это всё». Или «только рабочие решают».

Я (он) мало вверю в то, что возможно планировать хорошее и доброе отношение людей друг к другу. Я даже более того совершенно согласен со всем, что существует. Нищие и голодные дети меня не трогают. Если дитя мне понравится, я его возьму и накормлю А если нет — я пройду мимо.

Но я защищаю право быть мне таким. Такое же право, как и существование государств. Такие огромные системы из людей. А я единица. Но я есть, и я истинней любой системы. Я неделим, преисполнен восторга и любопытства осторожно крадусь по равнине, и когда я свои все шаги сделаю, тогда уйду с земли, где уже многие лежат или ходят, или витают — это никому не известно.

Почему я, сидя на скамейке вечером в Александровском сквере, сидя и разговаривая, пробуя рукой нагретый вечер, хожу по заштореной Красной площали как по своей комнате — почему я меньше государства, или оно больше меня? Ничуть не бывало. Вот покажите меня всем — высшие природные силы. Вы, которые таким образом управляете Вселенной, покажите меня им всем другим — сомневающимся, страшащимся и всяким. Вот он — я! Вот!

Я не элемент, не часть. Я — самостоятельное, и игнорировать меня не удастся. Я буду, и я напишу. А уж осмелеют и другие, если они есть.

Я не правдоискатель — я нашедший правду. Если я огромной тенью купаюсь в реке — вокруг всходят деревни и передвигаются поля.

И когда я обедаю дома в составе РСФСР, то выше этого нет. Никто, я смею сказать, больше меня не чувствует этот обед, а он у меня почти нищенский, безвитаминный. Я же небольшим усилием обращаю его в королевский и веду себя очень мило. Вилку в левой руке: нож, маленькие кусочки и пр. оформление, и мысли, мысли.

Вы.— Я выхваляющийся процессом обеда, чем я смешнее Вас, чем я смешнее маскарада?

Были и остались дикарями. Красные линии на штанах у генералов. Маски совершенствуются — пошив, изготовление, рисунок. Так чем я смешнее генерала или солдата? Неужели это серьёзней — везти куда-то длинное ружьё или короткий карабин. Не зная зачем везти. Не по своему делу ехать, а по чужому, по какому-то общему и вообще-то ничьему.

Но так всё организовано. Уже все так расположились группами и уж их не распустить. Так надо, с этим и я согласен. Хорошо мне говорить, я всё равно выигрываю жизнь творчеством. Я не ухожу, я остаюсь. Всем же вам придётся уйти.

Чем лучше участь современного государственного деятеля? Разве он велик. У него нет даже биографии. Разве он, говоря нам с трибуны, говорит своё? Нет — он бедняга говорит от общественной группы, а не от себя. Мы не знаем его дома, что он ест. Ничего. Он тень. Имя — и всё. Вот Сталин да — он курил — то-то и то-то, одевал то-то и другое. Мощный, большой, а куда заблуждался, глупости. В своём собственном, внутреннем, вероятном, он не заблуждался. Нет, участь соврём. гос-ного деятеля незавидна. И надо быть ох талантом, гением, чтобы ему вдруг встать из массы имён сказать: я есть, вот я. Я там-то родился, у меня в голове такое-то, я курю то-то, и я вас может на ваше горе переустрою, перемещу — заставлю поволноваться. Вы у меня подете во все стороны, и будете делать вот такое. И тут он излагает. Люди кричат — ты наш герой! Дайте нам, в частности нам России — нашего героя. А вообще-то это место займу я.

Подробности личной жизни.

Когда я жил прежде в провинц-ом городе, там у нас был книжный чёрный рынок. Я, уже достигнув некоторого самосознания, ходил на тот рынок покупать редкие дореволюц. книги. Такие меня интересовали. Я знал какое-то небольшое кол-во людей из народа, часто это токари, литейщики, кто хочешь, это случайность — профессия — и они интересовались философией, ходили по миру странные. Жили в нём странные, ошалевшие навсегда, наверняка у них было что-то написанное, свои мысли о мире. В соединении с неучёностью подлинной «народной» внутренностью такого человека — прочитанные им книги давали неожиданные результаты. Я любил разговаривать с такими людьми.

Да, но я так и не написал, что же я сегодня ел. Вчера, медленно идя по улице, я купил в жару в одном из магазинов 3 антрекота и пачку творога. Это стоило 1 руб. 33 коп. Протянул кассирше 3 руб, а она даёт мелочь и два сдача. Рубль-то возьмите, сказал я ей, ой — спасибо ответила она.

И тут же, когда я получал купленное, пока его заворачивали, красивая женщина, стоящий рядом продавец, глядела на меня с порицанием или может с сожалением, не то на мою раскрашенную маечку, не то на почти женские волосы. Вот я ей скорчил рожу и отвернулся, и взял свёрточек и городо удалился. Может быть она подумала, что я педераст. Но в них во всех не хватает душевной тонкости. Я бы хотел им всем сказать: да я мужчина в десять раз больше чем Вы. Я феноменальный мужчина, очень много-много могу. А вы, здоровые и вполне явно мужчины с виду, мне говорили о вас женщины — ничего вы не умеете и не можете. А я и ласковый и нежный. А если постричь волосы, то сходство очень исчезает с женщиной.

Толстых на улицах много. Женщины сплошь все толсты, что неприятно. Не следят за питанием своим. Одна только масенька худенькая, высокая и невероятная в своих безумных одеждах, маленьких юбочках и длинных платьях, и шляпах своих, шляпах, шляпах. Боже боже, как удалось мне её найти. Мы знаем друг друга второй год!

И никак мне не удаётся сказать, как же я ел. Я засыпал в кипящую воду длинную вермишель, а сам спустился вниз за соседской газетой, а письма не увидел, а зачем мне эта газета. В погоду за окно не выглядывал. Газеты не читал. Помыл чайник заварной он очень был грязный — я помыл и поставил, он чистенький, с цветочками, заблестел. И заварил я в нем новый хороший чай. Я всегда пью одну заварку, иногда чуть разбавляю, и без сахару чтоб вкусу не портить. Особенно хорошо пить парующий чай в прохладное осеннее утро, когда чуть грустно и некоторые зыбкие надежды колеблются, почти улетают, и поджидаешь, например, в своей комнате женщину, которая решила с тобой расстаться и придёт на последнее свидание. Ты ждёшь её — попиваешь чай, окно открыто, куришь слегка, и дует прохлада и дым в лицо. Ты рассеянно перебираешь пальцами курение, прихлёбываешь, задумчив. Что же, что же — думаешь. И такой у тебя становится вдруг вид, что это легко, что это хорошо, нужно, и в тебя входят века, и словно от Тутмоса до Эхнатона¹⁴⁷. Расставание. Древность какая-то, глупость. Прощай прощай, доколе свидимся, доколе свидимся у ног Христа¹⁴⁸.

Бедные больные журналисты, фельетонисты, юмористы, сценаристы и обозреватели. Авторы реприз — ваша жизнь повергает меня в страх грусть и безнадёжность. Убогая жалкая, далёкая равно и от народной жизни, и от жизни творческой. Искусство есть энергия, сила. Глупость наконец сделать то, что все считают глупостью. Вот я склонив головку, пишу всё это и разбираюсь. Образы людей в коридорах литературной газеты — я вижу во всех в них дефект и физический — не дефект силы, не дефект здоровья в чём он коренится в какой части тела или чего, не известно. Имя ему — покорённость. Не конкретная покорённость, упадание, признание своих границ. А чтоб я признал свои границы — да я всегда и везде.

Дайте мне полномочия, и я поеду, и построю в Сибири пирамиду, и водружу на ней красный флаг. Буду работать жестоко и всё вперёд, не жалея себя и подчинённых.

Пуговицы с портретами эмалью великих людей могут выглядеть очень не плохо. Опять же поучительно.

От мелкого страха, который испытывает человек — чтоб его не обворовали, до другого страха. Много есть страхов, но если не виден и не известен человек, но не видны неизвестны никому его страхи.

И сидит и ходит он со своими проявлениями. И не хуже он, а чувствовать не умеет, радоваться и ползать по постели не будет. Какую глубину отчаяния мне доводилось испытывать. Отчего, от ничего, от того — от маленькой моей девочки — что она — хорошо ко мне и моя, а вот уходит домой, и ужас, и отчаяние — а если не уйдёшь куда-то не убежишь пить, разговаривать спорить об искусстве и жизни, то ужас издёрганность в ожидании телефонных звонков. Ужас с дремотой при свете. Ночь, и вдруг звонок она — и тихий целый час разговор о тайнах внутри, о том что пока меня не было, часто плакала ночами — а теперь нет. Иду спать и мирно, крепко, со счастьем, излечившись сразу засыпаю. А до этого воздвигал на неё мысли в мучении. В том что ко мне не уходит, и в другом, и в третьем, и подозрения были бурые. Утром — энергия и сила, и опять ожидание, когда гордый голосок зазвучит — то очень по-деловому. Смешно — ой, деловитая Маська — ну и ну! То грустно и болезненно, часто болеет — вот опять. Возьми мою руку — я здоровый, злой из меня, да, идёт жизенная сила. Мы счастливые с тобой будем иметь счастье, и не станем похваляться. Ведь не наша это заслуга, а судьбы. Возьми руку и тихо усни, я не пошевельнусь, не разбужу. Я прикажу своей силе омыть тебя. Вспороть что-ли мне брюхо от счастья, что ты есть.

Я ел и ощущал, что я живой, взрослый, один, ем, среди борьбы, отстаивая себя и своё имя от потоков, от сил, от измятия и нападения, от удержания за пятки, хаоса, стихии, всех. Вы не виноваты, это инстинкт. Вчера я осматривал Лобное место. Какое-то фешенебельное. Люк канализации внутри, и ящик железный. что там? Электричество? Я бы этого не делал и ничего там не проводил.

Недавно за городом я купался в лесном пруду голый. Была очень хорошая холодная вода. Кругом большие высокие деревья — я дышал и плыл, и разгребал воду. Потом вылез на берег, сильный, загорелый, мои друзья. Я ничего не стеснялся, моя фигура, мой трилистник в паху. И они видели, что я могу, умею, перегрызу, что я буду побеждать. Они склонились. А я молча и гордо оделся. Я спокойно думаю о конечности моего существования. Живя каждую минуту, я не готовлюсь к триумфам и увенчаниям. Мне дорого всякое проявление жизни, потому я и наблюдаю свой день с начала и до конца.

Первые четыре рубля в этом месяце я заработал перешивая брюки одному человеку, он ехал на Кубу. Я сделал это быстро, но машинки у них дома швейные плохо шили, и тут появились ещё действующие лица. Старая обходительная Ольга Алекс-на и её дочь Марина. И все склонялись, думали, причитали. По-старинному примешивали к швейным машинкам всю свою жизнь. Вечером, при свете, приближаясь, удаляясь, хрустя платьями, речами словами. Но я сам отрегулировал ручную и сделал Володе следующее: вывернул брюки и сделал мелом так.

Вот где пунктиры я и прострочил. С одной стороны была нитка зелёная, с другой чёрная, а брюки серые. Но это ничего. Ещё в заднем шве я убрал на два сантиметра. Погладил это всё на кухне утюгом чугуна на газе. Получил 4 рубля, пил чай, прощался и уже на другой день покупал кг сарделек утром, кабачковую икру и лапшу пачку, вермишель пачку, и хлеб и масло.

Итого

сардельки 2,10
лапша вермишель 0,70
масло 0,72
хлеб 0,9
икра 42 коп

__________________

4,03 коп.

Потом жил четыре дня, ибо 12 сарделек на килограмм, по три в день, и даже поправился, потолстел слегка.

Холодильника нет, а жуткая духота, последние сардельки покрылись слизью. Отмыл под краном и разварились, сразу, очевидно нельзя смывать жировое покрытие, но съел. Иногда я брал вместо сарделек, их не всегда купишь, брал и жарил люля кебаб по 18 коп штука — рядом в кулинарном киоске. Брал 5 люля — 90 коп. и 5 бифштексов по 13 коп.— 65 коп., итого 1,55. Жарил их сразу и постепенно ел. Тоже дня 3–4. Гарнир — вермишель, потому что картошки нет, а что ещё. Последние становились зелёные и воняли, но я прокаливал и ел, и не выбросил никогда ничего. В кафе удивлён бывал раньше, что люди оставляют на тарелках несъеденные котлеты и даже куски натурального мяса. Зачем берёшь, если не хочешь есть. Шофёры такси очищали варёные сардельки, а я ел с кожурой, чтобы больше. Они-то имеют деньги и дом. А я должен поесть испытать еду и когда ещё опять. Вот так.

Когда кончились деньги и я ожидал заработков, Генрих дал мне 10 руб.¹⁴⁹ Я не хотел брать — но он дал. Он знает как я живу — вот и дал. Он хороший, он знает. Отдам, когда будут. Что уж я покупал на те 10 руб. из еды — не помню, но после этого я заработал ещё десятку (просил восемь — дали десять) за то что исправил брюки этой самой Марине, что суетилась возле машинок швейных. Этой женщине лет 50, и я, собственно, брюки-то сшил заново. Так в один вечер чуть шил, в другой долго, и вот сделал, получил красненькую десяточку, положил в карман и чувствовал большое удовольствие. Много уходит на автобусы, троллейбусы и метро. Когда приезжает масенька, я езжу на такси и пью шампанское, и очень стараюсь работать, а есть я тогда совсем ем у людей, в гостях, там и пью, и мне совсем не стыдно. Тут я опять становлюсь упрямым, и заявляю что в обмен на лучи моего существования я ем, что ж — ем — иногда только раз в день. Я часто лечу быстро с масенькой в такси по её маленьким делам. Какие-то наряды, куда-то отвозим, она покупает или продаёт, не хочет иметь. Так мы ездим быстро, то в аптеку, то собаку ветеринару. Но в гости редко. Ведь мы же не можем показываться. Я бросаю чтение или писание, или работу — шитьё, и по первому зову. Но я никогда не прощу ей измены, хотя я… Я должен к ней относиться как к небесному. Пусть хоть у неё будет любовь. Я всегда мечтал чтоб меня любили Так много несчастных женщин. У них нет милого. Пусть у масеньки будет любовь. Пусть я буду её прибежище. А может быть я даже способен простить ей измену, кто знает. Во мне мало осталось эгоизма человеческого. Как хорошо отдать себя ей. Я отдаю себя ей — я счастлив тем что я нужен.

Я не знаю, что ей нужно для глубины сексуального чувства — моя немножко неестественность и отличие от мужского типа, может быть это. А может что я ласковый и милый, необыкновенно живущий, любящий её, целующий во все места. Как бы весь её обволакивал, и что я бываю злой.

____

Весёлая и интеллектуальная игра в селёдку¹⁵⁰. Я ни в грош не ставлю ваши так называемые материальные блага. Вначале я думал быть несчастным, но мне не понравилось. Как бы там ни было, поэзия может жить только в условиях мира и порядка. Будем же всецело стоять на стороне мира, порядка и правителей материально-двигательного мира, хотя принадлежим мы ему только отчасти. Кому есть дело до поэзии во времена смут и революций. Во времена войн и лишений. Таким образом мы тоже часть государства, и если не создание, то реализация результатов творчества зависит от того, что сейчас в стране и чем занятые люди. Нечего вопреки истине выделять себя во вневременное и надчеловеческое.

Тут я отвлёкся. Мне позвонили, и я стал одеваться, думать ехать, по пути потрогал выстиранные белые брюки в кухне — сырые. Одел носки. Испачканы безнадёжно от чёрной внутренности туфель. Что будет как будет. Выпивать. У Вагрича 3 руб. у меня ничего, у Петьки, наверное, тоже ничего¹⁵¹. Шнурки разорвались. Может портвейн? Где? От маськи после. Тут же думал — как с билетом в троллейбус, что есть — чего нету. Две копейки и старые десять? Их. На Тверском Петька и Бах. Две фигуры. Документально. О Петьке и Бахе. Скорей поеду.

25 августа

Я не знаю — кто чего хочет, что и как — но я заболел сегодня, захотел и потому заболел. Как протест — её нет — я и заболел. Сколько можно — завтра 25-е, а её нет. 10 часов вечера. Не встану — пока не приедет. Точно решил, и буду предаваться маразму. И пусть. Буду, буду.

И всё мне казалось что не есть то. Не то — думал я.

26 августа

Я нынче вылезу из этой изоляции. Хотя бы мне пришлось для этого лепетать и издавать первые звуки, вылезу, вылезу, нечего усмехаться. Победить и выскочить, победить и выскочить, так было всегда.

Быть для всех и быть со всеми. Поэтому и предоставляю оглядывать, обозревать свою жизнь, пожалуйста, в нескольких пунктах. Пишу начиная ни с чего, с самого первого импульса и мысли. Противно, нудно мне, но пишу, иногда увлекаюсь. Речь длится столько, на сколько хватает запала, злости, энергии, и всё время слышен мой внутренний голос — то ровный и умный, то визгливо-пошлый. И я не хочу никакого ярлыка — чтобы не повесили читающие — будет неправдой, я хочу только признания своего существования. Он существует — он есть. Вот и всё. И больше не надо. Дальше я оглянусь и увижу (понесу кару от властей?).

Эта сумбурная нелепая книга, и я всегда помню, что я пишу такую книгу, и я её пишу, намеренно избавив её от многих бледных теней, именуемых персонажами, и знать не желаю ничего кроме себя, и если кого-то вызываю для подкрепления из так называемой «действительности», то опять-таки по моему произволу. Я сомневаюсь в определённости своего «я» и только валю в единую кучу все монологи, которые я здесь произношу. Я сваливаю их и вот они, вот. Я говорю в них, и тут же распадаюсь, и все прелестные слова летают по ветру характеризуя меня — современного человека и вообще человека и за человека. Меня можно подогнать к некоей уже бывшей книге, к той или другой и сказать — «он как этот», но я не как этот. Я как я, и только я. Таких не было, не существовало, не хорош — не плох. Но весь предметный мир вокруг вижу, в нём хожу, другого человека — Масеньку люблю и стало быть творения, и стало быть стычки с другими людьми, рассуждения о Родине и Красной площади, и стало быть мгновения, моменты. И подозреваю, что времени нет, а лет мне недавно — ибо жить я и не жил, и жил ли ранее 5 лет назад? С миром уходите, те, кто ищет здесь наставлений. Кто даже ищет бога. Здесь есть намёк на бога, намёк называется «высшие силы». Это не образные силы — они не имеют облика, они и не магнитные силы — они всё пронизываются, и я их довольно любимое — как может быть любимое такое маленькое для них.

Иногда я вижу их свидетельство в красивом юноше черноволосом, я его встречаю, вижу раз и потом нет. Он всегда мой не конкурент, нет. Он другое проявление жизни и деятельности высших сил. Он — частная их удача. Я же их удача большая. Я включая и этого юношу. И становясь на позиции объективности, я мысленно прижимаю его к своей любимой, и думаю: а ей не плохо было бы вдыхать его горячий юный пот — его сильные плечи, грудь, тонкость юности…

И тут же обрушиваю на него всю силу своей удачи таланта (ума ей богу), обрушиваю злобно и злорадно и стираю, уничтожаю этого красавчика, эту частную удачу высших сил. Он им мало дорог — чуть-чуть. Тогда как я во всем блеске своего гения — с чёрной кровью смешной искажнный полуребенок. Матери за меня постоят. И высшим силам любо даже моё злорадство. Эта пляска ума вокруг маленького случая (встреча в транспорте) — эта вспышка злобы против красавца и, наконец, полное тихое отдохновение человека, уверенного в себе. Что я там допускаю? Чего там допускать? Я получил настолько больше, что жалею красивого, очень красивого юношу и еду дальше.

Видите какой этюд. Такой себе этюдик по поводу. Я ущемлённый. Но я знаю, что я самый красивый. Да. И вот надо объяснить. И я объясняю.

В вас всё явственней проступают черты Христа-спасителя. Но, собственно говоря, мне до этой истории дела нет. Из чего он их вынимал — от чего спасал — в чём они погрязли. А! Он их нивелировал, они жили по разным системам, кто как, а он их привёл к общему. Нет, не так. От чего же он их спас? В их жизни. Он спас их тем, что напугал их. Запугал, что им будет плохо, очень плохо и страшно там, в загробной жизнни. И сказал что земная — миг, а загробная — ой сколько долго. Да. Говорят ещё — бог это любовь. Так ли? Очень много толкований, очень широко во всяком случае он дал им заповеди. И они по ним жили. Всё равно нарушали. Я думаю всегда, что мне за дело.

А чем я? Что дам я, и от чего спасу? Не хочу спасать — хочу именоваться. Не юродствуй. Буду или не буду — моё дело. Разговор ни к чему не обязывает. Но твоя книга — что моя книга, моя книга — ты продолжаешь, я продолжаю и уже запнулся.

Я могу быть примером. Ну и будь примером — пожалуйста — но стоит ли подражать твоей жизни. Может да — может нет. Подумай. Думаю нет, все не могут, так чего ты от них хочешь? Пусть прочтут. Ну это не крупно. И пусть не крупно. Крупно — это ярко кричаще, и вот до чего довело.

А я им себя живописую. Пусть видят. И это им будет помощь. И они снова (без снова) поверят в возможность быть таким другим, и исповедовать не только «свободное время», «туристские прогулки», «спорт», «посещение кинотеатров» и «чтение» (пресловутое). Может быть кому-то из них удастся кем-нибудь стать, что-то сделать. Или даже просто перестроить себя. Я кто, «я тот кто следует за тем, кто был раньше, и предшествует тому, кто будет потом» — так называется вождь у одного афр-кого племени Я вкладываю в это глубокий другой смысл. Может быть я пишу это для единственного его — который придёт после, поймёт и захочет написать свою книгу. Написать? — это я не то говорю — ему надо будет быть, ему надо будет, чтоб его обнаружили и он по традиции (увы) обратиться к форме книги. Победит тем самым миллиарды живущих с ним рядом. Выхвалится этим и устыдится одновременно, осуществит дело своей оболочки, слегка и душу задев. Реализует смертное своё существование. Хорошо было Экклезиасту говорить: суета. Уже то что написал это — не есть суета. Не верит в суету тот кто оставляет своё имя. То что написал хоть строчку, такую которая заметна,— не верит в суету сует (и всяческая суета), чтобы отказаться — надо иметь. Имея имя нельзя намеренно бросить его в забвенье. Появившееся хоть раз имя уничтожить нельзя. Имя принадлежит к миру духовному, к миру неизменному нетленному, где всё есть, и мы — мы я тоже буду принадлежать к этому миру и только благодаря земным заслугам. А что делать — диктовали мне небесные высшие силы (условно по традиции они помещаются наверху, кажется больше там места). Выходит высшие силы — я земной — и я уже имя — я небесный — я духовный — это существует это реально, это цель. И только моё земное ведёт себя, чтобы получить гражданство в высшем мире. Но не самом высшем. Самый высший — это мир высших сил, туда человеческому нет проникновенья, там свои какие-то жизни, и свои друг за друга зацепления. Мы, люди, не имеем инструмента, чтобы понять тамошнее, поэтому помолчим и не будем.

Хочу я ещё сказать что мне скушно на уединённом берегу и что хоршо там быть, недолго любоваться природой недолго. А тот кто пишет «книгу» будь это сам Руссо, прививший природу литературе, или кто другой — он книгу пишет опровергая природу. Человек вообще опровержение природы, и он не вступает с ней в другие отношения, кроме враждебных, это не о том что он её губит, нет, это о том что он знает её с человеческих своих позиций. И вообще всё, что человек делает — очень человеческое (это не глупо — а истинно так, поэтому попытки мистиков выйти в иной мир смешны) — самые тонкие и талантливые могут лишь ощущать. И бог, бог слишком человеческий. Очень человеческий.

Нагромождая любовь — подымая её вверх, я не в том смысле это делаю — я делаю это, поскольку всё моё существование схватила и держит. Шею тебе на — режь! Я всегда высказываюсь по поводу стариков иронизирующих моё прохождение в парке: «просрали своё время». Это просторечие я где-то слышал и применяю его очень часто, лучше не придумаешь. Приходится признать что отличие меж ними и мной — я качественно более высший, отмеченный судьбой и пр. ибо я не не удовлетворился простейшими жизненными манипуляциями, а пошёл дальше: чувствовал сильнее все моменты жизни ел её — смаковал и зафиксировал. Раз он зафиксировал — значит он есть (ведь фиксирует кто-то, изображает кто-то), значит я есть, имя есть. Вот земное предназначение.

В дальнейшем, чтобы быть более злым, эмоциональным и орать, кричать, визжать — очевидно придётся что-то пить. Другого способа повысить нет, или возбуждать себя уже написанным и гнать, гнать эти речи, пусть они подгоняют друг друга. Впопыхах, предлагая реформу за реформой — сон, глушь, чепуха. Я есть — потому что всё это изливается из меня. И я пойду в мир имён, где поджидают уже другие имена, все имеющиеся выявленные имена.

Но не именно имена. Я суть символы, то не звучание имени, а та картинка что ты представляешь, лицемерный читатель, под именем. Вот читатель, представляешь при имени Блок некоего сурового, строгого, молчаливого. Сам тайна, всё тайна в нём, и стихи, что звуки. Те, которые это тело когда-то сбормотав записало, и образ жизни. Ну так вот меня ты тоже, читатель, я тебя заставлю и представлю этаким кто не считаясь и без правил (долой их, долой) шептал, говорил, дрожал, злился, кичился и выхвалялся. Бил себя в грудь, трусливо убегал, любил и старался как мальчик, как юнец считал сколько раз он может в постели может сделать «это». Я лежал томился, он эротическими видениями, она в отъезде. Он, да, да, и то, и сё, и другое. Но заслуживает уважения. Он поклялся любить её. Ей это нужно. Он книгу пишет, читатель, книгу возгласов, недоумений. Он делает вид, что в мире он один. Он забывает, что он не один. Не прерывайте работы, не мешайте, «я чёрчу», покорён и непокорен, какой угодно, завистник на список великих людей, декадент с загниванием, но может и перескочить на энергию, на общественного человека. Его лицо, жест поправляющего очки. Грохнуть бы их об землю. Я не слаб! Я нисколько не слаб! Но требуются, видимо, и очки для целей высших сил.

Ты примешь меня — читатель, думатель как спастись и вырваться самому, ты — возьмёшь меня. Ганс-Магнус Энценсбергер подлизывается к обществу и к его выступлениям¹⁵². Он хочет играть самую главную роль, а не одну из, он хочет влиять на массы. Я об этом прекрасно знаю, стоя кричать сверху. Он хочет быть главным, даже не из того, что можно отдавать приказы и передвигать. Его, как и меня, привлекает душа. Влиять на мысли сидящего дома одного. И на мысли (на душу) совсем не только вырождающегося любителя созвучий и сочетаний, не только того, кто в сотый раз изумляется: Вот поэт! И это по-новому! Да поэт и само собой: Я — поэт, мы поэты. Но хватит, непризнаный гений из мансарды, худой туберкулёзник, это уже банально. А Энценсбергер и я хотим быть самыми главными. Вон — из шеренги. И Христос ваш был честолюбец — чего-то там считал возможным учить, и учил. Поэтому говорят поэзия себя изжила. Он (и я) не хотим ждать.

А если (если) верить в то, что можно устроить на началах добра и справедливости общество, и последовательно бороться — то это есть слабость. Жалеть слабых есть слабость. Любая, и христианская, и социалистическая, молитва сводится к одному: Боже (государство) сделай, чтоб я не был ничтожеством. Человеческая несостоятельность, вот что причина недовольств, революций и пр. Появляется новый порядок, а никто не помог ничтожеству не стать ничтожеством. Среднему не стать не средним. Высший же самый всегда будет самым высшим. В грязи и нищете, так же как во дворце и храме. У имеющего имя от рождения свои заботы. (Сейчас это редкость, рассматривать не будем.)

Вопиюще противны западные профсоюзы. Я люблю всех и каждого, и тем более должен сказать, что надеяться им не на что. Может быть несколько, а то и один. И эти спасутся (этот). Все остальные обречены жить как жить, и без имени, и без ничего. Но большинство их не желает имени. Не знает, что это такое. Этим завидую и я. Мне же тяжелее всех. Я мучаюсь всех более, подвергаемый высшим страстям.

Защищать общественные интересы есть лицемерие или же глупость. Защищать и требовать материальных благ для той или иной группы населения есть просто ничего и зачем делать ничего и пустоту.

Я не могу выращивать и учить индивидуально, учить быть хорошими, не убивать и быть хорошими к другим. Сам я в материально-двигательном плане никому зла не причиняю. Но почему я это делаю? Ответ точен и строг: я принадлежу такому воспитанию, и моё царство не от мира сего. Повторяю: угол в нём сидит читатель один, глубоко нахмурен и я, может уже мёртвый, его заставляю, и он спешит за торопливыми согнутыми словами вперёд, вперёд в надежде тайну дадут ему. Тайна есть и она будет дадена общим впечатлением от всех моих речей и поэтических произведений тоже.

Не должно бояться сумбура и требовать персонажей. Не должно. Прыгайте вместе со мной вокруг моей жизни и исполняйте танец и увидите.

Так вот: учить культуре трудно и невозможно. Наше русское молодое общество и вовсе разглядывать нечего, оно всегда было сборищем кунст-камеровых уродов. Уродов — то есть оригинальностей. Бледно жить и хорошо мечтать — удел философий. Предложим начать разрушать это. И правду сказать, я испытываю уже некоторое время, годы некоторые, только удовлетворение, не то, слово подобрать точное невозможно. Скорее, я узнаю свою жизнь, вижу что она такая, как должна быть, не закончена, и страдания её есть не страдания, они есть её: одни из её проявлений. И чтобы не было, не стало противным доброе и хорошее Я строитель своих ощущений. Тот глуп, кому в хорошем, в момент хорошего не являлось вялое «ужели так хорошо», «ах как хорошо, даже противно!» Не отвергайте случайностей, а, пожалуй, верьте только им. Внимательность к себе — не самокопание. Так вот, я подлиность последние годы ощущаю, знаю. А ранее подлинности не ощущал. Я не успокоен, и не самодовольство. Я нашёл и мне дано. И я сообщаю.

Бледно жить? Нет, я нет. Вы — да? Ну пожалуйста. Впрочем вас не существует. Выразить своё мнение о чем-то может имя. Имеет смысл только то, что сказано именем. Вы говорите? Ну да! Вы не говорите, миллиарды молчат — говорят только имена. Золя — Дрейфус.

Жаль, что культура не подчиняется контролю. Вот что я хочу сказать: плохой способ написания всех произведений прежнего времени: неподлинность. Автор есть существо более или менее исключительное, а он излагал свои мысли через систему героев (героя), и главный герой был кем-то, его наделяли более или менее подходящей профессией, и это есть враньё, потому что только писатель, автор может иметь такие мысли, человек другой профессии их иметь не может. Мало того, что вообще человек — это собрание мгновенного случайного, и не подлежит точному изображению. Так ещё вводился и герой, тут уж вообще везде натяжки. И ещё надо было изображать пейзажи, давать портреты.

Расстояние от писателя до читателя делалось огромным и извилистым. Мне же кажется система авторских речей, спонтанных быстрых высказываний, гораздо более приближает нас к истине. И уж совсем не стоит изображения сейчас внешний мир, можно на него намекнуть и хватит.

Документально — то что я пишу? Ещё как, он пишет запыхавшись. И всё же, думаю, мне совсем ещё не удаётся темп и проскок, и выдающееся летение речи.

В конце концов поймите, что можно ходить дни и ночи по улицам и паркам, а в голове по поводу их ничего не иметь. Не пугайтесь. Никто и не имеет. Я не верю в созерцание природы. Созерцать значит быть маленьким, быть, нет не так, значит переживать свои мысли, сидя на этой природе, а время от времени косить на неё глаза, испуганно за неё хвататься, что это я отвлёкся — и в конце концов убедить себя при достаточном опыте — что ты действительно любуешься природой. То есть не замечать своих мыслей, того что ты всё занят и здесь занят собой и своими, и если не ведёшь на природе мелких работ (собирание грибов, ягод и другое), то опять уходишь к себе. Лицемерие!

Я, приезжая к природе, видел чистосердечно перед собой скушную работу на ней и её. Один раз я мог посмотреть на природу, но что она, когда есть она только дополнение моё — что она! Все мысли, связанные с деревом, можно сообщить сразу, здесь, и любая потом подпадёт по сообщаемое. Их убогое количество. Дерево большое, или какое по размерам, оно как другое дерево (виденное на картине в фильме и пр.). Форма непосредственного общения с деревом — влезть на него — спрятаться в нём — а уж самая лучшая срубить, или спилить его. Я не врал себе. И только когда появляется человек другой, даже ничтожество — всё оживает. Сколько связей, боязнь, любовь, что хочешь.

Никто не убедит меня, я не позволю убеждать себя. Вы возьмёте меня, как и старого Гомера. Не о тех ли битвах я веду речь. И стойте, нечего подсчитывать количество слов в моём лит. словаре, стойте. Будь моя воля, я бы эти длинненькие черненькие раздражающие вообще бы заменил. Плевком, чем угодно, иероглифом — вот иероглиф это хорошо, это почти разбрызганный плевок, точно, раньше может быть когда-то умели так плевать, понятиями, непосредственно от языка. Так что мне противны длинненькие чёрненькие сложенные из букв. По той же причине я ненавижу запятую, хотя бы от неё можно освободиться! Она выпадает даже из букв, она хуже их.

Некакого чёрта! — пусть кино показывает героев. У меня герой только говорит. А облик донесут фотографии. Итак опять: рост 174 см. Вес 67 кг. Встретив в толпе, меня не легко забыть. Лучше всего выгляжу без одежды. Лежу ножка на ножку, очень люблю любоваться собой в зеркало. Мне хотелось бы сейчас принять японское имя, и возможно я пойду греть и есть вермишель — можно так себе представить меня — отправляющимся есть вермишель, вынимаю из холодильника — он сегодня заработал — вынимаю оттуда — масло. Я его выключил — строго впервые — вы помните я писал что заменил старую резину на дверце на новую. Вот заменил. Вот я включил вчера, но неправильно, а сейчас утром нормально, вот он работает. Всё холодильник, да холодильник, я волновался. Я позволил себе купить тройник в розетку электро-сети, я купил, я заплатил 36 коп., а чек был рваный. За окном поют песню «Эх ты Волга мать-река» — целый хор пьяных её поёт¹⁵³. Я пишу на круглом столе — голый по пояс — а старые домодельные джинсы уже три года — цвет розовый — а сзади недавняя кожаная заплата (уже поют «Бродяга судьбу проклиная…»)¹⁵⁴.

Я слышал сзади смеялись сегодня над заплатой. Эх вы, ничтожества, подумал я, сказать бы вам кто я. Я пошёл и забыл, чего они там смеялись. Две женщины, две толстые, и не взглянул, пусть-пусть. А ведь у меня была толстая жена как там. Она в псих. лечебнице. Я не живу с ней год. Она прислала мне ответ на анкету, где написано много всякого. Она желала бы жить со мной. Я — это всё. Я наилучшее, наиярчайшее воплощение жизни в этой стране. Давай давай жми — читай люби масеньку, не изменяй ей теперь. Люби её — ей нужно — она должна иметь того, кто ей нужен, тебя и твоё тело. Твоё тело ей нравится, и то что ты не спишь, потом потом в земле, а здесь, высказывания, речи, глупость, пусть смех или осуждение, но говорить, воспомни могилы, и не бойся ничего. Иди. Говори. Будь всё. Ты открыл, что можно быть безумцем и свихнуться на говорении. В истину ты не веришь в вечную совсем. Говори для того чтоб из слов стал ты, и ты, да — привлекателен, да-да. Можешь отвёрткой, пилой и напильником и паяльником, откуда в тебе: чем хочешь — и ключ. могучий — вперёд, верхом на ручке въезжаем в чужой мир. Ах если бы я мог разбить бюст этого Гёте, расколотить. Не даёт тебе покою граница вокруг поэта. Не ждёшь завтра, да хватит этих туберкулёзников в мансардах, да здравствуют гордые безумцы. А чего — если я могу изготовить тип человека — то почему бы мне этого не сделать. Ну давай делай. Точно ты живёшь в мире свободы. Да живу. Свободы живу. Высшие силы свободны. А я их сын. И свободен.

Надо мной вдруг смеялись, когда они отправлялись в кино, а я говорил давайте жить, не ходите в кино — не подменяйте. Я говорил ей — а она шла с ними — куда идёшь. Тут сижу я молодой, твой. А ты идёшь глядеть чужую жизнь в кино, только глядеть. Давай жить с тобою. Надо мной смеялись как над прямолинейным. А я был просто идиотически прав.

Вы видите перед собой писателя, который заранее знает что пишет шедевр. Вопреки принятой скромности. Он сразу засел и уверен, что его книга станет бестселлером, популярной если уж она выйдет. Как её истолкуют — кто знает, но будет. Полноте! А нужна ли скромность в данном случае? Ах что вы, я не знаю, не знал. Зачем глупое кокетство — знал, хотел, желал, выжимал и неистовствовал. За окном пели пели и пели, и даже под этот ритм громких песен и да да да — съев убогую полуиспортившуюся вчерашнюю вермишель.

Кто кто может быть герой? Тщетно искать его. Никто, только я. Указывать мне, остерегать меня бесполезно. Я совершенно ошалел и сорвался с цепи давно. В том смысле, что решаю сам. Хорошее мне и плохое выбираю сам. И мне опасно, а я не боюсь и горд.

Черти что — гремит гром. Мокро, а под фонарём туман. Гроза, пьяный хохот. Гул и обрывки песен, и ещё едет к безумцу друг его Дима¹⁵⁵. Итак, земная жизнь — земная жизнь — половина десятого вечера.

Да — моя маленькая мисс — элемент издёрганности всё же существует во мне. И конечно любой серьёзно скажет: слишком легко молодой человек идёте. И действительно, и да, на всё один крик: Долой! Долой форму романа, ведь не Иван Иваныча какого-то хочу я вам донести. Себя. Но нужно аккуратно, говорят мне: через человека в сером костюме, седого пожилого, некие пассы вокруг… не сразу, не в лоб, а с уверточками, с отвлечениями, будто не это вам главное, а подсовывать свои воззрения сбоку. Ну уж нет. Как же я опошлю себя, если часть засуну в плюгавого какого профессора и заставлю его через красненький рот и губы говорить моё родное, кровное. Или может быть мне вымыслить поэта?

Страницы – отсутствуют.

Всякий становится на своё место. Великий занимает великое место.

Пятнадцать отрицательных записей в блокноте, пятнадцать, или сколько, отрицательных суждений о мире истинных революционеров и человеков, раз два, три и чуть ещё. Всё иное — слабость, эпигонство, общий поток моды и другое. Всё-таки да здравствует великий и хрупкий индивидуализм, а не толстожопое шипение толпы. Свой секс — любовь, треплемая порывами истерики и безумия — у меня свой, и никакой свальный грех меня в этом не убедит и не заменит мне моего индивидуально-трусливого, сладостного и щекотного отдавания себя этой безжизненной идиотке.

Человек — есть собрание состояний, коллекция состояний. Попытайтесь вспомнив об опреденном человеке — у вас внутри будут нанизаны как бы кинокадры с присутствием этого человека, наиболее вам запомнившиеся — это те состояния.

Плетись зигзагами, моя речь,— возбуждай сама себя, наполняй оглашённый глупый мир, у которого нет времени оглянуться и подумать. Маленькие художники, маленькие поэты — никто не подымает тяжести, никто даже не создал русского героя. У такого народа нет героя Ведь к этим людям принадлежу я — значит они очень значительны и ой йой-йой — какой народ. Я слышал, мне говорили бывавшие в Польше, что к русским они, поляки относятся без интереса, предпочитая оживляться при виде американцев и федеративных немцев. Маленькие нации обречены — мне с моей счастливой судьбой высшие силы, мои покровители определили родиться в большом народе в великом языке. В частности, я очень традиционный и продолжая дальше, я почти голый герой уже кого, уже почти Достоевского.

Я принимал участие в пиршествах неудачников, они происходили в квартире — пилась водка, были молодые люди и были котлеты, приготовленные на кухне,— пилось, автоматически, продукция винно-водочных заводов. Предусмотрительность хозяина: до закрытия магазина собрать деньги опять со всех — кто сколько может — и купить ещё раз водку. Поэт (поэт с 16 лет, в свои 25 обладал кругом ценителей его очень красивой, бесполезной, лишённой логических связей поэзии. Находился уже в состоянии распада. Пьянел, читал, прерывал. Вы не понимаете — швырял тетрадь в угол. Два — самые близкие подымали, подносили вновь и выпрашивали чтения. Уже одутловат, и поскольку речь идёт о непризнанном «левом» поэте, поскольку его не печатают — то это всё больше увязание в личных связях — в любовях и ревностях, приходах-уходах жены и возникающих любовниц. А тем более мало устойчивости против мира. Скатывается в попрошайничество. Дакого усилия, сбросить и надеть новое — не может совершить, и так живёт, не гибнет — но погиб. Кто почитал его, уже от него отвернулся, нашёл других таких же — но моложе — или других — но энергичней. Выжили после определённого возраста немногие — трудно заниматься искусством в России, надо глядеть правде в глаза — тут требуются сверхсилы, чтобы преодолеть, победить то, что тебя не печатают и не будут печатать (или же мелкую часть напечатают), что наиболее радикальные твои творения не увидят света. А в нынешней ситуации и там — те кто выставляет себя друзьями русской литературы — по-настоящему ею не интересуются, они изучают позавчерашний день Литературы русской, пишут диссертации по Мандельштаму и Платонову или охотятся за псевдолитературой, за «клубничкой». Клубничка — это произведения где «бичуется» советский строй. Я не скажу что это подлость со стороны этих литераторов (иногда может быть подлость) Скорее это вопиющее непонимание — кстати очень широко распространённое непонимание окружающего. Почему и как можно согласиться отвергать существующее, навешивать ему ярлык мрачного и низкого, или же абсурдного. Страна вокруг нас образовалась задолго до появления нас в этом мире. Я не могу сопоставить то что происходит здесь в моей стране с чем-то другим. Быта и жизни других стран я не видел. Высшие силы предоставили мне появиться здесь — здесь арена моей жизни деятельности и я люблю эту страну как то место, где помещается моё тело. Другой я не мыслю, начинать жить в другом мире просто не желаю — я буду там чужой по тем маленьким таинственным уголкам психики и способов соединения с людьми, которые постигают с кровью и с малого младенческого возраста.

Тех западных или восточных людей я не осуждаю за их либо жёсткость в лицах, либо лицемерие как мне кажется, либо напротив детскую простоту.

Я не буду знать какую-либо другую страну так как свою, и уголки моей речи, моего слова — недоступные, положим, американцу.

Я не считаю всё вокруг хорошим или всё вокруг в стране — плохим, но это данность, в ней нужно жить. В ней будет оставлено моё имя. В ней останусь я как символ и тип русского человека.

Так вот. Государство, как бы там ни было, есть совокупность граждан. А гражданин уже тот, кто выполняет в этом государстве некую службу (работу). Из этих служб и работ складывается функционирование ежедневное, ежечасное всего нашего государства. Я встречал очень многих людей которые хаяли всё вокруг себя (разумеется, в частном разговоре). Пожалуй им был ненавистен даже воздух России социалистической. При какой они России хотели бы жить — они, я думаю, чётко этого не знали. В одних бушевала тоска по какому-то старому дореволюционному времени (хотя откуда они знали, как и каким способом они существовали бы там более устроено (литераторы — печатались? художники — выставлялись?)). Ещё неизвестно, кем бы они были тогда — выходцы из деревень и из евреев. Да и вообще, как глупо говорить о том что бы было если бы… и при этом возвращаться на 50 с лишним лет назад.

Другие мечтали (более робкие или осторожные) и говорили о государстве ленинском — досталинском. Теперь уже есть такие, которые жалеют о государстве хрущёвском. Так вот: они здесь говорят, а завтра идут на службу и делают то, что требуется от них профессионально, и все участвуют в жизни государства. В каком же случае они лгут? Беседуя в интимном кругу или же находясь на службе? А может быть, не стоит придавать значения болтовне этих людей? Или же, может быть, она продиктована несостоятельностью этих людей, тем что нет в них энергии, силы, воли, перебороть обстоятельств, пересилить жизнь, вылиться в какую-то новую форму и в ней воплотиться. Раз закрыто тут, и тут, и тут.

Во всяком случае можно им сказать: если вы осуждаете строй общества в котором живёте — так уйдите в сторону — максимально не участвуйте в этом — по крайней мере не лицемельте — не ходите на службу. А они отвечают так: мы не пойдём на службу — и что ж мы будем есть, и что будут есть наши дети? А им ответить следует жестоко: вы взрослые люди, вы серьёзно живёте свою одну жизнь (если будет другая, то уж себя не узнаете, не вспомните). Формы существования различны — может быть, уйдя со службы, вы приспособитесь как-то по очень странному, по-иному жить — не через государство, или вы умрёте с голоду. Но зато вы будете последовательны, и то что Вы говорите, осуждая государство в котором живёте, будет позицией человека, который сам в этом не участвует. Но нет. Всё остаётся на своих местах, это очень некрасиво, очень неприлично. Тем более что эти разговоры чаще всего ведутся людьми из творческих союзов, людьми науки, людьми обслуживания пропаганды, а если говорить и объединять их чем-то, то: людьми, читающими книги.

Не кажется ли вам, люди, читающие книги, что если вы не можете ни вступить в борьбу с государством, ни уйти в сторону, а жёлчь в вас остаётся, то вы есть неудачники, тот кто не проявился, не возник, не стал гений, кто не сумел вывесить своё имя, тот не был. Загубленных нет. Кто не смог — тот не мог. Гений и есть способность сильно и ярко проявится несмотря на условия.

Сколько жалоб на времена и нравы находим мы в литературе и древности, и нового времени. Почему же так мало жалоб на собственное бессилие?

«Ох мир — надо было сказать — как я бессилен — я страдаю — да я человек — я страдаю — но у меня нет сил показать другим моё страдание — а значит создать его. Я бывает радуюсь, но я бессилен крикнуть всем, что я есть, я радуюсь: только писк и никто не слышит, кроме друзей, которым я надоел. Хожу размышляю, мои мысли человеческие — хорошие, и я хороший — я не злодей — но и мою хорошесть никто не видит, я не умею её показать. Я бессилен, мир, я не ругаю тебя, а ругаю себя».

Я думаю что из такой жалобы, если это сделано очень сильным человеком (парадоксально но верно! сильным!), может выйти сила, способная произнести имя автора такой жалобы в мире. И ты даже сильный и смелый жалобщик будешь плавать в именах в вечном (для земли) мире имён.

К дому, где я сейчас снимаю комнату, ведёт переулок, тут в переулке с одной стороны больница — с другой тут морг, где я вижу всякий день вдов, морг какой-то главный¹⁵⁶. Вдов и автобусы, и занятых хоронящих я вижу часто. Это ничего не вызывает во мне. Суетного ужаса простого человека (да и то наверное не всякого) перед мёртвым я не испытываю, мне спокойно от морга и что он мне и за вдовами можно наблюдать, а можно и не надо. Гуманизм — говорить правду. И что ещё ценнее — находить правду — не брать первое в себе попавшееся — и, мол, вот правда! А искать её, обличать и, обличив (а трудно!), сказать вот она! — она такая, что я могу поделать, это зависит не от меня.

Мёртвые. мёртвые. мёртвые. Да я и сам ведь будущий мертвец, и милая моя масенька тоже станет мёртвая когда? когда? Молчат жаркие доли лобные, жаркие волосы над ними, молчат и не узнаешь сейчас.

Если смерть оторвёт меня от чего-то нового и начинающегося, я буду с неохотой умирать. Может быть цепляться и плакать. Сейчас же, когда я в периоде — накопил многое, я бы умер спокойно. Говорю это точно и с полной ответственностью. Даже, я думаю, достойно, как, говорят, умирали римские философы-стоики. Жалобы Марка Аврелия.

Я вовсе не радостный человек. Я и не грустный человек. И то же можно сказать почти обо всех людях, которые не больны тяжело. Я — это глубоко (страшно!) чувствующий и умеющий это зафиксировать. Нет, вернее умеющий делать приблизительно подобные состояния из слов, подобные состояния в жизни, когда всё во мне открыто и я внезапно вижу мир, а до того нет, ещё ранее — «да». У меня есть цепь этих состояний, они сфабрикованы из слов и пусть передают лишь приблизительно, а частью и вовсе это даже не состояния моего «я», а то что я подцепил где-то от книги, от воздуха от дома, от неизвестно чего.

Комната которую я сейчас снимаю у некой Зины простой себе девушки — жёлтая. Мебели у меня нет. Я достал себе матрац пружинный и на свалке рядом с домом отыскал для него подставку (матрац я взял у знакомого моей знакомой — оказалось что он живёт на той же улице), на матрац застелена тряпка коричнево-рыжая в цветах, её я попросил у Ольги Влад-ны. Над постелью висит бурка времён гражд. нашей войны — это бурка генерала Савицкого, деда моего друга Димы Савицкого, он тоже ищет способ быть в мире имён, это высший удел человеческого.

К батарее прикручена доска проволокой, продетой в две дырки. Доска служит изголовьем. На ней лежит подушка. В ней две маленькие, их я взял напрокат у друзей — у Салнитов¹⁵⁷. Простынь которую прислала мне как-то мама. Одеяло, которое мне купила давно, для меня и жены мама, одето в пододеяльник, его принесла мне моя возлюбленная девочка, пододеяло в какие-то большие зелёно-желтые горохи.

Всё это прикрывает плэд в красно-чёрную клетку — тоже масенька принесла, чтобы нам было теплее, когда она приходит и мы любим друг друга.

Падает время на города, улицы России, на её медные осенние деревья и прохладу. Я стараюсь ежедневно — вернее время меня всякую минуту пожирает. Я думаю я и другие рождён (кем?) из чего-то одного, чтобы быть другим и пожравшись стать третьим. Может я пожираюсь собой? Разумом?

Во всяком случае сейчас осень, и если говорить о красивом, хорошо бы жить с масенькой на берегу холодного озера, жить, любить, гулять, жить в нелепой простой гостинице, имея в виду в заранее назначенный день — застрелиться. Выхода из своей жизни я не вижу, и мне бы хотелось да очень — это красивое, эти подробности пережить. Не наполняет меня грустью такая история будущего, совсем не наполняет. Я нахожу, что она очень хороша — в меру бессмысленна и определённа. Зато какая должно быть острота. Упругие зелёные ноги моей милой (именно зелёные), зелёные стебли из воды озера. Солнечное вино, дым, бурый или цветной обед на тарелках. Синтетические костюмы зарубежной промышленности. Кино-улыбка моей девочки — её гнёт надо мной, преобладание, крик и истерика от чепухи. И я растерянный — я мерзкое животное — не лезь я устала — растеряный я улыбаюсь — я — мерзкое — но почему? Если это есть, то почему же…

она не хочет. Я валяюсь по дивану, и пока не подойдёт последний день, ничего и не пойму. А подойдёт вплотную, тут описание можно будет растянуть, и растянутое, оно будет представлять из себя патологическое нехорошее действующее как болезнь на окружающих. Именно с этой целью предсмертные письма редко обнародывают, чтоб не смущали живых. Я не вижно ничего плохого или хорошего, если человек решил уйти от жизни, тем более вдвоём с той кого он любит, и кого постоянно боится. Муки ревности, что к ней прикоснётся другой (муж это всё равно прошлое, и даже ещё милее тёпленькие губки побывавшие, интересно она часто принимает его за меня, утром, ещё во время сна, ей нравилось делать это — когда не знаешь кто и что), это уже почти пошлость, но я нигде не говорил что не буду пошлым хотя бы несколько раз. Не обещал — чего ж! Эта фатальная связь оборваться может не может — не знаю, но фатальная, ибо мне нравится даже то, что её муж ею тоже обладает. Я первый раз в этом мире, для меня всё впервые и однажды, опыт чужой — не опыт. А мне она любовь и достоинство и стыд.

Когда мы с ней познакомились, она меня не выбирала, один я видел, что мы будем — видел сразу. Я сближался с ней — и я видел, что она приходит, меня бросало в дрожь и я делался мокрый. Холодный пот, если она ко мне прикасалась. Знакомство на дне рождения общей знакомой¹⁵⁸. Потом, спустя недели две, поездка к ней, к ним (и мужу) с приятелем, приятель их знает. А после её день рождения и она уже потом пришла ко мне с незначительной просьбой перепечатать её стихи — пришла хитренькая, любопытная, красивая, с ногами, грудью в летнем платье — и достойный соперник. Но она ещё не знала — играть не играть. Красивая девочка — ставшая дамой — потом оказалось — много болела. У меня никогда не было идеальных устремлений (рассказ торопится, он тормозит выкрики), не было, но я хотел ощутить, и я успел ощутить сразу сразу — вот она. Увидав даже, объяснить я не умею, почему полюбить я её сразу не полюбил, а растерялся и увидел это она. Конечно я не мог от неё отойти и отказаться. Все виды наших отношений конечно же были замаскированы судьбой под наши решения и действия, но мы не решали и не действовали. После её дня рождения я написал ей поэму о ней и о себе. Уже на следующий день, лёжа в детской комнате с утра, я написал эту поэму, потом я её назавтра ей читал, мы пили шампанское (этот налёт старой романтической линии поведения остался и я им горжусь. Это взято на вооружение против нищенства мира), когда я кончил, она меня поцеловала, села ко мне на эту детскую кровать, я жил у своего приятеля на Б. Гнездн. пер-ке. Она поцеловала меня как дама и вообще целовала и дышала и закатывала глаза, как дама, и говорила потом, что ей очень хотелось, чтоб я её трахнул (почему то это выражение кажется мне уместным), но я не сделал этого по-моему, лежала она у меня на груди и плече, а я думал о посторонних вещах и о том что думаю о посторонних вещах, и о том, что она думает будто я не умею целоваться, а я действительно — не то что не умею, у меня в губах нет никаких, видно, нервных окончаний, потому мне и всё равно — и что поцелуй для меня только символ. Она млела, а я рефлектировал, а она конечно тоже рефлектировала. Вообщем минут 40 это продолжалось, на ней было длинное трикотажное синее платье до полу, и лёгкий роман с поэтом не удался. Тут-то всё и могло кончиться. Но ведь я видел сразу кто она. Тут дело было не в одном дне. Потом мы уехали к Сапгиру, где героиня поэмы легла на тахту, а я прочёл поэму. Героиня может быть и бросила бы меня. Мне до сих пор кажется, что потом, позже, в декабре и январе, она бросилась ко мне так близко потому что шарахнулась от чего-то, от какой-то связи может быть. Но я не выясняю вопросов специально. Конечно, если узнаю, это доставит мне боль вместе с утверждением теперешним её подруги, что ей нравятся вон какие мужики! С этими мужиками я не собираюсь как-то поступать. У нас разные сферы влияния. Меня природа одарила неизмеримо больше, она не дала мне мужской внешней красоты, зато дала редкое сочетание многих элементов, и что человек я высшего порядка — я не сомневаюсь.

Она все время соблазняла меня, наверное, уверившись в моей неопытности, а может быть, считая меня талантливым, интересным, но робким, несчастным и глупым. Но я-то таким никогда не был. Я не зная чего-то замирал и охотно учился, вбирал в себя всё и опережал всех учителей моей жизни. Она любопытствовала мной, но уже скоро уехала куда-то отдыхать, началось ведь лето. Я много работал без неё — хотя и много пил. Клетки мозга сужались — расширялись. Я написал ещё две интересные вещи о ней и одну особенно — это «Золотой век». Хорошо, что она тогда меня покинула, иногда мне кажется, впрочем не будем — я люблю её и хочу любить — что ещё больше? И как я могу осуждать данное мне свыше. Она очень свыше — в этом у меня никогда не было сомнений. Хотя я плакал и плачу от одиночества — но то, что я пишу есть исповедь счастливого человека. Да-да, если такой вообще возможен.

Мы затем встречались с ней по воле высших сил уже в августе. На даче куда я ездил три раза. У нас образовалась с ней детская любовь, впрочем с очень большим сексуальным интересом, что придавало ей особую прелесть. Мы гуляли, я, она и собака, в большом аэродромном поле за забором, там никого не было, траву наклонял ветер. Я излагаю это таким спокойным тоном, но я был весь напряжён. Муж её работал, а мы гуляли и ещё она обнимала меня в пыльной комнате на бабушкиных креслах наверху, на нежилом втором этаже. И ещё от озорства кричала вниз Виктору: «Вить, зачем Эдик приезжает к нам?»

Тот, очевидно, не принимал, конечно не принимал, всерьёз ухаживаний за его женой полу-мальчишки поэта, и усмехаясь что-то говорил. Ну да, я тогда делал глупости, а мне прощали, она и он — никто не знал, куда это заведёт. Влюблён и влюблён — сидели в саду, она лежала на раскладной кровати, и сочиняли стихи для её детской книжки, и для журнала детского. Он — муж за это давал нам бутылку шампанского и другую выпивку.

Этакие два друга в модном стиле теперешнего времени. Она в коротком платьице, длинная, но уже дама, уже четыре года жена, 21-летняя жена 45-летнего человека, у неё из-под платьица выглядывали трусики, мы целовались, я — мучился, мальчик в очках. Никто, даже я сам забывал что я не мальчик в очках, не только довольно нелепый поэт, но и неукротимый дух. В прежние времена достаточно было проявлений такого типа людей, да и сейчас, вы видите, не заглохли, и кроме того, я был пристальный жёсткий мыслитель.

Он уезжал играть в преферанс в соседний дачный посёлок. Он садился в машину — я закрывал за ним ворота — он не сомневался в себе — он не боялся мальчишки поэта. Как он мог не бояться таланта, а! Они — он и она — знали что-то взрослое и тайное, чего я не знал, хотя мне было уже 28 лет. Я не знаю и сейчас, хотя это взрослое и тайное между ними я разрушил — разрушил не зная.

Она ложилась в постель, там была такая голубая рубашечка — мы пили и я сидел на стуле, а она звала манила к себе, я садился, и она валила меня на себя безнаказанно и уже бесстрашно, ничего мол не произойдёт. У меня же порой подымался настоящий низменный этот предмет и как мне хотелось! Но чаще как ни странно нет. Все мои силы и мысли были направлены на то, чтоб сделать это, влезть к ней — но всё разрушалось чрезмерным этим процессом. Много думал — не мог сделать. И последняя мысль вообще убивала меня — не смогу всё равно, думал я. Потом я шёл спать, сколько борений, и несчастно на своей терассе заснуть не мог. И мне всё казалось, и даже я был уверен, что она любит меня. Я боялся что наскучу ей таким своим поведением. Этого я боялся и дополнительные мучения, но я был согласен на всё, тогда я не спрашивал, один я у неё вот такой, или есть ещё и с теми она спит. Я был готов быть для неё любым — любовником на минуту, на день, как угодно. Был готов, но не мог — я далёк от того чтобы глупо врать и говорить, что меня удерживало желание завоевать её душу, или дальновидные соображения. Чепуха, мне хотелось лечь на неё, обхватить эти плечики, раздвинуть эти юные коленки, эти ножки, отданные старому мужику, а до этого кому ещё, и воткнуть в это лживое место мою честь, мою гордость, моё мужское достоинство (какая чепуха, но приходится пользоваться этими словами), измять её, истоптать, но я не мог. Я думаю и смертью меня бы не могли загнать на это до того красивое тело.

И мы поневоле были детьми. Я забрасывал, нет она первая, мне ягоды рябины за рубашку — а я ей. А рукой вытряхивая ягоды, потом я залез ей под платье сзади, ощутил шёлковые трусики — равзе она меня оттолкнула.

Ходили гулять в парк и лежали под сосной. Я снимал очки, и целовались, и я там боялся момента, когда она начнёт млеть. Тут я не знал, что делать, это было адское унижение. Ну ладно бы я знал, что я импотент, слабое существо, но нет, я же был страстный человек, умевший с другими до этого делать это много, очень много. По ночам мне снились эротические монгольские девочки. Просыпался я от блаженства, из меня самопроизвольно истекало семя, так я жил, дорогой читатель. Монгольские девочки по ночам и под солнцем прогулки с нею и собакой, прогулки по полю, лежание в поле сплетясь. А ещё она говорила, что ей со мною хорошо. Да, верно, так и было, может быть не было у неё этого. А сейчас есть. Да и у меня не было таких отношений с девочкой. Никогда и ни с кем я не гулял в поле просто так. И хоть поневоле мы были детьми, но разве можно всё время думать об этом — о том как нам соединиться. Я забывал, и тогда это было совсем чисто — я, она и собака лежали клубком в траве под солнцем в большом поле. Высокие мачты, электромачты гудели своими распорками и стальными тросами. Ей было скушно, а я был потому с ней, что меня заставляли свыше. Заставляли тем — что быть с ней казалось мне единственным моим делом.

Один раз я всё же вырвался там на даче от неё на два часа или больше. Она устала, но не хотела, чтоб я ушёл, и потому легла спать, и приказала, чтоб не уезжал. Я был рад, ибо устал. Я пошёл на станцию и позвонил своему другу, и он сказал мне о смерти такого человека Володи Квятковского, это сын составителя поэт¹⁵⁹. словаря. Ему было за 30, болел он эпилепсией и умер один, ударившись головой во время припадка. Я с ним близок не был, и познакомились случайно и недавно, но среди обнажённых чувств я своих тогда пребывал, и стало мне всё тогда ясно в жизни, и хотел я быть и человеком добрым. Пошёл купил в промаге бутылку портвейна и колбасы купил, и батон. Пришёл я назад на это аэродромное поле, сел посреди сырой после дождя травы, вышло солнце, и стал я отмеривая в бутыли вино пить, произнося тосты за умерших довольно близких мне людей. Были тосты очень искренни, и говорил я, что сам, мол, умру, и им, ушедшим, вперёд говорил: нет уж вас на милой земле. Выпил я за Витю Проуторова, тот сидел со мной на одной парте¹⁶⁰. За Юло Соостера — художника, странно повлиявшего на мою жизнь¹⁶¹ (Эх Юло, Юло — в тебя единственного влюбилась моя жена. Один раз я вызвал её к тебе в мастерскую и мы лепили там пьяные. Эх Юло!), за Ольгу Ананьевну Кропивницкую, 80 лет, художницу¹⁶², умершую, за Квятковского выпил и, наконец, за себя, за свою будущую смерть, и просил как придёт она — пусть я встречу ей спокойно, достойно, как подобает осмысленному человку, и зла я не делал бы, помолился я высшим силам. Всё это при солнышке, и в траве, и таким образом был доволен, и ушёл назад мучиться зелёным в эту дачу, где он и она были. Так что один раз я всё-таки убежал.

Я замечаю, что становлюсь человечней, когда говорю о моей, масенький холмик, девочка моя, тебя всё нет из этой Прибалтики (Прибалтика уже отняла у меня одну жену). Жду, жду и терзаюсь.

Продлолжая таким образом вспоминать события теперь уже годовой давности, обнаружил я вокруг себя прохладу воздуха и свои великолепно замёрзшие ноги. Вчера может быть кончилось лето. Неизвестность впереди — у Родины корабли в заливах, у Родины тела солдат, а у меня может быть души (нет внимание!) нескольких количеств интеллигентов. Но я говорю им — помнится я уже говорил — не стыдитесь литературы — не бойтесь её — вы потеряете силу. То что написано другими выкачает из вас ваше — поглотит вас.

Я — безморален? Откуда мне знать мораль? Кто учил меня ей — морали? Я всегда был настроен — с детства настроен, с рождения на вчувствование и сообщение. Вчувствование и сообщение. Я хорошо знал, что в материально-двигательном мире самое умное поведение — подчиняться законам этого мира. Но я не подчинялся, ибо эти законы требовали от меня гибели как личности, вначале биологической, а затем уже и обработанной, более подробной — такой какая она сейчас.

Сеть мой личности разбросана по всему миру, я вижу африканскую деревню и многое в уже произошедшем на земле. Я знал сразу много моралей, и что я стал делать, нарушал ли я конкретно законы своей страны? Отвечаю: нет. Я нарушаю по два-три незначительных указа или даже положения.

Но бессмысленно ставить меня в положение, когда я вынужден или нарушать указ, или быть хитрым. Я не хочу быть хитрым, не желаю жениться фиктивно, мне претит это в личностном плане (общение с чужой женщиной) и я нарушаю положение о прописке. Что с меня за это следует? Наказать меня нужно, да? Во фрагменте, озаглавленном «суд», я его прилагаю (и я его не дописал, это бессмысленно), сказал я, как смотрю на эти вещи. Нехорошо, если общество само создаёт таких мелких преступников, загоняя человека в тупик.

Но о морали. Что, разве сейчас институт брака всё так же священен? Почему я обманываю мужа её? Могу ли я от себя — от жизненной силы требовать старозаветной добродетели?

Она ведь любит меня больше чем его. А его жалеет, ты помнишь как вяло и глупо кончается «Исповедь сына века» Мюссе, ты бы взорвался, умер, вгрызся в небо, только бы не терять её в любом понимании — как любимое тело прихоть каприз, ужас мой, искушение изменой — нет ты бы из добродетели не отказался, не откажешься. Ты умрёшь, если тебя в её душе кто-то победит.

А Вас оскорбляли хулиганы? До 21 года я сам был хулиганом, потому что рос в рабочем предместье. Я знаю психологию этих. Милиция навела порядок. Ещё в 60-е годы было куда хуже. Но милиция навела порядок. Так ты за порядок. Да, конечно, именно за порядок Да здравствует порядок в государстве. Да здравствует именно такое государство. А книгу я пишу такой, что должен же я начать с начала. Я против того, что нас не принимают в игру. Тут уже я говорю нас, потому что существуют другие меньшие ранги меня — их занимают другие люди, примите в игру, но дайти мне то, чего я заслуживаю, но они не могут дать, это не их — иначе моё существование не имеет смысла. Чего же вы будете мне недоплачивать. Я не хочу должностей. Я хочу то, что мне принадлежит. На меньшее, чем властитель дум — я не согласен. И не только поколения. Но и властитель дум поколения. Смехотворно? И пусть, конечно, а как же. Я должен быть с вашей точки зрения семи пядей во лбу? А вот я явился таким. Я издеваюсь? Я совсем не издеваюсь. Мне это незачем — никогда не издевался. Чувствую свою силу, и чёрт побери — чем я виноват, что мне не интересны один Петька, или Соболев Юрий Алекс. или Эрнст Неизвестный, или Яковлев или судьба Володи Воронцова,— а мне интересны только всё в совокупности¹⁶³. Как-то я робко сунул кому-то свой бред, тот начал читать и не стал. А есть такой Бернанд — он даже пишет. Но я злой, сильный. но я ярко выраженный и очищенный. Скорей, скорей.

Атомная бомба? Она ничего не меняет, глупцы кто подчинились ей. Парализует? А вы что устраиваетесь навечно? Атомная бомба — будет или не будет контроль над этим упущен. Вы все — люди жившие до нас — виноваты. Все вы шли к этому. Да, но разве они причастны? Причастна общая их культура. Она считалась и носит наименование гуманистической — а оказалась по результатам своим — античеловечной.

Можно ожидать помилования и человечности даже от самого худшего человека, а что ожидать от машины, от государственной машины. Как они там договорятся что ли о милосердии?

Плохие и хорошие стороны машины. А мы пока пропадай, и всё пропадай, и те кто во главе машины, тоже пропадай как люди. Но это я субъективно, я лично хочу хочу и хочу, чтоб знали как я по улице иду, как люблю — кроме того что я вообще есть.

О! у меня много много дел

Может быть из шпротов масло вышло через мою кожу — вон как обмаслилась та кожа.

30 августа

Она приехала. вот она появилась, и стал я несчастен.

То есть я её ожидал и думал вот она приедет — а теперь она приехала, и она думает любовь не вечна — и говорит мне, и мне страшно, ведь она приехала — теперь значит нужно ждать мне конца — ждать невечности любви, да?

Уже конец. Как страшно. Конечно она позвонила тогда, когда я не ожидал. Я весь день писал стихи, и стихи в некотором ироническом духе. Я был ошарашен и переход меня очень придавил. Я уже был склонён глядеть на мир по-другому. Уже я… а тут её звонок. Она говорила мне что-то, а я сдавленно отвечал. Потом я пошёл и лёг на постель и полудремал. Это обычное, что я всегда и раньше делал во время моей любви к ней — целый год я это делал. Вот так привык, лёг и всё у меня болело — руки, ноги, голова и безумно желудок. Все нервы сделались натянутые и белые — потому что я боялся опять впрыгивать в нервную жизнь. Позже, в девятом часу, она пришла и прыгнула поцеловала меня в открытых дверях, на виду у соседа. А до этого он мне рассказывал как жили в нашем доме люди раньше. Рядом были овощные базы, как ловили крыс, как директор базы их поджигал.

Я открыл и она, душистая в замшевом костюме синем — куртка, брюки и поцеловала. Я тоже и что-то пробормотал для соседа — наконец приехала…

До этого я подготовился как-то. Я вымылся, одел её брюки что она мне дала, белые джинсы и бело-зеленую крашеную маечку. Был глупый, зашли в комнату и целовались возле стены, стояли. Потом я ей что-то рассказывал — она требовала — я и рассказал. Как мне было скушно и противно на юге — как я уехал оттуда, и как я жил целый месяц здесь. Коротко я рассказывал. Она захотела лечь в постель, и легли, а я был весь ледяной и конечно ничего не мог, даже когда она поцеловала меня там, я продолжал холодно наблюдать за этой парой. Бедная девочка — как ей хочется любить и преодолеть врождённое безразличие. А он — он, и тут я услышал что любовник Люды Хмельницкой¹⁶⁴ — ему 30 лет, так не сравнить со мной — мужик. А я сказал что ненавижу взрослых людей, терпеть не могу взрослых, и сам никогда не буду. То я сделался холодным, то мокрым — это действовала на меня она. Потом она сказала, что любовь не вечна — а я сказал, не говори правду лучше. А она ответила, что я единственный кому она может говорить правду.

Мне всегда очень страшно когда она одевается и уходит. Рушится мир, и хотя я мог бы уже привыкнуть, но мир рушится. У неё сразу отчуждённый вид по мере одевания: трусики, лифчик, рубашку, брюки куртка, туфли. Всё. Я лежу в развалинах, ничего нет и не было. Пусто и ужасно, тут она садится выкурить сигаретку, и я понимаю, что я только гость у неё в душе ли, или там в этом обожаемом мною месте (и пусть это патология или что угодно), я только гость, а она хозяйка, суровая и неумолимая. Пока я у неё, она хорошая, милая, любящая, но вот она беспощадно уходит — что делает она со мной. Но когда у меня мелькнула мысль — а чего я так стараюсь её любить — я подумал — да ты совсем с ума сошёл. Ещё в разговоре мелькнула фраза — после того, что я, мол, инфантильный: «Я бы никогда не смогла выйти за тебя замуж, никогда». И всё это — потом, когда я её проводил и вернулся, сделало из меня больного калеку. Я ещё рассчитывал восстановиться, поговорив с нею по телефону, но не удалось мне, так как она позвонила и сказала, что они куда-то уезжают. Я был этим добит. Я эпизод. Я — то, что следует после приезда и между поездкой с мужем в гости, может к художникам. Её жизнь представилась мне безграничной, а моя — маленькой. И опять я обратился взором к самоубийству. Вот думаю — мне бы… боже, тут я поглядел на ламповый шнур, почему-то последнее время склоняюсь к повешению. Я не стыжусь повторяемости и того что выдерживаю и не совершаю самоубийства очевидно это было у всех: много раз выдерживаешь, а один раз не выдержишь.

У меня должна была быть вечная любовь. Я не верю в то что могли жить на земле люди лучшие чем я, более такие вот безумные от любви. Никогда не было такого, и переживания в жёлтой комнате — это верх всего. Верх может быть и рефлексии, но кто сказал что рефлексия это плохо.

Маленькая стала гладкая и более упругая. Говорит, что весит 52 кг. На вид она весит больше. Сейчас ей предстоит увидеть всех их друзей, после этого она, может быть, перебросит часть внимания на меня. И уже снова свет мир замкнётся на мне. Я ревную её к будущему.

Вот уж я вымылся, согреваясь душем, гладил водою тело. Мыл душистым мылом подмышки, живот и в паху, и что-то говорил. Очень холодно в комнате и вокруг. Я говорил, я хотел ей предложить, да деловое соглашение — мол не покидай меня. А скоро ты сможешь уйти ко мне — я с… тут я хотел сказать что разбогатею, но подумал, что за авантюра. Нет, нет, мне не сделаться не суметь… или сумею. Так сильный и слабый человек делили меня. И я пока не знал.

Но с чего я взял что она собирается меня покидать. Нет это мои домыслы. Каждый из нас в этой любви приглядывается к другому — и ему что-то кажется, составляется из поведения и слов другого. Но это часто не то, что есть на деле. Вот сколько во мне всего сложного по отношению к ней, чтобы не говорить всего — я говорю я люблю её — но моя любовь так же сложна, и так же изменяющаяся, и такая как я.

Чего я ревную её к будущему? Ведь я самый большой человек в России — большой во всём — в чувствах, в мыслях, в присутствии резвого, нелепого духа. В своих спутанных страданиях во всём. Ведь она знает это. К кому я ревную её — никого рядом нет. Мужчина другой — может да. Но когда буду нужен я — она придёт ко мне, так я себя успокаивал, но совсем не успокаивался. Нужно чтоб пришла, и нужно думать только о ней, о её коже, о её груди, о теле, нужно впитывать это через ладони, плечи, губы, и нужно чтобы мог. И какое-то время быть её хозяином — что ж — так всё устроено — любить её — и вызывать из неё стоны, стоны, как можно больше, пусть она льнёт и приподымается ко мне — это горячее животное — та, кто ещё сейчас был высоким хладнокровным убийцей, женщиной-убийцей.

____

С божьей помощью через моря и горы любви, кто хотел добивался меня — с тихой помощью он добивался.

И вот я сижу ожидая сегодняшнего дня. Пишу и живу одновременно и книга — эта невыносимая книга может быть будет постепенно написана. Книга печали и книга радости. Обращённая миром, она покажет мою тысячную часть, и не покажет остальную почти тысячу.

Что порвать в этом мире, что прибавить. Иногда вчера мне казалось я не знаю что же с ней делать — я не мог. Она сказала — что ты всё говоришь. А я ответил — я же не могу делать этого, вот и разговариваю. Она смеялась и говорила что ни одна нормальная женщина не будет со мной иметь дело. А мне хотелось крикнуть. Да да, это верно, нормальные в моей жизни не держались, нет не держались. Я истончённой душевной организации человек. Я невыносим порою. Я люблю тебя, ты — иногда слишком расчётливая, иногда слишком простая.

Ты добрая — ты всё мне даёшь и даришь подарки — но ты берёшь больше и поэтому ты не добрая.

Ты не живёшь у меня — мы не просыпаемся с тобой, и я не люблю тебя ещё сквозь сон, как это ты любишь. Ты кричала что я некрасивый А я говорил — что самый красивый, самый, самый. А вот говоришь, вы будете менять квартиру. Значит мы не сделаемся так близко каждый день. Что же мне делать, как же мне поступить а? Ой гибнет моя любовь, бедненькая любовь моя гибнет — что делать, как спасать?

Рвался рвался сквозь мир, сквозь провинциальный город от непородистых родителей непородистое дитя. Непородистое лицом, какое-то нехватание чего-то. Но зато какое дитя. Да что мне в себе! Я со стороны удивлён и потрясён этим рывком маленького создания через мир — тогда как другая сила в нём же самом тащит его к смерти — успокойся умри — говорит она. А сколько за него цеплялось, говорю с восхищением, все соученики, родители, знакомые воры, дорогие друзья, провинциальные поэты, пьянство, нищета, деньги — всё цеплялось, рвало назад, тянуло, тащило. И родители — всё хотели спихнуть в общую яму. Это же надо — такой маленький, такой инфантильный вылез, выжил и дальше лезет. Девку себе отхватил — ведь она не твоя же девка, не по тебе — говорит «здравый смысл». Ведь у неё муж богатый, циничный, логичный и глупый, и хороший, что главное. Ей другой любовник нужен, с картинки модного журнала, как и она. Откуда взялась в ней душа — непонятно. Судя по всему, души не должно было быть. И только я — спутавший всё на свете, и только он — этот малыш — давным-давно вышедший в дорогу подошёл — он всё перепутал — этот мир — стихи — историю, всё, всё перепутал. И он протянул к ней руку, он решил что ему она принадлежит. Он как должное взял. Это не просто так любовь, да и всё — это дальше жить надо. Это надо забыть удивительные шесть лет жизни с женой — ты помнишь иногда она вымаливала у тебя ласки. Ты Иуда — предатель, но ты героически идёшь дальше. Не ты виноват — твоё предназначение. Будь человек — значит стой. Не будь человек — иди. И пошёл, и в страданиях любви к Елене сижу, лежу, плачу.

Вчера из неё в меня ничто не проникало. Я ловил и не мог. Я был напряжён и ледяной весь — обёрнутый в вопросы и ответы. Я думаю во мне даже не пробуждались настоящие человеческие чувства, хотя бы я заплакал и плакал бы — ведь мне же было не хорошо. А когда она надела чёрные кружевные трусики и вовсе сделалось плохо. Я как-то вёл себя — следил за одеванием с постели — вряд ли она замечает какие у меня иногда бывают состояния.

Перед тем как она вошла, сосед, называемый Анатолий, рассказывал о жизни у них во дворе и доме — о жизни раньше. Тут была овощная база, нас пацанами перебирали овощи, хорошие — в продажу. Косишься бывало, свои же женщины работали, чья-то мать, а у директора базы была собака, крыс ловила — хвать и в сторону рванёт крысы нет. А у него мышеловка такая здоровая — там их штук пять поймается, он собаку позовёт, Альма маленкая такая беленькая — ушки остренькие — крыса выбежит, Альма её рванёт и в сторону, и следующая. А то Юрка — директор подожжёт их керосином — они визжат друг на друга кидаются.

А то мы, человек восемь, помойка была деревянная — доску подложим, раскачаем и трясём. Они оттуда, крысы, сыпятся — ну мы их — кто стоит с прутом, кто с камнем, много мы их убивали — а смелая гадина — прямо на тебя идёт.

У меня брат был, так она его за губу укусила, он в сарае лёг, поел только вот она за губу, так он её схватил и об стенку убил.

А один рассказывал, поехал говорит за мылом, туда где мыло делают. Дак там горы костей. Их экскаватор начинает грузить и вот оттуда крысы вываливаются, жирные как свиньи.

Весело раньше было, то в казака-разбойника играем, то в прятки. А в пруду купались тогда, и все туда ходили выпивать. И с каучука, и с фабрики Свердлова. Там прямо на травке, а мы с ребятами пойдём бутылки собирать, стакан возьмём — конфет потом накупим.

А вот раз Колька, сын бабкин, он взял откуда-то 25 руб. У отца взял — а они не знали. Мне говорит поехали в город — мы поехали. Конфет, шоколаду наелись, а потом отец узнал, ну догадался, у Кольки деньги остались, не могли же мы все прожрать. Отлупцевал тогда его. Ему вечно доставалсь.

А тут везде огороды были. Раз я моркови навыдирал, а отец там рядом с завода с ребятами выпивали, он меня поймал — и по жопе. Тебе что, моркови дома нет?

У многих тут сараи у нас были. Ты вот Сашку знаешь, так у них был сарай и свиньи — ну зарежут принесут чего — я кровь очень любил подпаренную — сейчас скушно. Раньше весело было. У нас 17 человек жило здесь.

Я: А теперь мы с вами вдвоём, а дед с бабкой с дачи приедут и вроде уже тесно.

Он: Тут у нас печка стояла. Бывало залезешь.

Я: У нас тоже печка была. Во все праздники пироги пекли. Дружно жили. У кого вкуснее. А сосед у нас был майор милиции — начальник вытрезвителя. Так он меня пить учил. Из горлышка. Мне тогда 15 лет было. Пузатый — жуть. У него коллекция пластинок была и пистолетов-револьверов коллекция. Он в войну служил комендантом военным станции на границе — ну оружие на переплавку везли — вот и набрал.

Хороший был мужик (и тут я вспомнил как от него по-мужски пахло в туалете — папиросами). У меня, говорил, дети во всех городах Союза и даже в Польше и Германии.

Я даже выл на кухне — как я её люблю. Ах милая милая — мне, говорит, нужно сделать много дел в Прибалтике. Стирать, а то всё чистое, но там было сыро и запах не мой — чем-то сырым пахнет. И с Витькой должна съездить, купить магнитофон. Настроение у ней кошачье, довольно весёлое и взбалмошное. Я говорил, ну приди пожалуйста.

Ну я пошёл нажарил варёной картошки, антрекот разогрел и поставил рядом банку с кабачковой икрой овощной. Всё это на кухнном столе, на грязной длинной общей клеёнке. И ем. Тут только что входит сосед — он на больничном и ходил проверяться — желудок у него болит ужасно. 1-го, говорит, глотать кишку. Что, говорит, они врачи не знают. Давай, говорит, выпьем, он с солью, мол, выпьет, и может там всё это перекрутит, прополоскает — а коли нет — так помру. И он пошёл в магазин — и говорит, ты подожди, не ешь — ну я жду и вот это записываю. Как бы — думаю я — мне бы не одуреть. Напиться смешно с пол. бутылки, но вот если она не сможет придти — тогда опущусь в ужас, и это выпивание усугубит опускание в ужас. Вот как я сижу и боюсь, потому что когда я несчастлив, выпивание подхлёстывает это несчастье. А с другой стороны думаю — ах может я от водки стану получше — нервы успокоятся, сядут на место — любить масеньку стану как придёт, ни на что внимания не обращая — любя. Вот сижу я и коротаю время.

Видите к чему свелась моя жизнь — к масеньке милой, к тому, что пишу о ней и о себе, и к тому, что питаюсь по просто-человечески. И любовь. И всё. К этому свелись мои поступки. И это тот, который только вчера произносил речи о мире, правительствах и других больших вещах. И всё же я больше мира, правительств и всего иного. Больше, больше.

Теперь я уже знаю что не брошу писать дальше. Ведь уже многое есть. Мой силуэт уже появился в мире слов, и этому силуэту скоро будет дана определённость. Ведь он выявится в том что я рассказываю. Вся жизнь — внутренний монолог. Представьте, что я говорю это про себя. А так и есть.

Вчерашние прикасания меня к ней были замученные и неудобные. Переход от существования без неё к ней был очень быстрый. Я целовал её безалаберно, то в плечо, то в грудь, она ждала когда же возбудится он! — а я не мог — она тяжело дышала — а я был туп, ощущал себя холодной интеллектуальной дубиной, такое послушное отказало мне. Впрочем разве это впервые — ведь было уже — а? Нервность моментов я никак не мог одолеть. И тогда, когда сходился с ней медленно кругами с жутким чувством, там была борьба ужасная — или я буду я с ней спать, или я урод, или я калека и нет мне места на земле. Я каждый вечер хотел умереть. Да я понимал что именно так — или я калека, или я человек и мужчина, и поэт, и всё сразу. Как она выдержала! Она даже смеялась. Где-то в разговоре она сказала, я не боюсь, что он будет спать с другой. Ну как это больно. А тогда в ту ночь, это было первый раз — уехал муж, он уехал, и я пришёл вечером с ней — опять была сестра — вечно она тут — была сестра, и я пришёл к ней вечером.

____

Это Вы меня создали. Меня — нет. Я — миф, а создали меня вы. Она — Елена — ей нужен был возлюбленный, которого бы она не боялась — и пожалуйста я. Вы — которым нужен поэт. Вы создали меня тоже. И вот я есть — и тут вы.

____

Садись и работай, негодяй. Работай, паршивая свинья, ты израсходовал сегодня деньги, те, которые ты должен был отдать Сатуновскому. Ведь он дал их тебе — старый еврейский Ян — предложил сам. Так отдай же ему его деньги. Но хотя бы садись и работай, свинья — хотя бы раз в жизни — сейчас ты очень возбуждён. Так воспользуйся этим — произнеси что-нибудь гневное. Работай, скотина, вспоминай весь сегодняшний день и трудись, потом будут говорить что книга написана неровно. Да — с большим или меньшим интересом. Как так можно довести себя до такого? Довести и не выйти из этого — тебе кружевные трусики на ней — чёрные весь мир затмили. Погляди, что происходит — там голодают в той стране, тут гибнут рядом. Да и сам ты, поэт, гибнешь. А мне всё равно, мне трусики и ножки, и всё это прыгающее, дрожащее там у неё, и липкое горячее дороже. Я умру, умру, я не могу так больше. И уйти не могу — гордость перед жизнью — кто же я буду, если уйду. Забудься — так много простых хороших девушек. Где много, и зачем мне простые. Я только её люблю, обожаю. Ну почему бы ей не жить со мною вместе.

Да но ведь у тебя негде жить — дома у тебя нет — денег у тебя нет, прописки (!) нет, ничего у тебя нет. Есть талант но кто, боже, ещё проставит печать на твой талант? Кто возьмёт на себя смелость?

Но она бы могла жить со мной, ведь я люблю её потрясённо и навеки. Это страсть неземная, страшная, я такой никогда не встречал — не увижу, не встречу. Ведь ей 22 года, она будет, что в 30 лет уже ужасно жить женщине красивой, уже ужасно. Она будет помнить себя ту. Девочка — ушла бы ты ко мне и прожила со мной эти годы в любви. Мы бы не были бедные, нет, не были бы. А то как же ты без любви, с ним, ну ты его уважаешь, ну он к тебе хорошо. Но без любви. Сейчас я с тобой, а я уйду, вдруг со мной случится что-то, вдруг я не выдержу всего этого ужаса. Не выдержу с утра ждать твоего телеф. звонка, заниматься чем-нибудь, а ждать исступлённо, потом ждать второго и третьего и, наконец, прихода или неприхода.

Он был несчастен. Я был бедный глупый, одетый в полосатю рубашку, чёрные брюки, чёрный плащ — причёсанный на пробор. Сидел в вино-автомате и подошла тогда та, не эта женщина¹⁶⁵, смеющаяся весёлая (сейчас она плачет и совсем сумасшетшая), и попросила у меня денег. Я отдал, и тогда началась та история. Меня никто не любил, никто не желал понимать и не мог. Я был одинокий самолюбивый злой. А мне открыли, что я красивый, юный, что можно мной восхищаться, разглядывать меня и вообще как-то меня такого одинокого использовать в жизни. Вначале для того чтобы доставить приятное изверившейся и давно на всё плюнувшей еврейской женщине 27 лет, а потом она любила меня, и я был нужен ей, со всеми прошлыми катастрофами, ужасами было покончено. Я забыл. Я был нужен. Я…

Господи. И люди вокруг меня эти нищие, такие что я имел больше денег — я — неимеющий их и сейчас. Всё пролетело, как они меня полюбили, я был Эд, я был юноша, из которого может быть что-то и выйдет, но особенных надежд не подающий. Я был юноша из задних рядов. Как хорошо быть в задних рядах, прекрасно там всю жизнь оставаться¹⁶⁶.

О проклятое честолюбие, или что же это такое! О проклятое — заставившее меня писать, работать, написать стихи и поэмы, стать поэтом. Разглядывать себя — поэта со стороны. Что делать мне! Не разрешить мне моих противоречий иначе как смертью, смертью. А это так гнусно — неубранный труп на шнуре от электролампы. Вопьётся. Распухну. Вскроют комнату. Буду некрасивым — это неприятно.

Но пропадите вы со своими Ливанами, но будьте вы… Ни в грош я не ставлю ваши тряпки¹⁶⁷. Всё, всё, всё… Заплакать невозможно. Успокойся, неврастеник, и уйди в разврат. Спи с кем хочешь. Никого не добивайся и вытворяй какие-нибудь штуки. Уж с ними-то ты всегда будешь мужчиной. Но ты же знаешь что всё ложь — что в разврате нет разврата. Что есть плохо мытые случайные женщины, и что безо всякого молебна ты отнесёшься к их телу, что тебя раздражает мускулистость всего этого, и ни одной ты не пожелаешь, и всё равно тебе, даже похоти не удовлетворишь. Некуда идти, плохо, грязно. И у каждой — как и у неё — есть своё чудовище — то, с которым она или спит, или спала, или готовиться спать. Извини, меня ждёт Игорь — ну иди. Ты думаешь мне хорошо было с тобой — нет.

Тело моё бедное озябшее — как я тебя унижал, давая им, им. Они исследовали его, лазили по нему, восхищались.

Возьми меня миленькая — прошу я с ужасом, возьми меня голого, возьми, ведь мы сегодня целовались, так и ползали и любились, как говорят на Украине Благословенной, где рос я как Савенко — ничего от неё не вынес — и нелепая фамилия давно упала, и знать я тебя не знаю. Любились ведь мы с тобой под волосами. Возьми меня — я боюсь.

Не могу я разыгрывать взрослую мерзкую комедию. Не могу, не люблю я вещей, штук, предметов. Что есть — что нету. Люблю тебя только. Трусики черненькие твои люблю, ножечки милые. И более вниз к прошлым царствам опускается мой взор, и в близость с тобой я вношу пещерное молчание. Ты мой враг, несчастное болезненное тело — и этот предмет, и я с ним, и ты. Но ничего, а сегодня я почти ничего не мог — но мне было хорошо, и ведь тебе тоже было хорошо, что я пристаю к тебе, что я придираюсь. Разве мне хочется это всё разрушить. Я люблю тебя. Вам нужно искать квартиру. Она будет вдали от меня, и я помру от этого. Ведь ты приучила меня к себе.

Что я делаю здесь — о стены, почему вы жёлтые? Неработающий холодильник, круглый стол, на нём я пишу. А кто я — вот два серебряные колечка на руках. Второй час ночи. Многие спят.

Я не дам, не дам себе отдыха. Все свои банальности, глупости я напишу. Пусть я умру вообще скоро или к утру, и пусть непроглядная тьма до шести, до семи, до восьми часов, пусть.

Бороться, говорят. За что? Про что? За опубликование стихов. Но ведь я написал их — вон их сколько, куда их девать, и что в них видно. Не нужны они среднему человеку. Да, не мне об этом судить — может я ошибаюсь, может они нужны. Но я не хочу бороться. Мне противно бороться. И если уж я родился на свет — что делать а — родился и могу я хотеть только одного — лежать с нею до безумия в постели, лежать и всё. Могу я не хотеть думать, где буду брать хлеб, где деньги, пищу? Могу. А мне в этой крайности отказано. А меня в эту крайность не пускает милая моя своя. А я родился на свет и хочу только этого. Книги — чепуха, слава — чепуха — всё, чтобы бросить ей под ноги. Пусть меня не убеждают, что она практическая, что не желает уходить от богатого мужа. Да и вообще в 17 лет могла выйти за 40-летнего мужика. А я знать этого не хочу. Для меня она другая, она милая моя, любовь моя, ножки у неё в том месте нежные, и так она тянется как кошка, и опять трусики у неё кружевные чёрные. Пусть похотью, пусть чем угодно, но люблю её. И всегда всегда. Пусть видят, что есть на земле любовь. Вопреки этим мерзким немощным круглоголовым режиссёрам, интеллигентам, сволочи, есть на земле любовь и пусть она не уходит ко мне, пусть она считает так и так. Я люблю её — это моя женщина. И я отомщу ей только тем, что вечно буду любить её — живой и мёртвый. Везде буду любить. И на том свете, и в общей яме для бедных, и в морге для неопознанных буду любить Леночку мою — девочку, а не жену художника. Девочка к тебе пришёл я — принц. Но я не принёс тебе подарков.

А мы так безумно обнимались, так нежно относились друг к другу. И я купил ей шампанского. А она принесла бутылку портвейна — ничего больше не было. А мы выпили шампанское только.

Никогда меня не интересовало что у кого есть. А тут ведь она у другого, мне-то кажется совершенно недостойного. Этот клубок отношений, и ещё сегодня я ревновал её к Стесину — этот человек¹⁶⁸. Впрочем чёрт с ним — он был моим другом, а нынче он мне надоел — много орёт и это его специальность — а ещё он уезжает в Израиль и пусть катится. В моё отсутствие она часто ходила к нему убивать время. И сегодня, чтобы ещё раз вечером увидеть меня, она сказала что едет с мужем к Стесину. Я взорвался и говорил по телефону, что нет, и ей не разрешаю, но она уговорила, я ведь с ним недавно в ссоре. Он позвонил — я поехал. Там было много. Отвратительный розовый толстый Смирнов, безмолвные супруги Бородины, (кажется?) Маша, Андрей, Дима, некая Лиза из Ленинграда. И Лёня Чаплин — полубезумный еврейский юноша-прожектёр¹⁶⁹.

Потом появились и супруги, Лена и Витя.

Постепенно я злился на вольное обращение Стесина с нею. А она подсаживалась и говорила мне, что любит меня. А я злился очень — я понимаю, она со многими так — и из числа её друзей — мне же — я боюсь когда прикасаются к моей коже — мне это было тяжело и неприятно — тем более такая патологическая личность как Стесин — может быть он потом занимается онанизмом. Вообщем крайне неприятно. Но к концу вечера я сидел на полу на корточках в белых брюках и крашеной зелёной маечке и курил — и к концу вечера я стал тише. Она смотрела линии на моей ладони — и когда все уходили — ушёл и я. Виктор предложил мне подвезти меня, но я не захотел. Да и она бы этого не хотела. Она сказала, я тебе завтра позвоню. И я ушёл. Я так распустился — что даже жаловался Диме на своё положение. А и вправду шутки в сторону. Куда мне. Как поправить своё житьё — один выход — чтобы выйти из моего заколдованного круга — умереть мне нужно — вот что. Только это. Никаких фиктивных браков для прописки я не хочу. Только на масеньке жениться хочу — противны мне новые лица в моей судьбе — и сил уж у меня на это нет.

Охватывая всё вокруг взглядом и увидев ясно, можно забояться и содрогнуться, всё зыбко — ничего нет — и может всё развалится. С квартиры сгонят, из Москвы вышлют, ещё и осудят. Масенька найдёт здорового актёра, или ещё кого здорового, и в мире воцарится покой. В комнате станет жить Зина Лункина и её муж Лункин из армии пришедший¹⁷⁰. Тропинки у Ново-Девичьего зарастут травой и никто полубезумный не будет ждать её, Елену, у подъезда, чтобы неизвестно что и сделать, покориться ей или её убить. Ты будешь мирно жить Елена.

Я ощущаю свою нервную силу, необыкновенную и меня самого завлекающую. Я порой без ума от себя, ибо вижу как наступает дичайший подъём. Несомненно я из живущих великий, но в чём моё величие, в чём, в чёём моя летящая нервная сила? Моя энергия и ужас — я безумец. Раньше я этим хвалился, мне было хорошо — а теперь знаю — я безумец, и плачу об этом.

Но не содрогайся о своей судьбе, и о своём положении, милый и ненасытный. Всё делаемое на Земле глупо, пусто и ничего-то не стоит. Вот, пожалуй, написанное — долговечней всего. И медленно идёт время — не верю я в то что после меня у неё будет любовь ещё. Нет. Может быть что-то пустое и никакое.

А почему ты не веришь, что другие не могут любить? Потому что они другие. Вряд ли русский мир может создать ещё одного такого с так вот расположенными страстями. Ещё нужно чтоб и тело было.

Слабое утешение.

И всё равно верю и знаю — нет лучше меня, неужели мало мне детство моё? Неужели эта девочка не уйдёт, неужели… куда уйдёт? Брось, она привыкла, и хорошо ей. Есть же в ней и молодой авантюризм. Ведь сегодня она вас свела — тебя и мужа. Конечно она… нет сейчас она в таком состоянии, что не страдает. А ты хотел бы чтобы она страдала.

Без твоей любви мне не жить. Я буду честным до конца. Гордым безумцем до конца — потому что без твоей любви мне не жить. Не хочу вылазить из омута. Что мне полки, угроза атомной бомбы, всеобщее благо, за которое вздумали опять бороться, но уже на Западе. Мне это всё ничто — я могу и умею любить. Я обречённый любви, моя жизнь — консервная банка. Вот почему я говорю себе: никогда не разлюблю. Умрём вместе, я предлагал ей это. Не будем жить и выживать давно представляемое не будем, ведь известна и расчерчена будущая жизнь. Может быть не надо — давай уйдём молодые. Да о нас будут легенды — мы всегда останемся молодыми, нас похоронят в одном гробу, и я навеки обниму тебя — моя милая. Может быть так и будет.

Боже а вдруг её изнасилуют, что я, мёртвую эти могильщики. Нет нас разведут и разбросают как захотят в этом городском морге. Поэтому нужно уехать в деревню и жить там некоторое время гуляя, играя, любя друг друга. Озарена будет эта неделя, или может этот месяц — смертью. Так будут хороши цветы и осень, и мы так будем плакать, расставаясь с милой хорошей землёй — так будем не хотеть — мы примем яд в постели, окоченеем. Души, если есть они — вылетят вместе. Мне хотелось бы ощущать в тебе роковое, чего мне играть — я не играю.

Я пишу это, я замёрз, мне нельзя спать, я должен работать. Я свинья, и я должен написать до самого рассвета, должен работать. Это мой урок. Я должен помнить, что все умерли, все кто был на Земле, и поэтому я и она умрём тоже. У меня есть силы любить её совсем неземным способом. Для этого я безумец. И ведь сколько прошёл и измучился, чтобы найти её. Но ты потом, чуть дальше будешь человечней, маленькая, обещай, может ты устанешь. Я не стану предлагать тебе умирать — может быть мы выпутаемся и так. Но это менее интересно жить дальше. Бороться я не хочу, но если мне не останется выхода — придётся бороться своими произведениями. Я хочу лечь с тобой и умереть. А перед этим любить тебя и бегать с тобой по полям. Я не хочу бороться, не хочу зарабатывать денег и покупать квартиру, не хочу быть умным, не хочу совмещать. Пусть лучше надо мной скажут: «дурак был из-за бабы» пусть скажут. Ведь кто скажет — эти серьёзные взрослые люди которых я не любил, терпеть их не мог.

Может быть я умру один, сам, никого в этом не обвиняя, дальше было бы хуже — я от счастья не могу сдержаться от глупого и детского: картинка моих похорон. Она не сможет умереть вслед за мною. Эх, ты — оставлю я ей слова. Честная бедность. Нет-нет, я никогда не готовил себя к поражению. Я победитель. Король уходит завернувшись в плащ, уходит умирать и никто этого не видит. Король уходит умирать, а вы живите, вы благоразумны. Живите. Головные боли, любовники, будут дряхлеть соски. Я хочу быть вечным ужасом перед вами. Вечной загадкой, Елена, вечной тенью. Ты будешь похожа когда-то на свою маму и свою сестру. Это ужасно. Что я — нет, это я хорошо знаю. Я — нет, не буду. Я буду всегда, и только я. Залезши к себе в трусики я нашёл твой волос, это меня очень тронуло. И не ощущаю я себя паталогической личностью, как ты говоришь. Стало совсем холодно. Я много выпалил слов. Благодаря этой водке утром я был с тобой близок. А не было б её — водки, а что тогда? Может быть у тебя будут приступы тоски — я опять тебе понадоблюсь.

Вот ты приехала и у меня уже не такое бессмысленное лицо. Уже я красивый стал очень. Я путаюсь в человеческом, но я не путаюсь в главном. Мне хочется есть — я не скрываю. Раньше нельзя было умирать от любви и хотеть есть.

Я опять стал голым глядеться в зеркало. Ты знаешь, идёт жизнь. В тихом напряжении шумит воздух. Лежать бы рядом с тобою. Я так устал, что написал я — сумасшетший. Разврат это не мерзость — это скука и равнодушие. Как увидишь такой разврат, а он всегда такой — то скушно.

Как я держусь за любовь. Она вечная, вечная — масенька, она у меня вечная. И я вспомнил Пушкина «я из рода бедных Азров — полюбив мы умираем»¹⁷¹. Продайте костюм и отдайте деньги Сатуновскому¹⁷². У него ничего не было. А этот его роман не имеет никакой формы. Это не художественно, это сублимация. А нехудожественное увяло и шло потоком.

Ах этот Пушкин, Пушкин, который жил до него, как сказал Введенский¹⁷³.

Ни на чём я не играю, ни на какой лире, я только плачу и жалею, мне жалко. Я даже забыл какой я был мальчик. Женщины внесли в мою жизнь много ужаса и счастья. Теперь я люблю только одну женщину.

Сейчас я подумал, почему я должен жить здесь, в холодном жутком доме, глупой комнате без еды. Что это — судьба? Господи, взял бы он меня — её муж, и пусть бы мы так как-то жили. Я на всё согласен, на всё. Я бы валялся на диванах. Я бы болтал с нею день и ночь. Ну почему нельзя этого? А то меня трясёт. Пошёл в туалет — там вонючая лужа.— Правда они тоже пока не имеют постоянного пристанища, снимают квартиру — это оттого что у него уже были жёны.

Ну почему невозможно такое, почему? Ведь главное я. А я на это согласен. Тут я вспомнил об аборте, который она от меня, от меня сделала. Такая масенькая зародила в себе ребёнка, от меня боже. Я даже был счастлив, хотя ей тяжело было, больно. Ночь жалоб кажется проходит. Я слегка восстановил свою душу и стал на ноги. Терпи о ты, растение, терпи и ты выиграешь даже её. Леночка уйдёт к тебе.

Что я хочу? Тебя хочу — милая. Жить с тобой хочу — просыпаться с тобой хочу. Всему миру кричать буду: я сплю с ней! Она любит меня, понятно! А раз она любит меня. Может вам, о читатель, покажется недостаточно формальной форма моего романа, но, о читатель,— простая будто бы форма — это тоже форма, и её нужно уважать. Я хотел было выбрать роман в письмах, да это неправдоподобно. Кто же пишет сейчас письма? Вряд ли кто. Хотя и вряд ли найдётся безумец, пишущий ночи напролёт такой дневник.

Сколько ещё всего нужно сказать, чтобы осветить как бы с разных сторон этого человека, и о провинциальном городе, где он раньше жил, и о его жизни с женой, и о героическом периоде в Москве, и о ней, о том как всё шло у нас потом.

31 августа

Люди добрые, пришлите мне по рублю и у меня будет квартира. Неужели не найдётся трёх тысяч человек? Что рубль! Зато у меня будет квартира, и я буду жить там с маленькой моей. Иначе же всё у меня дрожит — я заболеваю — нет мне выхода. Я ваш поэт, вами я вызван — я орудие рока — но я и человек, снизойдите — пришлите. Может быть тут нечем гордиться, может я безумец, написавший безумное, но я Ваш русский человек — живу среди Вас. Неужели мне умирать — мне никогда не выпутаться из своих противоречий — пришлите мне пожалуйста. А Вы люди Запада — пришлите и Вы, ибо не умирать же мне. Я всем буду обязан людям — я начал жить с ними, а не с государством, и я продолжу. У мира — у Европы и Азии будет человек.

Я совершу невозможное, она будет¹⁷⁴со мной жить. Давайте устроим, дорогие мои, хорошие — пусть хоть я, который пошёл до конца, пусть хотя бы я буду жить с ней милой невероятой, которую я себе отсыкал. О люди Запада, о русские люди, Новосибирск, пожалуйста, ведь вы же меня немного знаете. Есть там мои стихи

Львов — ведь меня знают художники из Львова, читали

Киев — Миша Ванштейн и другие¹⁷⁵

Кишинёв и Бельцы

Город Симферополь и город Минск

и даже такие города, где нет интеллигентов, пришлите а? Ведь я у Вас один остался.

Лишнего ни у кого ничего нет — но пришлите. Я хочу жить, и я выживу. Организованно можно спасти человека и поэта. Я больше ничего не умею — чем я могу заплатить — только стихами и жизнью. Я живу, и может быть, от этого кому-то хорошо. Совесть русской интеллигенции хочет есть. Я не граф Толстой, я другая, изъеденная невозможностями совесть поэта и человека теперяшнего. Всё переменилось. Ваш Толстой уходил в аскетизм, а я в любовь. Спасите любовь в мире — вы видите как далеко я зашёл, в каком возбуждении и страхе я нахожусь. Вы видите как сильно переплелось духовное и плоть — и уж их не разделить. Вы видите, я ничем другим не могу заниматься. Помогите же мне — люди и города. Ты — Париж. Певцы знаменитые — помогите мне. Маклюэн — теперь такие средства связи, помогите русскому парню — ему нужны деньги. В мире помогают тем, кто борется против. Помогите тому, кто борется за. Обстоятельства не за меня, обстоятельства, если б я не напрягал свои силы, давно бы уже сгноили меня на каком-то заводе. Я боролся сам, но дальше сил моих не хватает. Помогите Россия и Европа. Битл'зы, помогите мне, ведь вы же знаете¹⁷⁶ — выбивались сами. Кинозвёзды, те кто прошёл этот путь — ведь тяжело как — помогите! Мне никогда не заработать этих денег, я не хочу сдохнуть в тисках судьбы. Югославия и Румыния, помоги мне, презрительная к русским Польша.

Это будет первый случай когда человеку помогают, а не партии, когда помогают человеку. Вы — бунтующие студенты. Мне сегодня уже нечего жрать. Я пойду к каким-то друзьям и пожру. Мне не стыдно — я прошу вас организоваться ради меня. Пусть везде, на всех университетских городах напишут «Лимонов» — как писали «Че»¹⁷⁷. Кто в наши дни следует заповедям христовым? Я, новая безумная личность. Хватит, в конце концов, гибнущих неудачников. Изберите меня — изберите. Скорее спасите меня. Издательства — там и здесь — спасите меня, помогите мне, напечатайте. Дайте мне возможность действовать, жить, отвечать. Я сам вынул себя из толпы русских людей. Если я вынул — значит я достоин.

Они пришлют мне — они отзовутся в газетах и журналах. Не бойтесь обидеть мою Родину помощью мне, она не виновата в своих бесчисленных рогатках восточных. Обстоятельства надо мной как скалы, хмурая их тень. Я одержим, мне не отступить, не бросить милую. Но вернусь я назад к милой. Мир — что тебе стоит испробовать новое! Вынь человека из толпы, он там себя плохо чувствует. До каких пор героями мира будут злодеи? О мир, отвернись от этих Гитлеров. Вот я — твой новый герой, один из всех, как все. Я не хочу делать злодействих усилий пожирания. Абсолютизируя свой образ жизни я говорю — вот он — я нынешний герой. Со мною кончилась эра злодеев и пожирателей жизни. Я герой любви. Мир! — испробуй новое. Новые идеи, устраивая жизнь всех ещё не устроили ни одной конкретной жизни. Постройте мне дом, люди, пусть там будет стол и стулья и спальня. Постройте мне простой дом, люди, мне самому этого никогда не сделать. Не злитесь — не говорите почему ему можно, а нам нельзя. За всех неудачников, в память спившихся, в память покончивших с собой. В память огромного количества тех, кого раздавили общественные системы, постройте мне дом на холме у ручья. Пусть там будет парк. Найдите мне бабушку и дедушку. Найдите отца и мать — сестру и брата. Я хочу перевернуть эту тайну рождения, этот ужас опрокинуть. У меня будет дедушка седой, может быть он будет англичанин. Может быть, подберите его из англичан¹⁷⁸. В доме будет камин, сестра в белом платье и прочее. Зачем же вы столько лет писали ваши книги — чтобы не устроить этой сказки. Неужели нельзя предупредить мерзкую судьбу. Я восстаю не против вас, Высшие силы — ибо если бы не было вашей любви ко мне — вы бы не дали мне эту силу, этот голос, возможность сказать и придумать.

Мы соберём прекрасную семью. У нас с масенькой будет брат, сестра, мама папа, дедушка и бабушка. По вечерам семья сядет за большой стол. Масенька, пойдём на луг,— скажу я утром,— побегаем, и для твоей собаки будет много места.

А кто захочет, будет приезжать к нам и смотреть на нас. У нас будут гости.

Так, во имя неудачников. Во имя тех кто мечтал но не добился. Во имя всех маленьких служащих, о читающие книги — создадим свой мир!

Домашние хозяйки, верящие в любовь и замирающие над романами — я не прошу много, чуть-чуть. Я так одинок. Я не могу ложиться в холодную постель, мне страшно. Эту ночь я просидел закутавшись в одеяло, и непрерывно ужасаясь своей судьбе, из неё нет иного выхода. И я придумал этот, потому что мне очень не хотелось умирать.

Пусть мы псевдокультура, пусть я всё время повторяю «эта», «этот», «её», «что». Но зачем быть Флобером, Флобер уже был, у меня иная задача.

Так, во имя тех, кто мечтал о доме, маленькая мечта, построим хоть мне дом. Премьеры дарят друг другу машины, породистых лошадей. Страны дарят друг другу госпитали. Подарите мне дом, мне, повторяю, за много лет не построить его. Даже если я буду шить брюки день и ночь, больше 20 в месяц я не сошью — меньше.

20×15 = 300 руб. Из них 150 уйдёт на питание и квартиру. 150 откладывать. В год это 1800 рублей, но так не будет. Со мной что-то случится, и она, она любит меня, нужно сделать это быстрее — хватит непризнанных гениев.

Осуждённый на смерть в ваших руках. Я без колебания ставлю своё я, и прошу всего этого. Это нужно всем. Лучшая роль сейчас в мире — это моя. Я люблю, и я до безумия жалею тех неудачников, кто всю жизнь прождал, просмотрел в окно маленькой станции, кто повесился, снимая комнату, кто был одинок и ходил насвистывая по дорожкам осеннего парка.

Может быть некто из гордости, из чего угодно даст кусок земли. Греки — миллионеры. Все это мы люди и нечего… В конце-концов я же придумал — должна же мне быть награда. В особенности я обращаюсь к тем кто сам вышел из нищеты голода и прекрасных мечтаний. Люди практического разума — мы с Вами различны. Я не похож на Вас — но Вы должны понять. Мой домик — я буду там работать. Ко мне станут приезжать.

Переводить всё, что я написал следует точь-в точь, и всё будто бы лишние нелитературные обороты тоже нужно переводить, ибо в них кроется своеобразие моего топорного стиля.

О домик какой ты будешь — где ты будешь стоять? Если я буду мечтать сейчас, то я сойду с ума. Нелепый восторг сейчас сменит мою утреннюю жуткость. Я вылез из-под одеяла, сижу в полосатых своих трусиках — на столе вода и чай. Милая, мы, кажется, выскочим из смерти.

Я пишу и стараюсь меньше придумывать. Я ничего не придумываю в мыслях, но когда это идёт в слова — искажается. Но почти всегда я преодолеваю искажение.

Что же, неужели когда-нибудь, только во второе или третье рождение, у меня будет большой стол и семья сидеть будет вокруг. Строгий дедушка, деревья в саду и ещё много тех мелочей.

Ну согреется ли когда-нибудь сердце мира — надо перевести в материально-двигательный мир мою эту выдумку, сентиментальную выдумку умирающего русского поэта.

Впереди у меня холодная жуткая осень, масенька моя скоро переселится, а куда ещё неизвестно, может через месяц — может через два.

Уйди ко мне маленькая ещё сейчас, а?

Я до того дожился — так мне плохо, что даже два часа с ней в постели лёжа, как два молодые зверька, я не согреваюсь.

Так попробуем читающие люди, а? Всех нас объединяет таинственная с буквами книга. Там в книге — герои, любовь. Вот я когда-то поверил и, глупый верующий в книгу, стал жить. Я оглядываю свою жизнь и не вижу в ней ничего, кроме героической борьбы меня — идеальной личности, борьбы — преодоления того, что я встречал. Я шестой год голодаю в Москве. Я с 1964 года голодаю вообще. Счас я пойду — меня занимает процесс чистки картошки — я потом съем её горячую.

И пока не звонила моя любимая.

Образ «масеньки» в романе Лимонова. «Масенька» украинское — маленькая. Она довольно беспомощная. Я же не беспомощный. Пусть я лежу умираю — но я потом нахожу выход, и

Пусть люди идут отдельно от государств. У них не общий путь. Люди должны любить. Любовь должна быть сильна. Так, во имя упавших в эту жизнь, или в смерть. (Мужчина — я добьюсь для тебя счастья, Еленочка моя.) Если я умру, постройте дом ей. Пусть туда приходят через Европу люди, и пусть в этом доме будет им еда, и не будет им печального жуткого одиночества, водки или досады. Но если я умру, любите меня как быстрого пролетевшего. Долой героев убийц.

В той семье все будут любить друг друга. Еду будут готовить, играть в мяч, будут работать. Я — писать в кабинете, или вообще жить как бог на душу положит. Масенька будет ездить с утра на лошади. Я сам заработаю ей лошадь. Я не разбираюсь в том кто чего хочет, какое государство чего. Я всегда буду писать о людях, я буду разгадывать тайны поэтов и художников¹⁷⁹. Я не хочу долго прожить и увидеть какое-то крушение своей идеи. Я хочу прожить недолго, но умереть мне хотелось бы, осуществив это. Не в холодной постели, в чужом доме, где я незаконно, без милиции, живу. Довольно героев-убийц, и в то же время — довольно маленьких подчинившихся героев. Хватит их, и на сцену историческую выступаю я. Исключительное положение Гамлета не идёт ни в какое сравнение. Я выше — ибо восстал из самого мрака. Где-то я бродил до этой книги? И вот я весь перед вами.

Порочная и банальная практика должна быть пресечена. Довольно несчастных гениев, приехавших в Париж или Москву, работавших 10–15 лет и умерших в безвестности, чтобы потом имена воссияли на радость и бодрость, на подкрепление одинокому человеческому духу, и на грусть ему.

Приходи — дитя моё детское. Залезем с тобой в постель — выпьем вина — приходи же — так холодно сегодня.

Я даже одел ещё рубашку на себя. Приходи, тут стоит бутылка вчерашнего портвейна — я её так и не открыл. Мы можем и будем гладить друг друга долго долго. И в честь неудачников — тех, кто так и не нашёл друг друга, и в честь грустного будущего самих себя, в честь своей смерти…

Витя этот её Витя. Он художник, он работает давно, уже лет 20. Как, говорит, впрягся — так и работаю. Он зарабатывает хорошо¹⁸⁰.

Нет, любовь по ранжиру не для меня. Служба. Да как бы я смог любить!

____

Боб Кочайшвили — это человек во¹⁸¹!

Масенька, со стёртой пяточкой. В крови под чёрными колготками, длинненькая узенькая в сине-сиреневой юбочке и сиреневом свитере.

8 сентября

Это он — который собираясь в гости к любимой. В гости к ней, думает — хорошо бы когда-нибудь не придти. Бросить всё-всё, и не придти туда к любимой, и никуда не придти — исчезнуть. К другу Диме позвонит — не знает друг Дима, где я. К другу Вагричу позвонит любимая — не знает друг Вагрич где я, и нигде нет. И тут она заплачет и закричит. А я, тайком где-то живя, ни с кем не связан — один — погляжу, понаблюдаю как она будет себя вести — любимая моя. Нет-нет — я не объявлюсь потом — нет. Я исчезну совсем.

О боже, если б иметь такую силу. Силу выйти однажды из дому и, минуя знакомых, идти и идти, покинуть пределы Москвы и дальше питаясь как бог знает, а если в милицию — так и то хорошо — всё крыша над головой — и в овин хорошо — попросить хлеба тоже, а нет, что-то сделать, а не дадут — лечь посреди села или дороги и взмолиться — люди русские, пожрать-то дайте. Всегда о вас хорошо думал и сам безумец русский. Думаешь, не проймёт их — проймёт.

Силы бы только бросить всё. Нет, кажется на эту судьбу — судьбу Александра Добролюбова и Николая Успенского — я не смогу найти сил. Ибо другой я, другое во мне. Не мельче я — нет. Другое во мне.

Я работал над романом — было громко сказано. Работал? Нет-нет. Я спал с женщиной. Я любил женщину. Масеньку я любил, я боялся её потерять. Ты обладал странным свойством, он обладал таким свойством — ему всегда было мало. Он не был спокоен даже после бурной и долгой любви в постели. Боже мой, он не был удовлетворён и спокоен, он хотел и желал.

Ай всё это так, но неужели существуют разные правды для всех? Вот, к примеру, сегодняшний вечер: чтобы продолжить видеть меня, она пригласила меня к себе — а там, там я сидел у неё, она пробовала сочинять детские стихи — а в другой комнате Виктор вёл глупый спор с Пудовым, который Пудов есть доморощеный философ, а Виктор есть философ, и занимались они чепухой оттуда доносились напыщенные открывки. В то время как вы — герой этой книги, и она — вы целовали и гладили украдкой друг друга, и она даже гладила твои половые органы из озорства а ты — её. Но потом она опять серьёзно пыталась сочинять детские стихотворения, но ничего не выходило. Ещё бы, ведь она провела день у тебя, и вы занимались любовью, и она устала.

Ну вот — а потом появился зачем-то твой друг Андрюша. Чёрт его знает, повсюду суёт свой нос. Позвонил он неожиданно. Ты же едва поздоровался, сделал грустное лицо и смотрел в сторону. Тебе не понравилось, что твои друзья влезли в друзья к Еленочке твоей любимой единственной, пока тебя не было за 23 дня, с 4-го по 27-е в июле. Какого чёрта, что за фамильярность думал ты. Андрюша ушёл в комнату к Виктору. Облезлая собака ходила рядом — от неё воняло ихтиолкой и псиной¹⁸². Иногда она приносила тенисный мяч и клала его. Лена брала и бросала мяч к балкону. Облезлая экземная собака находила мяч и несла его Еленочке. А ты уговорил милую, ты уговорил милую, и она перестала пытаться сочинять эти стихи — зачем они сейчас. Ведь не ты, ни я ничего не можем сообразить.

Потом звонил поэт Генрих, хороший толстый Генрих и хотел приехать, и Виктор сказал, что Лимонов тут, и Герних не приехал. Он хотел быть один здесь и целовать ручки, и говорить, и делать вид, что он француз и дон-жуан, и он действительно и француз, и дон-жуан, и поэт, и ещё какой поэт, но наверное, мало быть французом и дон-жуаном и стареющим поэтом. А может даже и не нужно быть французом, дон-жуаном и стареющим поэтом.

Главное какой-то стороной примыкать к женщинам. Это всегда сладостно и женщины понимающие понимают. Я не из мира мужчин. Нет-нет, имею смелость сказать, что я из мира редких женщин.

Ах ну ладно я отвлёкся. А дальше приехал Лева Збарский, и приехал Алик Григорович¹⁸³, и приехала с ними какая-то чёрная полячка. Я и полячка молчали. Я давно уже научился молчать у женщин. Хорошо молчать и слушать

Виктор проводив тех своих гостей вошёл и стал рассказывать, он говорил о документальном фильме английском, о том как акулы съели китёнка, о том как черепахи откладывают яйца, и кто из них, редко кто из них успевает до отлива вернуться в море, и как аборигенские дети катаются на акулах. Потом он прочёл из энциклопедии о мумифицировании, как оно производится, в сосуды накачивается формалин и сходным способом профессорами Воробьёвым и Збарским была произведена мумификация Ленина¹⁸⁴. Сходным — засмеялись все — наверно не 20% а 21%. Вот знаешь эту тайну — тебя и не выпускают — говорили Збарскому, тот слегка улыбался. Его не выпускали в Израиль, а заявление он подал ещё весной. Вот как. Потом Григорович говорил о Никогасяне¹⁸⁵, о том какой он жадный, как он жалел телятину, купил много, а пожарил чуть-чуть, говорил хватит. И вспомнил другой раз, когда Никогасян пригласил их ужинать и поделил им свой ужин — кому кусочек сардельки, кому чего. Когда я уходил разговор шёл о том, есть ли такое положение, по которому кооперативы отдают 15% площади в распоряжение райисполкома. На этот счёт спорили Виктор и Григорович, и что Никогасян хочет однокомнатную квартиру, хотя у него огромная квартира и огромная мастерская. А в начале разговора речь шла о прошедшем лете и кто как отдыхал. Что делать в Прибалтике — море там далеко — сказал Григорович. Главное вечер — зачем тебе море — сказал Витя. Ночные рестораны открываются в 12, их там шесть, очень хорошо. Мы ходили три раза в Домский собор, и ходили на концерты сказал. Ну какие же там концерты, сказал Григорович, он высокий стройный брюнет. А морда у него не противная но… А мы смотрели, мне всё интересно — латиноамериканцы, скука, балет, латиноамериканочки там. Я и в Москве всё смотрю, и африканцев. А в Риге только один концерт Моне не понравится, чтица читала — Цветаеву, Моня послушала, а уж Ахматову и Ахмадулину не захотела. Его Моня, моя любовь и любовница, сморщилась. Виктору очень интересно всё. Он дотошный и любопытный, и вечно лазит в энциклопедию. Но зачем он собирает в свою голову сведения, сведения и сведения, он и сам, думаю, не знает. Для чего готовит себя этот 45-летний человек?

И тут я понял, что со мной никто никогда не говорил по-человечески и искренне. Если б все выложили карты и сказали вот — я хуже тебя Лимонов, я ничего не смог сделать, хотя считаю себя человеком творческим, ты чуть ли не сын наш, но ты.

А скажу тут я, до сих пор молчавший, иногда улыбался, что делала и некрасивая большая полячка. А скажу я следующее: неужели существуют отдельные правды? Нет, я не верю в это. Неужели есть правда Вити 45-летнего, заработчик денег, семьянин, еврей с русской фамилией, взял её у 2-й жены. Рядом с ним сидит 22-х летняя девочка — жена. Причём здесь мораль — вот если ли правда в его жизни? А? Он рассчитывает в следующем году, когда получит кооператив, рассчитывает начать творчески работать и, очевидно, он думает сразу создать шедевры. Глупость какая. Всё он делает для жены, он хороший. Боже мой, как тяжело бороться с хорошими людьми. Ничем их не возьмёшь. От этих хороших людей — спасения нет человеку! Хороший Витя. Прекрасный Витя. О, заботящийся о Елене Виктор!

Тут я прервался. Он решил сделать перерыв, а о правдах я хотел сказать чтобы решить, почему же я это главный человек основной и самый-самый.

Тут я решил прерваться и выпить пива, которое у меня стоит, и тут же стал есть и колбасу и булки кусочек. Был час ночи: идя от неё домой я повторял, что победю её, и опять явилась злость, что она от него не уходит. Женщина всегда хозяйка тела, квартиры. И вот я ушёл от хозяйки, поцеловав её в подъезде, куда она вышла вслед за выбежавшей собакой.

Над монастырём висела дымка, было тепло, я шагал стройный в расширеных белых парижских брюках, в маленькой истрёпанной курточке под кожу, думал что я уже не мальчик и всё же хорошо, что я такой безумец, что волновался входя в её дверь, что полон неожиданностей даже для себя. Ах выпью-ка я пива и тут же продолжу. Затем мне стало жаль, что я уже нашёл и тут же я подумал как прекрасно, что я нужен ей, и я переменчивый каждый день умираю и возрождаюсь.

И ведь я же надо сказать — живу так, как другой и не мечтает. Я живу истинно так как желал — я занимаюсь только любовью и творчеством. Даже зарабатывание денег, в конце концов, стало странным и совсем творческим. Сейчас я срочно закончил сборник новых стихов, чтобы отпечатать их и продать по обычной цене — 5 р. штука. Я уже второй год живу так и шью брюки очень редко. Я сделался идеалом при жизни. Тут я всё-таки выпил пива. А ещё стал думать: да этот способ жизни ты осуществил — ты занимаешься тем, чем хочешь и что только и достойно тебя — любовью и стихами. Но ты не стоял бы на месте — двигался бы ты дальше, может быть ты бы оставил стереотипы непризнанного гения, может быть ты постарался бы использовать те-то и те-то свои качества, и победить даже в двигательном мире. А тут с ликованием он сказал — вот это я и делаю — делаю тем, что пишу эту книгу.

Тут все застряли и замолчали.

Бредок — как говорит уважаемый армянин. Ведь он возмутился и подрался из-за тебя.

11 сентября

У меня везде враги. Весь мир — враг мне. Из-за масеньки я не могу, не могу, на непрерывном шокирующем взводе. Выводить эти буквы, бросать их в пасть себе самому — затыкая огонь и затыкая мою смерть (не объязательно завтра или через год, но обязательно — смерть), от смерти и листва окрашены лиловым, и осень так прелестна, и возлюбленная так прекрасна, и все ходы, выходы, встречи окрашены трепетом. Потом мы будем говорить так «Теперь мы живём в каменном месте. А раньше жили необыкновенно. Мы ходили через скверы и парки — скверами, парками, монастырём и прудом создавался лабиринт. На этих скамейках мы встречались вечером и утром. Когда масенька не могла иначе увидеться со мной, она выходила гулять с собакой. Собака была совсем облезлой краснозадой и с голой красной грудью. Но она бегала за тенисным мячиком и приносила его в зубах. Масенька наморщив лоб писала детскую книжку, а я рассеянно разглядывал недавно позолоченные купола монастыря и деревья, наверное сосны, и шишки. И было тепло тогда. А вот теперь мы живём в скучном месте и далеко друг от друга, и нам грусно» — так мы будем говорить.

А я так не люблю, когда она работает — сразу становится далёкой и недоступной. Днём мы сидели в оградке из кустов и она писала детскую книжку о городах. Мне было скушно, и зачем она вызвала меня для этого. Я не люблю смотреть на неё работающую — лучше сделать самому — чем видеть её холодной и ревновать к занятию. Собака лаяла на людей и собак. Раньше мне было очень стыдно за эту собаку, а теперь уж я немного привык. От собаки воняет — потому что её смазывают мазью. Простые люди не держат таких животных — а масенька и её муж — держат. В этом я как простые люди — не держал бы, отвёз бы далеко и выпустил — к тому же есть машина. Жалко. Но что ж она мается — и вонь от неё, и ужас. Символическая собака. Она стала вылезать как раз тогда, когда мы с стали спать с масенькой. Только тогда.

13 сентября

Сосед пошёл ложиться в больницу. Провожать его пошли обе сестры и племянник с женой. Все одеты как на праздник. У него рак. Будут оперировать, может он уже и не вернётся. Исхудал. Две недели не спал, и не ел почти — рвало и болело. Вот и ещё кусок моей жизни обломлен.

____

Вечерняя соната. Весёлый смех. Я под впечатлением Тракля¹⁸⁶.

____

А я ещё дурак посоветовал ему не брать пиджак — изомнётся, мол, у них — всё, мол, хранят в мешках. Он так грустно посмотрел и пиджак не взял — а что ему пиджак. Кому достанется этот пиджак?

Вчера приехала жена из сумасшетшего дома из Долгопрудной. Всё пришлось переложить на плечи Димы Савицкого. Он и сам психопат — какой он был мрачный, ужасный, но поехал и привёз её из больницы. Сейчас она живёт у них на Лиховом переулке. Дима же уехал в Немчиновку к Фединым родителям. Я показываться бывшей жене не хочу — даже то, что я приду поговорить с ней она станет расценивать как надежду на возобновление совместной жизни.

Вчерашний день весь был дёрганый и нервный. Я звонил всем, хотел достать 5 р.— недостающие, чтоб отдать 15 р. (Анны это деньги) — Савицкому. Достал только у Баха. Потом нервно ждали Диму возле его дома целый час. Поезд сняли, и он приехал из Немчиновки на час позже¹⁸⁷. Тут же он поехал на Савёловский вокзал, я проводил его до автобуса. Что я могу сделать — больше некому поехать — сам я не могу. Представляю, как он ругался на меня всю дорогу. Я издерганый и злой (ещё у Баха мы накачали себя обидами и злыми разговорами) — я издерганый и злой — пошёл всё-таки поесть с Бахом. Это уже было два часа — съели по шашлыку в «стекляшке».

Потом была духота. Пыльный проспект Мира. Нет, раньше на углу Цветного и Садовой мы встретили бывшую мою… эту самую Женю. 31 августа умер её отец — тот самый, что тогда помешал¹⁸⁸. И таким образом всё забрал с собою.

Рядом с Женей стояла бывшая наша соседка Аллочка и бессмысленно улыбалась. А у неё застрелился муж, прошлое охватило меня. Я вспомнил сырую квартирку на Самотёке, танцы, глупые танцы под глупую музыку. Я жил там с… я хотел сказать с мамой. Нет я жил там с Аней. Да, иногда мы ходили к соседям за стеной — танцевать. И Бах тоже ходил. Аллочка вечно опаздывала с работы. Вечно ожидающий муж. Я не помню как его звали… вспомнил… Боря… Моя квартирка, висячий замок, дверь под деревом — открываешь коридорчик — едва пройдёшь, комнатка, туалет — все интересовались, как Аня входит в него — до того узкий — мыши — они не убегали от света — во дворе мастерская по ремонту чего не известно — так значит этот Боря… застрелился — чем же, где он взял то, чем стреляются? Да да, было в нём что-то такое. Нет это я теперь говорю — тогда бы не сказал.

Но свернём это отступление. И я сказал — Женя, теперь уже исчезло то, что мешало нам видеться. Мы могли бы… да-да сказала она. Мы придём — сказал Бах. Никогда — подумал я, зачем. Назад? В прошлое. Я ощущал себя старым. Мешковатый костюм (зато не трогают на улице), Витина рубашка в огурцах — грязные длинные волосы, два красноватых засохших прыщика на верхней губе. Бедное картошечное питание. Впрочем, я забыл про шашлык. Он был плохой и без гарнира.

Мы поехали в такой даже не жаре — духоте — мы пошли, я и он — Бах, пошли вверх по Садовой, мимо кинотеатра Форум, разговаривая об этих двух смертях, о которых только что узнали, и было душно мне в моём двубортном коричневом и очень я был вздёрнут. И ещё мы очень долго ждали автобуса. Но тут кто-то выходил из такси — мы сели и поехали в издательство «Мир», указывая дорогу. Там я увидел редактора Юру Максимова¹⁸⁹ и опять вспомнил о мёртвых — Максимов был редактором Соостера, и тут я вспомнил похороны Соостера — пока я говорил, Бах получил деньги. Выйдя из двора издательства мы повернули налево, а потом ещё налево, и тут Бах увидел знакомого писателя — Леона. А Леон на писателя не был похож. Это был небольшой рыжий еврей в синей рубашке. Такое вперчатление было, что он после страшного перепоя. А оказалось он читал всю ночь книгу Фитцджеральда Скотта «Ночь нежна» и стал горячо её предлагать. И тут же он пригласил нас к себе — он тут живёт — и оставил он своего спутника — юношу в кепке и в очках, повёл нас к себе. По дороге выяснилось, что он меня знает и у него даже есть мой телефон — и что позавчера он был на дне рождения у Ксаны — первой жены моего друга Бачурина¹⁹⁰ — и там же должен был быть я. Всё это неинтересно, но это так… Я перед вами как голый — сказал я.

Пришли мы, поднялись в лифте. Квартира — как номер в гостинице — комнатка. В соседней комнате кто-то в постели — читает. Принёс бальзам рижский. Выпили с кофе.

Я позвонил масеньке — еле дозвонился. Какая-то невнимательная. Я сказал, что позвоню ещё в 8 часов (она сказала что ей нужно кое-что сделать). Я себя подхлёстывал. На обоях глупые рисунки, как из Крокодила. Чепуха. Разговор о сатириках. Всё чепуха. Но вот наконец вышли. Так ещё он провожает, и у остановки долго. В комнате и на остановке разговор о том юноше, с которым мы его — Леона — встретили. Феноменально быстро продаёт газеты в переходе в метро, а вверху стоит его Волга — машина. И о том, что его обманули с продажей машины. Грузин обманул. И как он ездил в Тбилиси выручать свои деньги. Грузинские нравы. Ложь вперемешку с правдой. Восхищение простого еврея необычными нравами.

Наконец автобус. Едем мы к Бачурину. Я ему позвонил. И там же сидит Чиковани¹⁹¹. Автобус медленно так, медленно. Наконец Сретенские ворота. В пути переживания из-за духоты и мешковатости костюма. Всё раздражает, и всё время: «эти Стесины, Андреи, этот Эрнст Неизвестный, этот звонящий ей Смирнов. Чего им надо? Почему? И противно. Друзья, сволочи. Хоть в этом хотят победить меня, тут я беззащитен. Почему? Эрнст врёт, что она ему звонит, и что он бы не… впрочем, гады и всё! Мерзкие себялюбцы. Если он спит с ней — то почему я… Вот их неоконченная мысль». Я подогревал себя, подогревал, доехали — шли, пришли.

Бачурин, Чиковани и ещё актриса здоровая в кожаной юбке, и с нею режиссёр Гайдай что ли¹⁹². Какая-то знаменитость, но начинающего масштаба. Бачурин показывает им картины. Мы с презрением пьём чай в кухне. Мы не любим актёров и киношников. Они глупые и отстали от отсталого на 50 лет. Мы говорим обо мне, и о Стесине, Андрее, об Эрнсте, о Смирнове, и мне противно, и Баху тоже противно. И они скоты, и Стесин скот, что так меня доводил тем, что хватал её. Да говорю я — я понимаю — она с 16 лет среди актёров, художников и привыкла вести себя с ними фамильярно. Ей я это прощаю — она такая. Но он скотина — зная что мне это больно — всё-таки хватает её. Муж её сидит и молчит — Вите это нормально. Мне же это боль и муки. Вот и Александр Сергеича так затравили — говорю я. Именно друзья. А зачем, зачем она так себя ведёт — говорит Бачурин. Мне известна твоя вражда к ней — говорю я — известна. Да я не скрываю, что она мне не нравится — говорит Бачурин. Это самое худшее, что могло с тобой случиться. Но тебе это написано на роду, что же делать. И все мы говорим, и мне впервые в жизни действительно так незащищённо так плохо. Все завистники тайные. Беспомощные свиньи! — ору я. Не могут себе найти женщины. Спят с дерьмом, с грязными девками. Они завидуют моей любви. Я сам, сам добыл себе такую любовь. Неизвестный — этот честолюбец высшей марки мало ему гигантомании, так ещё позавидовал, как же поэт приходил к нему с красивой, очень красивой женщиной, такая ему и не спал. Спал-то он с Фаридой или другой грязью. И сплетник болтает, что она ему звонит, она же не звонила никогда. Свиньи.

Но Бачурину нужно уходить, он уходит долго, но уходит, и вот мы остаёмся втроём. Я, Бахчанян и Чиковани…

21 сентября

Конечно я должен победить их всех. Победить тем, что резко выйти из их ряда и не принадлежать к ним больше никогда. Вперёд! Чего задерживаться. Нельзя задерживаться. Непризнанный поэт — единственная это роль. Или же одна из… в моей жизни.

23 сентября

Вечером после длинного дня во время которого 1) с 11.30 до 12.40 посещал в больнице соседа и 2) шил брюки с 13.10 до 18 ч.— вечером сегодняшего дня вот только что чистил грязный, доставшийся мне в наследство от предыдущих соседей чайник, чистил его солью, очень долго скрёб ножом и поливал горячей водой. Всё это происходило в ванной. Лилась вода, то я её выключал, горелку, то вновь включал. Соль ела пальцы — обтирать трудно — но я героически терпел и цель моя — чистый блестящий чайник, из которого я сейчас же немедленно выпью чаю — виделась мне эта бредовая цель вдали. Как хороша бесполезная работа — полная чепуха с этим чайником. Весь страдающий, полный намёков на смерть — день. Отчего же не намёки — ведь да — намёки. А масенька в то время как я в пустой квартире чистил чайник, она была где-то ужинала с мужем и толстым брюхатым Колей и его женой — Наташей. Масенька была где-то в ресторане. Она наряжена и очень красива. Ведь вчера она была такая красивая ночью, она была невероятно красивая — мы встретились в двенадцать на бульваре — она позвонила и я вышел, и она вышла с собачкой. Сколько дивных свиданий дала нам эта облезлая глупая собака!

Грустная мелодия сегодняшнего дня. Вот утро, не совсем утро, но что-то пол-десятого, и я встаю как вынимаюсь из приятной могилы. Я встаю, и вот я дочищаю последнюю жалкую картошку — уже даже не мою, а больного соседа — мягкую мелкую чепуховую картошку, и после этого прыгаю в день. Картошка варится, потом я варю себе две сардельки — и съедаю. И ещё к этому съедаю один помидор — из тех, что оставила вчера масенька. Вчера мы целый день, она пришла в час и я ещё ходил за пивом, а потом мы ели яишницу с колбасой и лежали. Ей было нельзя всего. Третий день этих женских выделений (подумать только — в этом масенька как и все женщины, удивительно).

Нет нет — всё ведь было не так. Масенька приехала на такси, а я только что вошёл из магазина. Вчера я только что вошёл из магазина, где раздражённо стоял в очереди за сардельками и купил ещё пол-кило колбасы. И тут позвонил Ян Сатуновский узнать, отдам ли я ему долг 25-го сентября.

Я ел колбасу и тут вошла масенька, а внизу стояло такси. Мы сели и поехали к её матери, которая меня ненавидит. Я любовник её любимой младшей дочери. Я сидел в машине. Масенька забрала какие-то вещи от матери и помидоры были в вещах.

Потом мы поехали к магазину Лейпциг¹⁹³, и там масенька купила что-то, чтоб сделать волосы светлее. Она была очень красивая в замшевом костюмчике, как мальчик, в своей ковбойской шляпке на ремешке и она уже давно не носит приклееных ресниц — масечка. Я опять сидел в такси. А к ней прицепились парни. Впрочем, они сразу отстали как только маська подошла к машине. И всё же они в машине немного ехали за нами и гудели. Уже в половине второго мы были у меня. Я сходил за пивом. Масенька сняв брюки осталась в черненьких колготках и белой кофточке и с интересом стала читать книгу старую и ободраную «Преступные типы в литературе и искусстве»¹⁹⁴. Я же, как уже говорил, пошёл в магазин за пивом и купил 4 б. пива и ещё десяток яиц. Пришёл и сделал яишницу с колбасой. Мы стали есть — но масечка не хотела бросать книги, а я сказал поешь, потом почитаешь. Масенька еле бросила книгу, поела, а я разделся и улёгся с ней — я сказал — можно. Потом я попросил её снять кофточку. Она сняла но сказала: снимаю её просто так — потому что она колется. Я сказал «Конечно, я иначе и не думал». Потом я сказал — ну поговори со мной, хватит читать! Она читать перестала, я стал обнимать её, целовать и издавать звуки. А надо сказать, что я всегда издаю какие-то быстрые пролетающие усмешки, лёгкие стоны и всё это возле меня. Масенька, сказал я: давай чуть-чуть сверху, а туда не будем сильно, сказал я давай. И она уже не могла, она сняла колготки и трусики. А трусики у неё всегда маленькие-маленькие, еле прикрывают…

Мы с ней очень любили друг друга. В шесть часов ей надо было идти. И я пошёл её провожать. Масенька в синем замшевом костюмчике и в шляпке, погладила у подъезда кота. А хромой мужик заорал. Ведь ты же хорошая девчонка, а что на себя одела. Мужик такой был дурак. А был одет в синие очень узкие джинсы — их дала мне масечка, и я их ушил. (Мы спорили — но она влезла в них — просто носила, не ушивая.)

В фиолетовый свитер, который мне дал поносить Бах, и в курточку потёртую кожаную. Её я взял когда-то у Стесина старой и огромной — и превратил её в маленькую и хорошенькую. Вот такие события вчерашнего дня. А главным, конечно, был туман, дурман и те 4,5 часа в постели. Только там и душа моя и тело соединяются с прелестной масечкой. И только это есть не потерянные мгновения моей жизни. Неужели в старости мы будем с недоумением говорить «А что это нас возбуждало?»

Конец вчерашнего дня — был такой — я поехал к Бачурину и отвёз ему в конвертике новый сборник стихов. На диване спал Чиковани. А ещё был безработный еврей Хлевнер¹⁹⁵. Я пел украинские песни, дьявольски острил. По-домашнему острил. Как ты странно хихикаешь — сказал Бачурин. Потом когда мы пили чай и пришла Лена Качалаева¹⁹⁶ — я прочёл Оду Армии¹⁹⁷ и другие стихи, перемежая стихи восхищением и удалью. И выражение при чтении тоже было такое. Бачурин сказал, что за стихи мне можно всё простить, все мои я. Но под конец я замолк — потому что нервничал — звонил масеньке домой, как договорились — а было занято — наверное под трубку попал провод — я сам так делал специально, когда жил с ней во время отъезда мужа, чтоб не звонили всякие — и вот я разстроился. И поехал домой в одинадцатом часу. Чиковани остался в мастерской. А Бачурин и Хлевнер поехали. Я им дал по пятаку в метро, так как у них денег не было. И мы расстались.

И приехал я домой. И поджарил себе яишницу. И тут позвонила масенька, и я пошёл гулять с ней и собакой. Она была выпившая шампанского. Из-под шляпки смешно торчали волосики. Глаза блестели. Очень красивая. У Виктора сидят два какие-то мужика и ей надоело. Она — домой, и я — домой. Позвонила и говорит — спать хочу — я говорю — возьми, да и ложись. Она простилась, но полвторого позвонила ещё и сказала, что легла в кухне, а те обиделись и ушли. А чего ты должна сидеть, когда тебе это неинтересно. И тут я сказал ещё ей «А знаешь почему ты говоришь, что мы как дети? Потому что, если б я был старше тебя намного и любовь была бы трагическая, последняя, я целовал бы и любил тебя как старый мужик маленькую девочку со сладостью и болью. Или, если б ты была старше меня. Или, если бы мы оба были достаточно старые. А ведь тебе 22, а мне 29. У нас радостная любовь — несмотря ни на что — радостная и здоровая».

Тут неожиданно потух свет и я вышел в коридор, и в коридор вышли жильцы из другой квартиры — и женщины в халатах и парень какой-то, и это почему-то мне понравилось — вдруг я как бы стал не одинок. Света не было у них и наверху не было, и только на лестничной площадке был свет. Тут я зажёг остаток свечки — вряд ли его хватит больше чем на пол-часа.

Да, я ведь начал с сегодняшнего утра, но пришлось после перебрать весь вчерашний день, но вспомнил последние слова — ещё я съедаю один помидор из тех что оставила масенька. Так вот, утром я это съедаю, ещё принимаю душ, ещё подметаю комнату. В ней много волос — моих и её — мы расчёсываемся с ней часто, а вокруг волос на полу собирается пыль, и эту пыль я подметаю. И ещё я жду — сестра соседа обещала позвонить в 11 ч., когда они пойдут к соседу в больницу, пойду и я. День хороший. Я выхожу и жду их у подъезда. Они идут — она, её дочь и мальчик на руках у дочери. Перед этим пьяный парень подходит ко мне и просит 18 коп. Я не даю, и он уходит. Мы едем в автобусе 2 остановки и идём в больницу. Анатолий сидит во дворе, в беседке с мужиком такого же возраста. Мужик простой и хороший, в кепке. Добрая улыбка. Начинаем все разговаривать. И я среди них — длинноволосый, в очках. Странный человек, но тоже вроде свой. Ухожу я в 12.40 и иду сразу в метро — доезжаю до проспекта Маркса к Саше и Наташе, вверх пешком по Горького на Гнездниковский переулок — шить брюки — там я располагаюсь на большом столе и начинаю кроить. Накормленные дети 4-х и 3-х лет легли спать, но не спят, а шевелятся в своём углу за загородкой, шепчутся. Шью я до 17.30. Двигаю руками, перехожу с места на место и глажу, и опять сажусь за швейную машинку. Я спешу. Она должна позвонить, и мы могли бы провести вечер вместе. Под видом того что масенька идёт на чтение поэта Худякова¹⁹⁸. Но, о разочарование, масенька звонит в 18 ч. и говорит, что она забыла — сегодня толстый Коля-француз и его жена Наташа пригласили её и мужа на ужин. Я еду домой — мне довольно тоскливо, я звоню туда и сюда — но никого нет, да и в последнее время мне редко кто нужен. Так я остаюсь дома и неожиданно начинаю чистить чайник. А он не чистился мной ни разу, да и предыдущими хозяевами, я думаю, не чистился тоже. Отполированый за час чайник (а крышку почистить забыл), этот чайник я ставлю на огонь, кипячу воду, завариваю соседовой заваркой и пью с сахаром, и пишу всё то, что я написал. Круг замкнулся, произошло только то, что могло произойти.

Света нет — свечи осталось 1 см. Я ещё могу поехать опять к Саше и Наташе — послушать стихи Димы, но я уже устал и верно не поеду. Времени половина десятого. Есть мне не очень хочется — я поел у Наташи, она дала мне грибной суп, голубцы и молоко. Я сыт, супу я не ел очень давно. И я его съев сыт.

Вечер, суббота. Мир не широк в моём сознании. Моя тень от свечки падает на стену. Голова покрывает всю стену. Кое-какие из астр в бидоне уже завяли и мне хочется спать. И не хочется перебарывать себя и вести дальнейшую жизнь.

А завтра нужно 1) в 10 ч. придёт забирать сегодня сшитые брюки некто Василий — которого я знать не знаю. Второе. Поехать к Зайцевой и забрать кое-что¹⁹⁹, две книги забрать стихов. Дальше поехать к Феде и взять в долг 25 руб. После этого приехать домой. И весь день до вечера, до 8 примерно, я свободен. Вечером же мне нужно ехать на Аэропорт, улица Усиевича, и в одном и том же доме взять наверху на 6-м этаже деньги за книжки, и на первом взять деньги за книжки. Вот всё, что нужно завтра сделать. А встать нужно не позже 8.30 утра, чтобы сделать петлю и пуговицу пришить к этим Васиным брюкам. Свечи осталось я думаю минут на 20.

Скоро придётся лечь спать, потому что догорит свеча. Когда спали дети — было очень нудно, скушно и тошно, и холодно. Саша тоже после обеда спал. Зато потом на пластинке играли русские песни — успокоился бедный стрелок и про то как Стенька переряженный купцом, и Алена, которую он полюбил. Я шил и подпевал, и настроение пасмурности немного прошло. Сейчас догорает свеча, и я думаю, что все чаще по вечерам остаюсь дома. «Дома» — сказано пышно. Комнатку эту я снимаю за 30 р. в месяц, а сам я в Москве даже и не прописан — хотя живу в ней уже пять лет. Вышла луна, полная, в самом верхнем куске окна. Верхнем левом. Плохо без электричества, плохо без известности. Без денег. Без масеньки которая…

Ах если бы у меня была квартира. Масенька ушла бы ко мне и жила бы со мной. Ведь вчера ночью она сказала: «если б я могла лечь с тобой, взять твою руку — я бы заснула бы и вылечилась». Моя пушистая девочка — у неё всё такое узенькое, но она не худая — просто у неё такая кость.

Полная луна в тучах, осенний холод. Тридцать лет на душе как слагаемое, нет — спрягаемое. И холодная земля, в которой придётся лежать. Пью сладкий горячий чай, обгоняя мысли о пустом холодном пространстве. В кухне горит газ. Сосед худой был и чёрный в больнице. На моих глазах в этой кухне его съел рак в какие-то две недели. Бедный слесарь, и бедный я. С кем в этом году на октябрьские праздники я пойду по снегу до Кропоткинской а потом на Смоленскую площадь? С кем куплю два портвейна? С кем выпью…

Ничего нельзя устроить на земле. Только устроишь — распадается. Делится на части, и уже ничего нет. Свеча не помирает, но помрёт. Никого нет в доме — дед и бабка на даче — я один — горит газ на кухне — свету нет — потух свет в 9 ч. 15 минут вечера — сосед в больнице умирает от рака — всё недолговечно — и я испытываю тайное удовольствие от моих неудобств и несчастий. Масеньке говорил я — я к смерти равнодушен. А она говорит умрёт ваш сосед — напьёшься, плакать будешь. И точно — буду. Дни нашей жизни — вот какое название у пьесы Леонида Андреева — я её не видел пьесы этой — название вроде простое, но также и экзальтированное — дни нашей жизни! Нашей ведь неповторимой, по земле размазываемой, по кровати размазываемой жизни. Господи измены в ней. И сосед год ведь, больше, рядом ходил.

На улице будто бы светло, и как декорация выглядит улица, дом и луна. Висят цветы из бидона. Кровать наготове. Музыки в доме никакой. Приёмник не работает.— К тому же сейчас и свету нет. Я сосредоточился на этом — электрического свету нет. Нет свету. И что ты будешь делать — но его нет. Почему-то оказался кусок свечи, и уже горит второй час. Дотянуть бы до 11 часов, думаю уж я. Как мёд — так и ложкой. Нет нет. Весь мир в прохладе, и что мне даже масенька моя — когда мировая чепуха выпустила меня, и я, одинокое биологическое существо, до гадливости ощущаю осенний воздух — луну наверху, хотя и тронутую ботинками американских военнослужащих²⁰⁰, но мне это что. Светящийся шар на месте — всё как надо. Старопоэтическая роль длится и продолжается. Стакан из-под чая. Ложка. Открытый перочинный ножик. Осколок зеркала. Негодная сейчас лампа настольная, мерзкого типа грибок, мятый бидончик с цветами, конверт, бумаги, моя рука — кисть и локоть — голый локоть. Всё это сон и непотребное шутовство природы.

В который раз говорил он — вы всё это отражаете — глаза. Сколько можно — банальная история. Ничего свежего — ещё один производитель словосочетаний. Конструкций из слов. Нет, прежде всего ещё один умелец. Гений видения и гений передачи другим. И вот мы выступаем — он выступает в роли Ах я не признан — и всё ему кажется гнилым. И Лермонтов гнилой как противостоящее ему свежее общество. Он также гнилой, не больше а также и всё гнилое. И даже тот кто понимает, что и Лермонтов гнилой, и светское общество неправо и гнилое — и этот понимающий — он тоже прогнил. Слишком было бы легко — его погубило светское общество. А причём тут собственно Лермонтов. Лермонтов — это одно из моих воплощений — прошлое моё воплощение. Широкий как дьявол, я вижу судьбу дуэли. И в кипящих губах Лермонтова дрожь Мартынова, а подумаешь! — совершается судьба и точка отсчёта — может быть и Мартынов. Но нет же, вот вам ваш Лермонтов, возьмите, возьмите. Вы правы, он главный. Он главное лицо! Тут я раздражится себе позволил, ибо знал какой Лермонтов злой, а Мартынов безобидный. И тут у меня зачесалась спина, и я воскликнул: «Необходимо наличие двух элементов — поэта и противоборствующей ему среды». Так я говорил, соглашаясь с порядком вещей, в котором сам был поэтом и нёс тяготы на себе. Они борятся против меня, и по логике, и по опыту прошлого, я должен умереть — но умирая всучить им свои пагубные слова идеи.

Они возьмут. И умирающий, умерший, побеждённый, я в то же время и победитель.

Я могу сколотить сто тысяч мнений разных людей об этой жизни. В сущности свеча умрёт, и не даст мне довести до конца. Она уже держится еле, и осталось недолго — вряд ли до 11 часов — остаётся 17 минут. Свету! Свету! — восклицаю я. Нет свету — махнём на свет, и будем засыпать — есть уж не стану — что за еда в темноте — кого и чего есть — ведь не видно, и не вкусно.

Бедные мои жалкие монологи. Разве высказать и разве понять. А если б я был блестящ, обеспечен, моя семья вокруг меня, утопая в большом, и в семье, и утопая, я пышно проводил бы вечер в приглашённых гостях, дал бы им пылкую беседу — масенька хозяйка — дома. Избавился бы я тогда от тоски сжимающей, и от памяти, которая даёт некоторые отрывки земной жизни очень символично и страшно глядя на будущее, желая его и намекая на.

Хорошая установка для музыки стоит как автомобиль. Масенька едет с ужина. Её муж ведёт мерседес осторожно²⁰¹. Ночь. Дома. Светофоры. Холодок. Есть специальные автомобильные духи. В ближайшие 10 минут свеча не умрёт, а там я смогу лечь спать. 13 часов интенсивной жизни и работы — достаточно. Завтра поднимусь в 8 часов — и польётся мой новый день. Может быть придёт масенька, а нет — я остыну и поеду вечером к совсем не таким энергичным людям как я. Нет-нет, задача литературы не в этом. Какая задача — что за глупость. Чешется голова — ждёт постель. Ссохлись руки. Гляжу ладони — как много всего — как лихорадочно, что за испещрённая, измятая моя рука. Сейчас мне не гадают — я гляжу сам — и очень озадачен. Сколько линий! Этот её муж — он не знает в чём я силён. Откуда, он не может понять. А мне не интересны мужские разговоры. И я охотно повожу время в обществе женщин. Грянуло 11 часов. Она всё горит — у неё какое [пламя] сильное.

Луна очень передвинулась вправо, и уже в верхнем среднем куске окна. У меня же чувство будто горит новая свеча. Сидеть бы, не спать бы. Но ах — нету света. Под девизом отсутствия света все эс и тэ-просвистели и спутались. Двенадцатый час. Затмение. Заснём же презрев субботние пьяные голоса юношей внизу под окном. Простонародье веселится. Съесть что-ли чего-нибудь. А действительно — как на улице светло. Я надеюсь завтра будет свет. Его починят и устроят. Хорошо иметь в доме свечи.

Так я всё говорил цепляясь за мелочи и вообщем среди меня сделалось тепло. Чтоб не длить бесконечные предложения пойду в туалет наощупь и спать. Да-да-да-да.

24 сентября

Проснувшись сегодня утром, я вспомнил как поднял масечке кофточку и гладил её грудь. А маська любопытно скосив глаза смотрела. Я сказал — масенька ну какая ты невозможная! Взрослая женщина лежала бы и млела или делала вид. А ты любопытно смотришь как я глажу твою грудь.

И всю ночь мне снилась масечка и ещё снилось плохое, будто я лежу на масечке и вдруг ничего не могу, и будто я не я — а только подготовительный этап, и я осторожно, чтоб она не заметила, как бы сползаю в сторону, а вместо меня ложится Горюнов (давнишний знакомый), он в каком-то халате и набивает ей, себе и мне в ноздри нюхательный табак. Я ухожу, а он лёг поперёк на неё и спиной, и они нюхают табак, и как будто получают от этого удовольствие. И ещё мне снилось всяческое, и везде мелькала призрачная масенька с грудками маленькими и красивыми.

Ещё я мылся сейчас в душе, и мне пришла в голову такая мысль. Вот я недавно разглядывал свой первый сборник, но не тот урезаный мною из 70 примерно стихотворений, а большой сборник, более 200 стихотворений. Прочёл его и увидел, что я был гений. От начала до конца сборник гениален. Да, но я был гений библиографический. После того я хотел жить дальше, а гений должен был умереть. Я хотел влиять на мир и действовать в мире — моя жизненная сила была больше моей гениальности — а гений должен был умереть. И вот появились стихи — вмешивающиеся в мир — вначале немного — потом больше. И то что я делаю сейчас — преследует другую цель — жить. Тот, кто не смог умереть после первого сборника — должен изменится. В первом сборнике были речения. В третьем уже стихи. Второй как бы переходный. Так я думал над своим литературным наследием. И должен был придти Вася за своими брюками. И сейчас он придёт.

А день начался с петли которую я разрезал и обметал, и пуговицы — которую я пришил. Улица пустынна. Воскресение. Опять-таки — мне 29 лет. Я надел красный свитер.

Сейчас придёт Вася, которого я видел 5 минут. Увижу его ещё десять. Бог мой — сколько заказчиков прошло передо мною с 1964 года. Каких только не было — в Харькове, а с 1967 года здесь, в Москве. Пошёл дождь и этот Василий с сиплым голосом опаздывает²⁰².

Я совсем один — то к окну подойду, на пустую улицу погляжу. Приехала машина ремонтировать свет. Вышли бабы из нашего дома. Они обсуждают, говорят, показывают. Свет в доме перегорел — это для них как праздник. Они оделись, говорят, обсуждают — это техник-смотритель, а это кто? Нарушение ритма жизни. А я, затаившись, гляжу из окна третьего этажа — мера моего участия в жизни дома.

2 часа 13 минут дня. Я только что вошёл и хочу поспешно и стремительно описать, что же я делал с почти 11 часов до этого времени. Наверное, без четверти позвонила маленькая возбуждённая девочка моя полупьяная и незрелая, и сказала следующее: Я вчера напилась в Новом Арбате выпила 5 бут. Шампанского, так танцевала, была очень красивая и купила нарядов на 700 руб. Я тебя очень люблю. И тут она всё продолжала возбуждённо говорить: за мной бегал какой-то грузинский мальчик и говорил убью убью! Я простудилась и не могу даже заснуть, потому что нечем дышать. Так она быстро-быстро тараторила, говоря ещё: мосечка, миленький, придёшь ко мне навестить меня — я хочу арбузик! Приди, мой уедет, кажется, и ты ляжешь со мной. Я надену голубую рубашечку, и ты ляжешь. Мы рождены чтоб сказку сделать былью — так она хихикала и волновалась. Я купила одно белое платьице — узкое узкое — никто в него не влезал — только я влезла. И мы пойдём с тобой в ресторан. Мне очень было весело, продолжала она — я давно не была в ресторане. Простудилась я у Нади — она писала мой портрет — было открыто окно. Я знаю — ты не одобряешь эта портреты (мася — но ведь они же все бездарные художники — так я ей говорил).

Конечно, мне было неприятно, и я говорил еле-еле. У меня глупые дела и сбор денег, чтоб отдать долги. У неё другое. Но этого моя голова касалась только немножко. Масечка, ну она же маленькая — её же привлекают, и она любит танцевать гулять. В конце-концов, может она напилась от счастья, что у неё есть я. «Я увидела — там были канадцы — увидела мальчика, похожего на тебя — он обнимал девочку — у меня чуть не случился инфаркт». А где ты был вчера? Сидел дома. Что не было света я ей не сказал, а то получилось бы совсем печально.

Вот так он разговаривает, и тут шаги и звонок в дверь. Василий. Знать я его не знаю. Надевает он сшитые мной джинсы — они хорошо на нём сидят — доволен. Брюки свои складывает — даёт мне 15 руб, остаётся в джинсах и уходит.

Я звоню масечке говорю с ней о том о сём 20 мин., и тут у меня рождается слабая мысль — а ведь потеряет она меня, проворонит. И будет несчастна. Ведь несчастна Анна. Или будет ничтожна. С кем бы она ни была в будущем, всё будет ничтожнее чем со мной. Ты моя первая любовь, сказала она недавно. В сущности, мысль о том, что она меня проворонит, являлась у меня всегда, и я молил бога хоть бы не было так. Неужели и эту придётся победить и оставить сзади. Ведь я не хочу! Не хочу! Что за подлое свойство побеждать? И какой я больной и несчастный победитель.

Чего-то кое-как с ней поговорив и обещая позвонить, я уехал сразу к Зайцевой. В автобусе ехал дальше 2 ост. В метро вышел на Парке культуры полным ковбоем курточка застёгнута до горла — вверх торчит краешек тонкого лилового свитера синие узкие джинсы. Множество волос на голове. Честолюбивые люди может быть никогда не бывают лысые.

Так быстро, подвижно я пробежал под эстакадой мимо кафэ крымского, вошёл в дом, прыжками взлетел на 5-й этаж. Вошёл в квартиру — у Алки были в комнате везде разложены исписанные листы — она говорит к сдаче работу по кино. И чего-то она возилась с диктофоном. Я взял у неё два своих 5-х сборника и тут она сказала ехидно: А вчера тут была Аня с Алейниковым. Ну и ну. Как всё переменилось! Она весёлая. Имя бывшей жены всё же как-то затронуло меня. Я заглянул в зеркало стоявшее на подоконнике — баба, ну баба, подумал я о своём отражении. А вслух сказал — люблю смотреться в зеркала. Куда ни приду — сразу в зеркало! Ане передай, что она идиотка. Только ей не хватало связаться с Алейниковым, опять в больницу захотела. И Алейников человек без извилин, остановился ещё два года назад — так я сказал выходя в дверь. На улице сразу в глаза ударила церковь. Я завязал шнурок. Размалёваная церковь подумал я — а внутри огоньки. Должно быть, хорошо было утром с перепою до революции. Ощущение свежести и прощения. Религия входит в ощущение жизни. Мы лишены, и чувства неполные, и тут я опять покосился на церковные огоньки. И сразу переключился на ожидание троллейбуса, на то что джинсы я прострочил, зауживая их, не очень аккуратно и ровно и, может быть, это видно молодой женщине, которая смотрит сейчас на меня. Потом я пропускал женщин и детей. Рост 174 см, повторил я почему-то и уже увидел свою руку, которая отрывала билет, а мгновение спустя, уже стоя посередине троллейбуса, застёгивал свою курточку неудачливо. Будет ли тесно или освободится. Спустя время я сел. Я ехал. И вот уже иду и прохожу по Петровке и вхожу в загороженный Лихов переулок и под деревянный навес в деревянном коридоре, и вверх без лифта²⁰³, не работает, мельком увидев у дома машину француженки, которая ищет снежного человека, потрепаный и неопрятный запорожец. Гоняет. Быстрей по лестницам обгоняя. Три звонка. Андзор, открывший дверь. Спасибо. Навстречу Дима с чаем. О какой красивый — это на меня и мою одежду. Федя, сидящая за швейной машинкой, и потом она мне достаёт деньги, даёт — 25 руб., только ненадолго. Нет-нет — мне на всякий случай — вдруг сегодня вечером мне отдадут не всё. Чай или кофе? Кофе. Пью кофе, намазываю маслом и джемом чёрствый хлеб. Всё как до появления Феди. Она мучается — встрачивает молнию в брюки Диме, а он ходит в чем-то широком и синем. Я мутно гляжу и говорю о Зайцевой, как она мне выпалила об Анне и Алейникове. Ну живёт с ним, а мне-то что. (Чуть блестит что-то внутри.) Боже мой — освоила возможность спать с ним. Можно и с ним — хотя Наташа говорила, что он здоров, груб и неинтересен. Смотря когда — хочу сказать я — здоровье тоже может нравиться.

Тут Федя говорит, Анна оставила записку — что она хочет у тебя забрать. Приходит Дима, ищет, находит я читаю: Федя, позвони Эдику, пусть он отдаст мне Письма Ван-Гога, Евангелие, Три товарища Ремарка, Аполлинера, Акутагаву и Такубоку и ещё альбом с фотографиями. И ещё Клее, половину книжек Ларса, цветок Яковлева, красный свитер, и тут я взрываюсь. А не пошла бы она…

Клее я подарил кому-то. Книжки Ларса тоже раздарил. Аполлинер, Акатугава и Такубоку — мои любимые книги. Альбом не отдам, потому что всё растеряет. На Яковлевский цветок потеряла права — так как он был нам подарен. А во мне осталось больше от семьи. Я живу любовью, а она опять погрузилась в грязь — отвяжись худая жисть, я тебя не знаю²⁰⁴ — сказал я с хохотом и стал острословить и злословить по поводу требований этой женщины, которая больше 6 лет была моей женой. Говорят она красивая, хорошо выглядит. Когда Дима вёз её из больницы, старые блатные громилы и убийцы уступали ей место, конечно, седая здоровая баба, красивая, толстая, во вкусе. Димин сосед грузин тоже говорил: Ай, какая красивая женщина!

И пока я остроумничал и злословил, Федя разозлилась и ничего не понимая. Как ты можешь так хамски относиться к ней. Ей надо о ком-то заботиться, об Алейникове она заботится, оберегает, чтоб он не пил. А я подумал, если я в конце-концов не выдержу этой жизни (а что я не выдержу останется тайной), не выдержу и повешусь, эта женщина вряд ли что поймёт. Елена, тут я весь собрался в клубок — тоже не поймёт. Кто способен оценить другого? Нелепая глупая улыбка неба. Федя, Федя если я смеюсь — то вот Дима говорит — юмор висельника — правильно Дима, и Феде надо уходить, она надуто уходит. Как же — я хамски отношусь к Ане — везде ты и Дима говорите, что она сумасшетшая. А она лучше и интереснее женщины не видела. Я и Дима остаёмся. Бог с ней, с интересной женщиной. Лозин водил Марью Николавну к Стесину²⁰⁵ — она была поражена, такой жуткой грязной постели ещё не было в мире. И мы заходили к Стесину и встретили виноватого Лозина с девкой, он выходил — с постельной рожей. А что Стесин, продолжает ругать меня и говорить обо мне гадости? Да, и даже это расширяется. И стихи, мол, ты плохие пишешь. О! говорю я! Вот до чего дошло! Зависник, какой завистник, и это мне. Чему же? Таланту? Да. И даже жизни. Масенька красивее всех — я взял то, что мне принадлежало, а они бездарности и девки у них мерзость. Даже женщины себе достать не могут. Безнадёжные бездари. Стесин говорит, что я высасываю людей, а потом выбрасываю их за ненужностью. А ведь верно, а как же ещё! Я не буду ничего говорить, звонить ему — говорить. Мама меня когда-то учила. Видишь дерутся дураки — не ввязывайся, обойди. Умнее всего не заговаривать с ними. Все беды причиняют мне друзья. Вот из-за масеньки, из-за неё неразумной, эти люди сумели замутить кое-какие мои дни. Два или три. Один я никогда не боюсь ничего. Я твёрд, силён, несгибаем. Как только появляется, что терять — сразу ужас сваливается. Так я говорил и размышлял. Стесин уедет в Израиль. Всё равно что уехать в Харьков, те же 2 млн жителей. Вот Гробман уже год там, а что что, покорил он мир, перевернул его, повлиял? Я пишу, и мне очень нервно, нервно, возбуждённо. Гробман провалился в Израиль, и не будет он первым художником, первым поэтом или вообще чем-то странным и значительным. И Стесин провалится в Израиль. Я и только я могу выжить как творческая личность — идти дальше, минуя узко-местные русские интересы, жить жизнью общечеловеческой. С презрением глядел на людей с газетой.

Тут пришёл Чиковани. Хирург собрался с Димой на теннис. И он примерял шорты, тапочки, взвешивал ракетку. Я пил чай сидя на окне и в шутку говорил такое: «Дима! Аня не хочет отдать мне деньги, которые я высылал ей в прошлом году в Прибалтику, обеспечивая её жизнь с Терениным, старым мудаком».

А то Дима! Не хочет она мне заплатить за имя? Ведь все её знают как: это жена Лимонова, бывшая. Такой аттестации, ну как же, самой никогда не добится. Я среди богемы человек видный. Может заплатит а? Так они примеряли, а я это говорил, а потом мы пошли, говоря чего у кого нет. Пальто ли, шапки ли, обуви как у меня, или чего иного.

Я ушёл и сел на троллейбус, они пошли на корт. Я встал (видел в троллейбусе монгольских девочек). Купил за 23 коп хлеба, и пошёл домой. Сел и не снимал куртки, всё это честно написал. Разве ещё представляя, как лежит её тело там в Алейниковской квартире. Художник я, творец. Ну спал же я с Наташей. Ане нужно где-то жить. Она и ухватилась за это вялое, глупое существо. А был он мне раньше друг.

Я не могу никуда уйти: ни в религию, ни в пьянство, ни в непризнанные поэты — потому что я смотрю на всё это сверху. Я не могу до конца наслаждаться, или гулять, а ведь гляжу на всё это сверху и сразу. Мне мало одной роли, и я играю сам все роли. Жарю сейчас картошку, разогреваю — памятник вчерашнему тихому безумию, вычищеный чайник. Осень, по улицам не пройдёшь без грусти. И только если накручивая себя энергией проскочить по ним со словами «Только два выхода — победить или умереть. Победить их всех» — а под их всех он понимает и бывших друзей, которые остановились. Да и тех кто не дошёл и не верит в меня, и тех кто презирает современные имена, считая их хуже прошлых. Буйная жизнь с диким присвистом как вчерашняя песня «Возле сада городского, возле рубленых хором, каждый вечер ходит Стенька, переряженый купцом. Алена чужемужняя жена. Захватил Алёну».

И вторая песня «успокоился бедный стрелок». Обо мне. Обо мне все русские песни²⁰⁶. Вперёд, мусенька! На приступ, мусенька! Съел немного картошки и три сардельки. Отвечал в телефон, что Раи тут нет. А теперь закурил и он возбуждён. Надо быть жизнеспособным. Жизненная сила — вот двигатель.

Гляжу в окно на кухне. Шумят деревья — летят листья. Густопсовая осень. До масеньки не добраться. К телефону подходит Виктор. Я обещал позвонить ещё с дороги, и не позвонил. А уже без восьми минут четыре.

Простите мне пунктуальность и обострённое внимание к собственной жизни. Кого? Ну кого ещё я знаю так близко — так хорошо?

Символ чайника, начищаемого безумцем, в то время как любовь его веселится и танцует.

Сейчас уже почти час ночи — я очень усталый сел за стол и мне хочется спать, а не писать. День кончился. Что же было тогда? Поевши и не дозвонившись, я захотел лечь, и только разбросал одеяло и стал под него влазить — раздался звонок. Это масенька. Ты что же не можешь сказать, чтоб Виктор позвал меня? Приходи. У меня сидит Кира (ой как устал, и как тошно всё это описывать), сидит Кира, а я говорю у меня настроение плохое и денег не достал — даже цветов не на что купить. И в этом я соврал — потому что боялся тратить деньги — ведь завтра утром отдавать долг. Ну я и соврал, чтоб не разрушать чужие деньги. Первый раз соврал насчёт денег. Но ведь иначе мне их не отдать, не отдать! Что ж я, отдам без двух рублей ему что ли? Она говорит, деньги зарабатывать нужно — но уже не такая она возбуждённая как утром. Я сказал сейчас приду — только приведу себя в порядок, и вот я пошёл в ванну — хотя утром душ принимал уже, я принял душ — я побрился, я одел свитерок лиловый баховский, но заметил, что у него дырка подмышкой. Но думаю — курточку снимать не буду. Она по телефону сказала — одень костюм, а я говорю — холодно, да и туфель у меня нет, эти зелёные с дырочками все скособоченные и старые, летние. А сейчас осень. Ну приходи как-нибудь сказала она. Я натёр лицо кремом апельсиновым, потому что оно всё у губ на подбородке слегка облезало. Смешно, как было в такой белой пыльце. Я всё надел, причесался. Нет, я причесался не одеваясь — чтобы не было волос на одежде. Трусики уже пахли, но чистых не было — у меня их всего двое — и я надел эти. Тем более, они закрытые. Все заняло у меня минут тридцать. Я пошёл вниз по Погодинской, на-косую пересёк сквер у Ново-Девичьего, вышел в сквер на Ново-Девичьем бульваре и подошёл к дому масеньки, как всегда, с некоторой дрожью. Подошёл к квартире, позвонил, открыла Кира, а на заднем плане виднелся в сереньком рабочем одеянии Виктор. Я принёс масеньке свою новую 6-ю книжку в синем картоне — сам я их делаю — картон не очень хороший — всегда покупаю в Детском мире — этот дорогой и толстый — я дал масеньке книжку, а она говорит — негодяй, не подписал. Я сказал, давай подпишу, что писать, и тут я рассказал как жаловался художник Ворошилов на своего маленького благодетеля Боба Кушера²⁰⁷. «Он приехал с курорта, выбрал мою лучшую работу, сидит играет мясами и говорит пиши — Бобу с любовью. А я худой голодный…» Так говорил Ворошилов.

Масенька смеётся, смеётся и Кира. Масенька лежит в тёмных очках — ручки на одеяле. Она время от времени подзывает меня и целует. Витя в соседней комнате. А я чувствую себя каким-то идиотским гимназистом. Прямо от масеньки я должен отправиться забирать свои деньги в дом номер пятнадцать. Деньги за мои проданные сборники — на шестом этаже у скульпторши Марины Романовской, и на первом — у Жени Штейман — жены художника²⁰⁸. Это две отдельные компании. И я время об времени обслуживаю эти компании в качестве поэта. Читаю стихи. Но это бывает очень, очень редко. Но пока я сижу у масеньки. И всё ничего. Мы сидим, я и Кира, в креслах против масенькиной постели — что-то говорим. «Я ужралась,— говорит Кира.— Я упала в костёр». Ей лет 37 — Кире, или меньше, она была маленькая и толстая, а теперь более или менее нормальная и маленькая. Её «похудил» спец. упражнениями — некто Котомахин²⁰⁹, вот он сейчас входит. В руке у него мотоциклетная каска, он одет в штурмовку (выдали от «Дельфина»), он с бородой, толстый, нет медведеобразный, а разве медведи толстые — они медведи. Он вынимает всякие кулёчки, три кулёчка, и ещё что-то в сумочке — шланг какой-то торчит, что-то стеклянное стучится в сумочке. Котомахин садится. И вот тут-то начинается сцена из извесной комедии Мольера. Лена просит поставить ей банки «Котомахин ты умеешь ставить банки!» Он, конечно, отвечает «да». Он классический мошенник, он всегда говорит «да», он всем нужен. Одной женщине он делает мыло, специальное только для её волос, другой — ещё что то. (По поводу его я часто вспоминаю старую песенку-пародию на Вертинского «Наш Сашка фантазёр-механик, лилового он негра изобрёл²¹⁰. Поэт он, композитор и ботаник — всех он с ума свёл». И ещё из этой песенки: «Мужья их патриоты сидят как идиоты, и бабушка в истерике лежит»…)

Так вот, этот тип сказал да, а есть ли у вас спирт. А эта дама, масенька, сняла, конечно, с себя пеньюар и улеглась радостно спинкой вверх и лежит ждёт. Витька принёс бутылку из-под джина. «С вазелином или без вызелина?» — величественно сказал Котомахин. «Как хочешь», проговорила мордочка и худенькая спинка. «С вазелином лучше садится», сказал этот живодёр. Я повернул кресло, чтоб не видеть как масенькино тело втягивается в эти банки. Котомахин стал что-то жечь, и тут она закричала — ты меня сожжёшь, ой ой! Тут на крики вошёл Витя и сказал, «ты же не так делаешь — ты нагреваешь края а нужно внутрь. Так и я умею» — сказал Витя. А Котомахин смеялся. Мне хотелось дать ему бутылкой по голове — что он жжёт масеньку. Наконец, в нервном хохоте Котомахина банки были поставлены и масеньку накрыли одеялом. После этой сцены я нахмурился, и уже почти не говорил. Котомахин пошёл на кухню, поставил какой-то отвар из эвкалипта и ещё чего-то. Должно вариться 30 мин. Пока они с Кирой ходили, масенька протянула мне губы. Я подошёл поцеловал, а потом сел на место. Позже масеньке сняли банки, и она попросила массаж, а я думал, как она может, чтобы этот дремучий касался её руками. Она постанывала и говорила «вот здесь — вот здесь», а почему когда тут на лопатках делают так хорошо становится. А этот пыхтел, растирал ей спину, забирал в горсть и подсекал ребром ладони. Я же на своём кресле весь корчился и старался не смотреть. У! бестия думал я — даже простуженая и больная не даёт мне покоя. Это же невыносимо, думал я с тоской! И чего же это я тут сижу. Потом её поили отваром, когда напоили, она сказала, почитай мне Киплинга сказку, я сказал масенька — тут же люди! Ну и что! сказала она. Будешь читать. А у меня болела голова, и совсем не хотелось мне читать Киплинга, о эти тягучие литературные сказки. Она злая взяла стакан и пошла в ванную, полоскать горло другим котомахинским отваром. Полоскала яростно и с детскими громкими глупыми звуками. Витя вышел к ней и сказал «Моня ну нельзя же так — ты как обезьяна». У Вити была в комнате женщина-шрифтовик, её звали Лолита, женщина седая и пугливая. Масенька продолжала издавать обезьяньи звуки. Потом она пришла и одела пеньюар, сверху халат. Совершенно не смущаясь Котомахина делала это, хотя на ней были одни маленькие трусики, даже лифчика не было. Когда она улеглась, она сказала опять — будешь читать сказку? Я ничего не сказал только поморщился. Тогда она к Кире обратилась. Та сказала хорошо, прочту и отвалю. Сказка о том как мотылёк топнул ногой. «У Сулеймана ибн-Дауда…»²¹¹ и пошло пошло. Было очень нудно, я весь издёрган, и так, и эдак поворачивался в кресле, но не мог, и наконец сказка кончилась. Нелепая Кира, грязноватая «девка-чернавка» — жена поэта попросила, дай мне твоей косметики, а то мне ехать в гости. Лена сказала возьми. Кира плевала на кисточки, что-то наносила, а мне было неприятно, что она трогает масенькины краски. «Ну не глупая ты Кира, ну и бог с тобой — больше у тебя ничего нет, кроме язвительных замечаний и спать с тобой даже обычные мужики не хотят. Хоть ты и говоришь о ком-то "жидовка". Но жидовка ты и есть, грязная, несчастная, и только что умеющая говорить и носить сплетни, раздуваешь всё — но добрая довольно и вообщем бог с тобой».

Тут масенька выдумала новую муку — поди погуляй с собачкой, а то она лужу сделает. Собачка совсем не хотела, она лежала под креслом в прихожей. Еле я её заставил выбежать, она очень бестолковая. Почти у самого подъезда собачка присела и чуть пробежалась. Я свиснул и она рванула назад. Потом она сказала выброси из пепельницы окурки — и что ещё — сказал я. И вымой их — добавила она капризно. Ну вымой, и вымою, подумал я, и вымою. Пошёл на кухню, окурки в ведро, а пепельницы помыл тщательно и принёс. Вот спасибо, сказала она. Пожалуйста — сказал я и сел с несчастным видом, а руки зажал между ног. Тут Котомахин, поеду, говорит в аптеку — куплю тебе, что закапывать в нос. И Котомахин взял только шлем и вышел. Кира оделась в длинное нелепое зелёное под кожу пальто, навернула сверху старый платок с кистями, купленый на Преображенке. И она медленно собиралась, и что-то говорила, и искала сумку, как Губанов паспорт — со злостью подумал я. Наконец ушла. И ещё я со зла сказал, что не люблю сказки. А я действительно не люблю их. А она обиделась — Кира на это. И вот она ушла.

К масеньке подошёл — она позвала и поцеловал, и отошёл, она подвинулась и показала ручкой — ложись ложись сюда а? Я улыбался и смотрел, и мне было нехорошо. Явился Котомахин, закапал ей в нос — так легко и привычно, она скользнула вниз с подушки — закрой мне ноги, сказала она мне — не хочу — сказал я зло. Почему она позволяет и даже просит касаться её. Что за публичность.

Разомни стрептоцид, сказал Котомахин, ты знаешь как? Знаю ответил я, знаю. И размял, и он засыпал ей в нос, нет она сама втягивала через нос. Потом Котомахин ушёл. А когда он делал ей банки в бутылке оказался джин, а не спирт, и Виктор принёс ему польскую воду, ей он и поджигал банки, а джин мы потом выпили, там его немного было, за здоровье масеньки. Я сказал беззлобно, ты шарлатан — Котомахин, как Калиостро или кто другой — ничего не умеешь, а делаешь вид. И вот он ушёл.

Иностранные студенты. Он ел авокадо. У него дома два кокосовых ореха и пр.

Мы с масенькой — сядь здесь — сказала она — я сел на край постели, и я гладил её ручку, целовал в губы — Витя дай карты — нет шестёрок сказал я — где шестёрки — пришёл большой крупный простоватый Володя, проигравший бутылку шампанского,— Витя налил ей и мне, и ушёл с Володей, они пошли в другую комнату, а потом на кухню, пить чай и играть в шахматы.

Мы с масечкой. О, она погладила меня сверху по этому вздутию между ног, а я ей положил руку на живот и погладил ей там. Там очень горячо, спросила она. Очень, сказал я. Намного больше, чем обычно.

Потом я гладил её ножки. Ой ложись, я хочу тебя — говорила она — как же мне ложится — когда у Вас на губах стрептоцид. Но давай же играть. Мы сыграли, и я остался в дураках. Больше играть не стали, и тут пришёл ещё один тип, какой-то Лёня Гарин²¹² — впрочем, лица я не разобрал — только помню неприятное. Моня что будем делать — мы хотим смотреть хоккей — если ты не хочешь — я уеду. Ладно, я уйду на кухню сказала она. Помоги мне. Я взял простыни, одеяло и постелил ей на кухне, и она легла и зажгла свечу, и я сказал прости. А сказал потому, что ещё в комнате я расчувствовавшись начал так: «Хожу я как дурак по чужим домам» — она отвернулась, обиделась. Боже, разве ты не знаешь, что у меня возникают такие настроения, будто я покинут, никому не нужен. Один без семьи, друзей и ты не со мной. Знаешь. Прости меня. Я очень безумно тебя люблю — ручки ножки и пальчики. Почитай мне библию. Я прочёл и стал читать Экклезиаста. Тут она остановила. Ой, тебе же трудно читать — у тебя плохое зрение — зажги свет — но я не согласился. Нет, мне видно — сказал я — не надо. Я всё время, а был уже девятый час, звонил Марине Романовской, но их ещё не было с дачи. Я волновался и думал — что же делать, что делать, если не будет денег завтра утром, надо отдавать Сатуновскому.

Я любил масеньку безумно, ей бывало минутами плохо, и она лежала тихо. Наконец пришёл конферансье лет сорока с лишним, он стал говорить о том как у Нестерова, это муж Елениной подруги Галки — прединфарктное состояние в Сочи. Что сделала эта блядь? Девиз Алика и Ноликова папаши в санатории был такой — свести на нет усилия врачей. Обаятельный умный, все от него в восторге — такой Алик в Сочи (это говорится о 50-летнем человеке, юморист-зануда, может быть и не отвратительный тип, но сработаный, без иллюзий только в неглубоком злословье, толстоватый тип). Алик и отец Нолика (отец Нолика дирижёр театра Ромэн), отец Наума Олева — недавно разбогатевшего на песнях поэта²¹³ (на этом и вся мешпуха держится), пили, курили, разговаривали до ночи. Галку там все знали — она жила в санатории нелегально, её прятали. Раз она пропала, пошла есть в ресторан и нет до десяти вечера. Уже и милицию на ноги подняли — думали может грузины втолкнули в машину, изнасиловали и выкинули где-то у дороги. Объявилась к вечеру, говорит встретила двух подруг, так у них узнавала как дела на плешке. Это всё говорил пошловатый конферансье Лодыженский²¹⁴, а я как раз дозвонился — простился и вышел.

Вышел я со смутным чувством. А на улице был дождь, мрак и я в мелкой курточке, туфли заливала вода и почему-то не горели фонари. Дошёл до метро, с пересадкой на проспекте Маркса доехал до Аэропортовской. Затем опять шёл по дождю и мраку, сжавшись, и был ветер, и я пришёл в подъезд — высунувшейся консъержке я сказал «в 53-ю», и поднялся на 6-й этаж.

Марина и Паша²¹⁵. Я на кухню, поел немного у них, получил две 25-рублёвки и положил их в карман. Дальше я позвонил вниз Жене, она сказала — можно, но через час, я выкупаю и уложу сына. Сразу я поговорил немного с масечкой — чуть успокоился и пошёл на кухню разговаривать и пить чай.

Разговоры о всяком, и о моей бывшей жене, и о Елене, и о болезни моего соседа, и о болезнях вообще.

Через час я спустился вниз, взял там 35 р., оставил ещё три сборника, два забрал, сказал спасибо. Муж Штейман, немец, что-то прибивал в коридоре, было 11 часов. Я поднялся вверх, позвонил масечке, посидел ещё немного и ушёл во мрак. Опять ехал в метро, опять пересадка, вышел из метро в дождь и мрак, сел в автобус. 3 милиционера ехали на пост. Я встал на 2-й своей остановке. Дома съел сардельки и лёг. Написал немного, а всё иное закончил уже сегодня.

Сегодня день. Утром у меня был Ян Сатуновский, я отдал ему 120 р. и продал ему книгу одну свою — 6-й сборник. Он почитал мне стихи свои новые, ему за 60 лет. Масечка болеет, разговаривали уже два раза. Я устал писать. Всё пока.

19 ч. И тут сейчас я понял что мне себя не собрать. Была двух, нет, да двухчасовая прогулка по городу под дождём. Большая куртка, сапоги, свитер, рубашка и всё та же крашеная маечка, и я понял что мне себя не собрать. Что я и победитель, и побеждённый, и либерал, и консерватор, и чекист, и зэк и кто угодно. Нет у меня взглядов, есть у меня понимание любого времени, любого мира, народа всякого, профессии и чего хочешь. И стало мне грустно, что не переиграть мне все роли, а только видеть сверху и в отдельности, презирать, а всё ведь нельзя.

Масечка написала стихотворение обо мне, о Лондоне, как будто я англичанин²¹⁶.

В 5 ч. я поехал к Бачурину. Там шла уборка. Бачурин уходил. Олег согрел мне кусок мяса с кровью и перцем, я съел. И мы вышли, Олег на заседание общества нейрохирургов. Я пошёл по Садовой и везде видел приметы своей прошлой жизни. На Колхозной сел в троллейбус и опять везде видел приметы прошлой своей жизни²¹⁷. Доехал до Зубовской площади, потом шёл по Пироговке. Пришёл домой, говорил с больной масенькой. Потом позвонила Марья Николавна, её провожают в Коктебель²¹⁸. Я взял машину и за 2 р. был на Соколе. Подарил ей 6-й сборник²¹⁹, смеялся, шутил, говорил, ел, пил, в 9.15 уехал к Ольге Владимировне — машина внизу, она упаковала мне горячий пирог с капустой и отвёз его масеньке. Она тут же стала его есть, и очень много съела. А я и Витя смотрели «Горе от ума» по телевидению. Долго-долго я сидел и пили немного джин. А в третьем часу только я ушёл. А ещё по телефону говорили до трёх. Наконец я лёг спать.

26 сентября

Разбудил меня в десятом часу телефонный звонок, звонил Бах. Приглашал на пробный спектакль в ЦДКЖ — Ахмадулина и Амарантов²²⁰. Я поехал — оделся легко, замёрз. В зале солдаты и учащиеся, и две знакомые жены академиков, одна знакомая театральная художница, экс-чемпион Борис Спасский, и Чухрай, и ещё.

Полная чепуха это представление. Я уехал домой и в половине второго позвонил масеньке. Приходи сказала она — у меня сидит Кира. Когда пришёл (прибежал бегом в дождь), Кира уходила, слава богу. Масенька сказала хочешь есть — и я сам согрел себе щи и съел. Потом я сидел возле масечки. Вити не было — он ездил по его делам. Мы целовались с масечкой и пили джин с вареньем. В конце концов масеньке очень захотелось сделать «это», но она боялась. Не снимай брюки, сказала она. Ну и мы сделали это, и было очень хорошо. А масечка сказала что ей гораздо лучше. После мы опять разговаривали. Целая беседа о том, что она хочет подсунуть Витьке какую-то бабу, чтобы развязать себе руки. И о девушке из дома моделей, на которую Виктор обратил внимание. Как бы сделать, чтобы она пришла к нам в дом — сказала она и долго рассуждала, и ещё о том что Виктор нравится женщинам. Ты думаешь? спросил я. Скорее наоборот — большинству он не нравится, отталкивает. Так мы говорили, и я на минуту выходил с собачкой, а потом вошёл Витя, сгибаясь под тяжестью арбуза, пакета и чемодана. Он кормил её и меня. На кухне играли в карты, я и она. Ей стало плохо. На кухне, потому что в комнате шёл хоккей и там сидели Виктор и Лодыженский²²¹. Лодыженский принёс Вите 5 тысяч и три Витя занял у Коневского²²². Это на оформление автомобиля. Мы с масечкой немного повздорили из-за собачки — я не хотел, чтоб она лежала рядом с ней, и я бы смотрел на неё играя в карты. А она упрямилась, потом уладили. Ели всё время арбуз. Ей стало плохо, она думает что воспаление лёгких. Я ушёл в одиннадцать. На улице снег, метель, и молнии, и гром.

Это 26-го-то сентября! Она позвонила и мы говорили. А ещё лейтмотив всего дня: оттягивал внизу резиночку на штанишках её, такие «бе-бе» называются. Внизу — это не вокруг бёдер резиночка, а вокруг ножки. Оттягивал. Она смеялась. Больная, худенькая. Всё игрались. А на кухне были при свече. Я ушёл, и мы ещё говорили по телефону, как всегда.

27 сентября

Было такое: утром в 11 позвонил ей — подошёл Витя. Позвонил ей 2-й раз в пол-первого. Спит, ночь не спала — я ушёл к Баху, там видел свою бывшую жену. Сидим, мало что говорит — совершенно чужая баба, снимает одевает тёмные очки. В четыре она и Ира ушли. В пол-пятого я и Бах были у Бачурина, смеялись, говорили. Пришёл Олег, купил мяса и жарил его с перцем. Я спустился за хлебом и сахаром. В мастерской чисто и тихо. Бачурин ушёл. До почти восьми часов жаловались на здешнюю жизнь и говорили, что нужно уезжать отсюда. 5 р. было, 10 занял у Баха. 10 — у Чиковани. Итого 25 р. Поехал домой, подгладил пальто, одел костюм пошёл в 9 часов к масеньке. Там отдал Диме 25 р., сам остался без копейки. Дима дал мне письмо от матери. Он скоро ушёл — потом ушла её мать. А после и Витя уехал на день рождения. Остался зануда, 45-летний конферансье Лодыженский, и долго жаловался на бросившую его жену Тамару. Ей года 24. Наконец ушёл и он. Я делал масеньке салат из редиски и лука, со сметаной. Очень хотелось сделать это, но она боялась. А я почему-то не настаивал. Я обнимал её и тихонько покачивал как ребёнка и чесал ей спинку. В пол второго я ушёл домой и мы ещё говорили. Ну какие у нас разговоры — что я её люблю. Что она меня очень любит, а раньше не любила, и многое другое. Масенька собирается мне помочь в напечатании через своих знакомых. Вот так. Мне хотелось есть, но дома ничего не было. Думал, не съесть ли консерву больного соседа, но не стал. Сейчас сижу — денег рубль с мелочью. У меня уже был Ян Сатуновский, принёс книжку Введенского — брал читать. Был и ушёл сразу. Сижу и пишу.

28 сентября

Было такое: утром рано позвонил Сатуновский. Я, говорит, хочу вернуть Введенского, уже прочитал. Ну приезжайте — я говорю. Он приехал, что-то в девять. Есть мне было нечего. Он у меня был очень недолго и ушёл. Я походил по комнате по квартире — да и лёг под плед. Лежал. Видения носились. Позвонила Федя — я говорит тебе нашла девочку, шить брюки, приведу и Лёвка Мангелев зайдёт за брюками своими. Хорошо бы это сделать в 6 часов. Я сказал, что да. Потом уже почти в час дня позвонила масенька и говорит — приходи. Ну я принял душ и пошёл. Только вошёл, масенька говорит — выйди с собачкой — я вышел на минутку. Был я одет в маленькую курточку, под ней красный свитер заправлен в джинсы. А трусиков я не надел, специально. Потом я готовил масеньке салат из редиски, зелёного лука, яйцо и сметана.

А я ел щи, потому что очень люблю щи. И всякому кушанью их предпочитаю. Разве что бараний шашлык лучше. Вообще я люблю грубые кушанья²²³. Дальше я и масечка целовались и обнимались, и нам хотелось. Потом не раздеваясь мы сделали это. Очень было нервно, боялись, но так хорошо. Масенька сделалась очень счастливой — улыбалась и безпричинный смех — от счастья сказала она. У неё большой аппетит — потому что девочка выздоравливает. Я договорился по телефону быть у Феди в пол-шестого. В дверь неожиданно позвонили. Нахально впёрся некий Цыпорин. Эта ничтожная личность стала звонить по телефону, и звонила долго в соседней комнате. У маськи не было денег, и она набрала мне мелочи рубля три, чтоб я купил бутылку токая на обратном пути. Я поехал. У Феди Дима рассказал мне сплетни обо мне. Что Анна заставила Алейникова печатать сборники и продавать. Вот видишь, как он переплетает, говорила Анна, показывая Алейникову мой сборник. И ещё слухи о том что она рассказывает всем, как она спит с Алейниковым. И ещё тысяча и один слух. Что она Анна собирается со мной соревноваться что ли.

Пришла заказчица — толстая девушка Таня, бёдра 110, дала вперёд 15 руб. Позже приехал Лёвка, я быстро вшил ему в джинсы молнию. Взял остающиеся 5 руб. и уехал. Купил на Зубовской пл. токай и 6 пирожных. Приехал к масеньке. Вошёл, сидят смотрят телевизор Витя и Збарский. Я и маська ушли на кухню, и всё там сидели, пили вино, я ел исландскую сельдь в винном соусе. И масенька даже меня там потрогала и всякое другое. А я сказал ей, чтобы она не говорила со Стесиным по телефону. Когда она перестанет это делать — прекратятся и слухи. А то он прямо кипит ненавистью ко мне. Наверное это зависть, что у меня есть ты. Иначе это не объяснишь. Ушёл я в 10.45 и разговор перед сном по телефону с масенькой.

29 сентября

Иногда становятся отвратительными события, и просто хочется отдаться на волю быстросменяющихся мыслей. Дождь допустим — я и масенька лежим в постели. Но только допустим, а не лежим.

1 октября

В этой книге, и вы должны это сразу представлять себе — говорится о человеке-отщепенце. И я такой же герой русской литературы, как Печорин, Онегин и другие. Вспоминаются школьные сочинения. Представьте себе сочинение на тему Образ Лимонова.

Характерной чертой является честолюбие. Дальше следует способность любить, отдавать любви все силы и всю жизнь. Далее Лимонов формирует вокруг себе жизнь по образу и подобию своему. Он заставляет Елену полюбить его. Хотя, казалось бы, Елена неспособна к любви.

Лимонов жестоко эгоистичен. Но эгоизм его — это не эгоизм обычного человека. Лимоновский эгоизм — это стремление его во всем быть первым — в любви, в славе. Вспомните, как он всё время подсчитывает сколько раз в постели сегодня он любил Елену. Он совершенно не мужественный на вид. Ему доставляет удовольствие, видя так называемых «настоящих мужчин», высоких, чёрных, здоровых — знать о них — они жалкие дети в постели. Презрение к слабым — тоже одна из черт его характера. Чувственность, повышенная эмоциональность — всё это делает Лимонова порою безумным. Вспомните, как он заболел, узнав об измене жены с которой уже не жил — не любил её — но как он заболел, плакал в постели и пролежал восемь дней — а это чудовищная ночь — когда жена лежала на одной постели, он на другой, и он из ненависти, и чтоб залезть в грязь — заснул, и ему приснилось, что он делает это с женой, и он два раза просыпался от извержения семени. Ужас и любовь цепко держатся друг друга в Лимонове. Позднее и постепенное развитие Лимонова. Из книги мы ничего не знаем о его детстве и юности, но примерно из намёков, разбросаных по книге, мы можем предполагать, что Лимонов родился от художественно одарённого отца — он играл, его отец, на любом музыкальном инструменте — пел. Художественная одарённость переплеталась очень странно с дарованиями чисто техническими. Отец свободно мог сделать приёмник. Сделал телевизор — ещё тогда, на заре советского телевидения. Был прекрасным слесарем и столяром. Военный это не профессия — тем более, что в армии он не имел никакой специальности и большую часть службы занимал должность начальника клуба. Очевидно совсем не честолюбивый — несколько вялый по характеру, он воссоздаёт в первоначальном виде структуру, решётку самого Лимонова. Неизвестно только где Лимонов взял свою необыкновенную силу. От матери почерпнуть её он тоже не мог. От своей матери он мог унаследовать мистическую веру в судьбу, несокрушимый фатализм и, очевидно, какую-то особую замкнутость души. В семье не было профессиональной окраски. Благодаря тому что отец был военный, а мать не работала, в семье царил общемировой вневременной порядок. Отец был человек добрый и честный. Дальше капитана по служебной лестнице он не продвинулся, не выслужил даже квартиры. Мягкость характера не позволила ему менять, искать, переезжать, рисковать и таким образом он, определённо, тип неудачника. Мать всегда боялась, что скажут, и в то же время с людьми непосредственно соприкасалась мало. Отец не пил не курил. В матери даже проявлялся некий фетишизм — она боялась старых вещей и берегла их. В общем что же в Лимонове от отца: хорошо приделаные руки, художественная и техническая одарённость. От матери мистицизм и сознание фатальной власти высших сил. Откуда гибкий ум, способность к самоанализу, а самое главное, жизненная сила откуда — остаётся неизвестным. Во всяком случае, вывести её из родителей невозможно. Остаётся предположить, что родился он с этим, и может быть, это кровь далёких и сумбурных предков.

Примерно проследив жизненный путь этого человека, мы узнаём: с 1964 года он ведёт жизнь типичного поэта из богемы, разве что последние пару лет в чем-то отступая и сторонясь богемы. Так вот: что он ест и любит: мясо, антрекоты, которые приготавливает Чиковани по-штатски, без масла на раскалённой сковородке и с перцем — настоящая пища для мужчины. Ещё шашлык он любит. Это его пища, как увидите сырые антрекоты, или же надпись Духовое мясо — 37 коп. порция 125 гр.— так и скажите: это ест Лимонов сидя в комнатах Москвы.

Что Лимонов носит на себе? По какой одежде можно узнать, что это Лимонов? Лимонов носит джинсы и любит костюмы. Это его научила масенька. Он любит обтягивающие джисы и обтягивающие костюмы. В талию. Это его научила масенька. Лимонов любит свою старую курточку своего идиотского друга Стесина — о, это такой крикун и сумасшетший Стесин, уезжающий в Израиль, он ничего не знает, но он умеет бороться, кричать, его речи похожи на речи Гитлера. Он подавляет слушателей своей демагогией. Курточка коричневая, тоненькая вся, потрескавшаяся — её Стесин дал мне одеть, а я её ушил, поставил вместо лохмотьев старой подкладки — новую синюю подкладку.

Нельзя сказать чтобы я не любил какой-то книги. Я вполне люблю вот очерки по истории русской литературы 19 века. Издание 1913 года²²⁴. А рядом же я люблю вот репродукции Тулуз-Лотрека. Всё это меня привлекает. Читаю

15 лет от роду Карамзин покинул пансион и переехал в Петербург, где и поступил на военную службу в один гвардейских полков. ⟨…⟩

Та «чувствительность», которою был проникнут сам Карамзин как бы носилась в воздухе в эту эпоху; в своих произведениях Карамзин дал лишь выражение общего настроения: этим и объясняется сила его влияния на русское общество.

Ах и мне бы хотелось влиять на русское общество, и может быть в гораздо большей степени, чем влияет этот человек, Солженицын. Мне хотелось бы создать из себя тип человека и литературного героя. Тип человека, который осознал себя и стал действенным в год пятидесятилетия советской власти. Мне далеки лагеря и пытки. Я вижу, как вокруг поминают Сталина (когда он умер мне было 10 лет), боятся возвращения сталинских времён — но всё уже другое — другие одежды, а ведь они так меняют человека — другие идеалы в народной среде. Как вольно гуляет по России мелко-мелко-буржуазность. И все внутри себе знают, каким должен быть человек нашего времени — я, говорят себе множество мужчин, «хочу быть красивым, высоким, нравится женщинам, быть хорошим мужчиной, у меня должен быть хорошо подвешен язык, я хочу хорошо одеватся, хочу зарабатывать много денег и ходить на службу как можно меньше. У меня должен быть автомобиль и отлично обставленная квартира» — вот идеал простого человека. В понятие простой человек я включаю всех без различия образования и профессии — всех, кто подчиняется порядку работы и получения за неё денег. Ну как уж у кого получается. Параллельная другая линия. Я. Удивительное, особое и без восхищения это констатирую. Со страхом первого опыта. Конечно — завтра всё может развалиться. Я существую очень странным образом — сам, один, и в то же время со всеми. Ведь вы же эту историю знаете. Провинциальная богема, потом московская. С 21 года — взрастила и воспитала богема. Полубезумные женщины, пьяницы и гениоманы мужчины. Несколько тысяч случаев вечеров, дней, утр — читание формальных странных книг и приучение к странности, клубки отношений.

Половина двенадцатого. Я никуда не пошёл. Лежу в своей комнате. Лежу, и опять эти мысли. Быть настолько сильным, чтобы книгу бездельника превратить в деловое предприятие. Слабость в силу. Больше никто не может, один я. Конкретно русская жизнь. Я не собираюсь создавать описания заводов и русских людей. Демократизм и будущее России советской. Не моя задача. Будущее. Как будут жить. Сколько будут платить. Чем станут развлекатся. Развлечения. Как у других. Не убежать. Всеобщее. Но моя любовь! Да твоя любовь, и твоя жизнь. Особый способ? Да? Меня случайно сделали пророком и примером. Кто сделал? Я сам.

Ты пример тип символ. Ты — Лимонов. Ты портной? Нет, я поэт. Ты поэт? Нет — я тип, символ. Я привлекаю шитьё и стихи. И почему шитьё меньше? Его конечно не сравнить со стихами. Ну и не… но входит же в ткань жизнь суета, нет, поворачивание среди специально лежащих тряпок, берение их, любовь, руками соединение частей на швейной машине… И любовь к спящей масеньке рядом с толстым мужиком… нет маленьким, пузатым. У масеньки достаточно сил — масенька. Она.

А он понимает что эта погода — она эта погода. И отмахнутся рукой нельзя. А лучше рассмотреть и освоить, и сказать — сыро. Был дождь. Холодно. И жизнь моя происходит. Лежу в постели — как-то поумнел и всё отставил в сторону, чтоб лежать. Обломов ничуть не меньше Печорина — пожалуй больше. Его поведение непосредственно идёт от организма его. Поведение Печорина от культуры, от книг. Печорин пугался того, что он не цельный, что в нём два человека. Все другие казались ему цельными. Лимонов считает человека себя собранием случайных странностей. Человек это нечто растекающееся. Иногда удаётся это собрать в книгу. Но назавтра преобладает иное, нежели сегодня, и картина уже другая. Лимонов сегодня — каким Лимонов стал для этой книги — вот как бы я назвал своё собственное произведение. И мне смешно и непонятно, что Печорин чувствует в себе предназначение высокое. Кто чувствует — тот осуществляет. Эта подтасовка и дань времени. Лермонтов нашёл своё предназначение высокое и осуществил его. Печорин, он же Лермонтов, с чувствами мыслями и пониманием Лермонтова, не осуществил предназначения. Зачем было создавать себя самого, но говорить, что я не в силах создать себя самого. Ох уже эти старые времена — 19 век.

Лимонов — создал Лимонова. Лимонов написал Лимонова. И он сказал о главном, о поэтическом даре. Без поэтического дара невозможны чувства и мысли Лимонова-героя. Я и автор — одно и то же лицо — это ясно. Это начало всего.

Придёт война — и будет политика. Хотя бы не пришла война, тогда не придёт и политика. Необычайное формирование русского таланта.

Вредное заблуждение о том, что всем должно быть хорошо. Да здравствуют реакционеры, потому что революционеры да здравствуют и так! Нехитрый замысел вечного противоборства. И чего провозглашать крайности. Взрослое устройство жизни. До крайности глупо придерживаться каких-либо взглядов. Нужно придерживаться всех сразу, и географических зон, и исторических эпох.

Но если бы была война с Китаем, я Лимонов пошёл бы добровольцем. Мало того, если бы была война моей страны с любым другим народом, я тоже участвовал бы в этой войне. Хотя совершенно не испытываю никакой симпатии к любым причинам любой войны. Угроза моей стране есть угроза и моему существованию.

Вот бессмысленная фраза — «мне все безразличны, кроме себя». Глупость. Потому что в себе вижу всех. Через я живут все другие.

Масечка выздоровила — 29-го она встречала нас, меня и Диму, в узоре на лице и каком-то индианском костюмчике, а я болел в этот день, и она набила меня таблетками, а за вечер люди и суета меня измучили раздергали. У них — 30-го — у Вити и Лены. Успокоился только дома. Привёз ей от Ольг. Влад.— пирожные.

Целый день путешествовал. Утром Бах. Отвёз стихи для Чехословакии²²⁵, ел колбасу, запеченную в вермишели. Лён — разговоры о всех знакомых поэтах. Дима. Потом Пётр. Дальше я ушёл к Бачурину, от него к Салнитам — отдал им 25 руб. в счёт долга.

От Салнитов опять к Баху. Душан Конечный и потом спор до полдесятого²²⁶. Ира, Бах, Пётр и я. Спор о Марксе, о действительности, о нас самих, о том что делать. В десять опять у Салнитов, именины. Вера, Надежда, Любовь — Назаров, Назарова, две Веры, Терлецкий, Дима, Федя Зуйков с женой. Сама Наташа и одна новая Алла. Все конченые люди — может быть Дима нет. За день с масенькой несколько раз по телефону. Сегодня 1-го решил заболеть и осуществляю. Лежу. Порою я потрясён собой — я не боюсь смерти. Не боюсь! Это ещё раз убеждает меня в истинности и значительности сделанного. Что я стану писать дальше? Путешествовать по эпохам, смешивать столетия и религии, и всё смешивать. Я не боюсь смерти — но что я делаю сейчас — я лежу в постели — я робко звонил своей любимой. Любимая моя должно быть спит — ведь её не было дома ночью поздно — когда я звонил ей. А если б она и муж попали вчера в катастрофу — возвращаясь — и она погибла — ты бы также писал и обрадованно завершил бы свою книгу — вот он конец. Да, может быть, когда исчез бы объект вызывания чувств, чувства не вызывались бы.

Отупение какое-то. Плата за эмоциональную безумность целого прошедшего года. Но всегда, каждый час и минуту, могут вспыхнуть опять страсти.

Чего ты не едешь в деревню — хотя бы побыть там? Мне однообразны деревенские лесные посещения, полевые красоты и потом один я без неё не могу. Если б масечка со мною ходила в лес и по полям, было бы прекрасно. В своих произведениях я ограничиваюсь почти схемами пейзажей.

Вообщем жизнь создала из меня нечто очень странное. Я то бесчувственен, то пламенный. Сейчас бесчувственный. Ах как скушно с собой, и как с собой весело.

2 октября

Нет никаких границ для всеразрушающего разума. И любовь разрушит вопросами: а что же дальше? а как же так? — это о её состоянии сегодня вечером.

4 октября

Знай же Лимонов что больше всех страдаешь всегда ты и только ты. Вчера эта глупость с таксистом. Ну взял он её на руки и донёс до 2-го этажа. Ну и что. Но я же чувствовал что-то эдакое, и потому не хотел выходить возле своего дома, а вышел. Она смеялась рассказывая эту историю — ну конечно, таксист-стихотворец, галантный таксист. Я вижу в этом только выражение похоти. Нёс её, а у самого наверное орган штаны раздирал.

У, нелепое глупое создание, не думающее какую боль она мне причиняет. Мне так было больно, я говорил ей что мне больно больно больно. Что у меня как будто что-то украли. И действительно я ведь не спал до 3-х часов. Да и спал мерзко плохо — тянул время в постели. Ночью плакал и утром истерически плакал. Ну казалось бы чего — донёс этот идиот её на второй этаж, поставил у двери и ушёл — но как она может, как может. Ведь мне же больно. Вот её муж — иногда она с ним спит, а я ничего, я словно этого и нет. Но почему надо давать себя чужой злой воле и прихоти хотя бы на немного. Весь я издёрганый, полусонный. Она позвонила 20 минут 12-го и сказала что у неё кровотечение — я волновался ругал себя — а теперь она поехала позировать Наде — художнице. Я оставлен на вечер — где-то совсем немного после наступления темноты. А поздно, уже часов в 8–9 я читаю у Ольги Влад-ны, она масенька тоже будто бы там будет.

Ну вот. Этот вечер. Разве не убедил он тебя, кто ехал в автобусе дымной сырой ночью и говорил пламенные монологи, кто понял, что поэзия это… кто всё понял в жизни. Ехал уставший.

6 октября

Несомненно все симпатии на моей стороне. Я жил я писал и жил как человек честный умный страстный я всегда ставил Дурак.

8 октября

В это утро я любил свою страну. Тем хуже для меня, что я не разделяю общих взглядов.

9 октября

Я пишу эту книгу с чувством отвращения. Мне приходится всё переживать заново, а это нехорошо, неприятно и очень нервно. Я так углубился в свою жизнь — нет необходимого расстояния меж тем что пишешь и жизнью. А потому, это очень больная книга. Каждое утро я просыпаюсь с чувством старения и с чувством — нужно что-то делать, предпринять. Но что? Иначе сойдёт на нет эта страсть. Превратится в уважение, в дружбу, в общие взгляды на мир — во что угодно… Что предпринять, что?

Какая странная у меня жизнь! Очень странная. Вот сейчас вечер темно. Окна закрыты но доносится гул — это идут на занятия в институты. Это возвращаются с работы. Мимо дома всегда поток. У меня же тусклая лампочка вверху. Второй год живу, а так и не собрался сменить лампочку. Я плохо себя чувствую. Я неспособен читать, сидеть на месте или лежать. У меня кажется болит сердце. А скорей всего — совсем измотаны нервы. Мне никуда не хочется идти, но я конечно же куда-то пойду. Я жду уже два часа звонка моей маленькой, но она, видимо, устала от меня. Я хожу по комнате. Потом присаживаюсь. Потом опять хожу. Тепло, батареи топят и тепло. И я думаю! Разве такой жизнью хотел я жить? Одинок. Никого. Совсем один.

Странная жизнь. Можно сказать что сам такую выбрал — сам устроил, образовал. Но ведь и не совсем сам. Не живёт со мной вместе милая — а ведь я люблю её неимоверно. В этом-то я не виноват, что она со мною не живёт. Нет у меня комнатки даже, чтобы нам с нею жить. Нет у меня денег. Вот занял я денег и купил сегодня себе сапоги. Носить ли мне их?

Тихо как. Пожалуйста — работай. Но не хочу, не могу. Ты ведь искал такой жизни. Бредил ею: вот ты получил её. Классическая ситуация — пять полуголодных лет в Москве. Результаты — стихи, поэмы. Всё дышит чувством жизни. И одиночество. Когда жил я с Аней — мне не было так безвыходно. И вечером мы порою бывали вдвоём. Теперь же я одинок до болезни.

Мамочка моя! Не земная мать нет — а та — другая, которая должна была у меня быть и не было её — мамочка! Вот я один. Вечер, жёлтая лампа, жёлтые стены — неужели это и есть мой жребий, мой земной удел, то чего я достоин. Нет, нет я не ропщу — пусть это — но почему один. Один!

Любящая меня масенька, нет нет ты не любящая меня — ты познающая! Судьба велит тебе познать. Ах, что, ведь я тебя заставил. Сама не разобралась бы не увидела, кто такой я. Любить — полюбила. Но живёт с другим! С ним ночью спит, и ведь засыпает. А я бы не заснул с другою. Ах, уйди она ко мне и всё бы разрушилось. Из-за неё — не смогла бы жить такой нищенской жизнью. Не смогла бы. Что же я ропщу, что не уходит от него ко мне, что кличу гибель своей любви!

Оттого что не могу один быть вечерами и ночью. Не могу до того, что безумие вечерних одиночеств всегда побеждает рассудок. Эти ужасы вечером, они похожи на бред — да-да — бред. Жёлтая комната. Насыщеность бредом.

И теперь уж я всё чаще лежу, гляжу в потолок или в стену в чёрную пыльную бурку над кроватью. Эта бурка прошла гражданскую и Великую Отечественную, и под ней лежу я — произведение русское, даже советское искривлённое растение.

Иногда — даже когда я приходил к ним — к их семье (к ней и к нему), мне и то было легче. Вечером. Целый вечер видел её — даже недавно — когда она целую неделю болела — я был возле неё целыми днями — он не возражал — да и ездил всё по делам — я был счастлив. Я мыл посуду и был счастлив. Я просто сидел и был счастлив. О боже! Пусть бы она позвонила сегодня и сказала «Приходи к нам в гости!» Я бы оделся вымылся, да и пошёл.

Гибель моя в этой девочке-женщине. Гибель. Отойти от неё не сумею. А уходить от меня станет — как чудовищную несправедливость пойму. Удивлюсь страшно. Что будет тогда, что будет.

Куда пойти-то мне — куда? Не к кому. Тех, кто застыл в одном положении, видеть не хочется. Вообще никого кроме неё видеть не могу.

Когда прошло три часа, со мной сделалась истерика. Я плакал и говорил «За что! За что!» А что я имел в виду? Конечно её. Я стучал кулаками по постели и всхлипывал «За что! За что!»

Убивающий самоанализ

Зачем жить дальше.

Ночь впускать в окно тоже незачем. Душно и пусть. А лучше мне холодный воздух. Это всё равно. Всё равно. Всё равно.

(Тут следует кусок из дневника стр. 2229–2301.)

Вчера пошёл утром в парк к пруду. Набрал жёлтых листьев. Сломал ветку ёлочки оглядываясь. Потом была масенька. Оказывается я ночью наговорил ей пьяный много чего такого. Пили пиво и лежали в постели. Масенька принесла три яйца паштет и колбасу. Так мы с ней покушали.

А потом нам было плохо. Она ушла а мне совсем стало плохо — совсем. И рвало меня и грудь и желудок и сердце болели. Лёг раньше восьми и всё лежал лежал не то в дремоте и каждые два часа вставал глядел на часы. Окончательно встал в 7.40. И весь день сегодня езжу. За деньгами к Марине в 9 часов. Потом на почту — деньги от мамы, потом домой. Дальше с Димой в пол-второго встретились купили мне сапоги. Дальше пришёл домой а по дороге заскочил узнал принимают ли бутылки. Отнёс бутылки, получил 3,65 за них. Рад купил кое-что — две банки консерв, масло, хлеб, варю картошку. Задумчивый. Ничего не добился. Сижу подперев лицо рукой.

Я изнемогаю и ужасаюсь видя, что всё здание моих стихов ничего не может изменить. Здесь они никому не нужны и там — за границей они никому не нужны. Никто не обращает на меня внимания. Известность в кругу литературной художественной богемы. Вот и всё.

10 октября

Состояние ужасное. Вчера истерика слёзы сегодня будто должен был пойти в 12 к ней писать книжку, так нет же. Утром я отвёз деньги за комнату и ещё погулял чуть по бульварам. А вот в 12 звоню ей и слышу голос Вити «Она просила передать что будет через час-полтора. Она поехала к матери за туфлями — друзья достали нам билеты на Баланчина»²²⁷ — И в этом голосе чудится злорадство. Потом я узнал что сосед сегодня из больницы умирать выписан домой. Таким образом к полуизуверским наблюдениям за собой прибавятся ещё изматывающие кошмарные наблюдения за умиранием соседа.

Я поехал к Бачурину — единственно чтоб не находится дома, оттуда звонил ей в 2 часа, никто не подходит. Позвонил Диме и случайно узнал, что она искала меня — мол я должен был идти с нею в парикмахерскую. Спасибо — милая моя — это единственное что ты можешь для меня сделать — посидеть ожидая в парикмахерской пока тебя накручивают для выхода в свет — ты красивая восхитительная отправишься на американский балет. Я же думаю как бы мне выжить как бы мне жить не умереть чуткость и внимание — приглашение в парикмахерскую. Эх.

Как был я для неё символом знаком. Так и остался. Не любит она меня. Витя ей потворствует ей — такой как она есть — эгоистке… Всё не те слова — жестокая она. Жестокая.

Всё совпало. Отвратительно не хочется никому читать стихи. Что-то кончилось. С чем-то рассчитался. Истерики. Ужасы. Может это и есть испытание силы. Я думал всё позади. Где там. Впереди.

Я во всём вижу намерение отнять её у меня. Во всех человеческих проявлениях. Вот Чиковани расспрашивает как у вас отношения с Леной, а уж у меня на уме — чего он хочет? Будет ли она на бале сегодня — чего он хочет. Сейчас она звонила — мы целый день не могли увидеться из-за испорченного телефона — я люблю говорит тебя — a в чём эта любовь — хочется мне спросить — в чём?

Самое

И вот она сейчас оденется и поедет. И вот я сейчас останусь один. И будут идти минуты. И минута за минутою. И я буду думать — чтоб разрешить все все мои проблемы — мне следует умереть. умереть. умереть.

Ольга Владимировна о вечере и о ней — Натали Пушкина! Натали Пушкина! Ах господи какая жестокость — что за чудовищная власть.

Во всём мире нет никого. Если б она была со мной — если б была — я был бы сильный.

Баланчин в Кремлёвском дворце съездов. Мне непременно нужно куда-нибудь уйти сегодня вечером собственно уж сейчас или через пол-часа. Ни одного ободряющего слова не нашлось у неё для меня. Я надену белое платье — я красивенькая — вот случай надеть белое платье. А я подумал а если б я попросил тебя посидеть этот вечер со мной — ты бы отказалась от балета? Нет не отказалась бы. Не знаю. Может быть надо быть сильным. Может быть игра не кончена. Может быть надо всё же победить её.

Мне сейчас пойти бы к таким людям, где бы ощущалась борьба за жизнь, кровь, биение жизни и сила. А таких людей у меня почти нет…

11 октября

И строение всей моей жизни. Вспомни вечер, когда она хотела познакомить тебя, нет когда она привела — ну ладно Збарский, а то привела этого Марка Абелева²²⁸, еврей-юморист — шато-куплетист, биллиард-оптимист и как там ещё у Саши Чёрного… почему они мне неприятны — ну почему. Или я стал невыносим и не могу терпеть обычных средних человеческих проявлений, как то — разговоров, юмора. Да нет, не юмор я не терплю, и не разговоры. Жизнь моя, пользуясь старым штампом, пылает. В ней всё главное, и конечно, меня раздражают глупые шутки, разговор о чем-то не главном. Эгоист я или же нет — мне давно уже безразлично — я пусть эгоист, так это для меня не порок, и нет мне времени определять свои качества, когда гибнет, гибнет моя жизнь. Ну что я на этого еврея ополчился? Ну еврей, ну толстомордый, ну хорошо одетый. Ну острит по всякому поводу. Да и бог с ним. Может быть он и стихи понимает и любит, и что тебе Лимонов этот еврей помешал. Не лез он никуда, ну смотрел порой на тебя — какой такой странный у Еленочки любовник. Еленочка. Натали Пушкина, ах почему такой странный у Вас любовник — что вы нашли в этом человеке издерганом. Как меня назвал уходя этот еврей «А где этот мальчик!» Действительно а где этот мальчик. Ах он в кухне — он спрятался, а его любовь увезли. Она ушла, последовала за лысым маленьким лягушкообразным господином, села в автомобиль, туда же сел «француз» Коля, огромный жирный человек, и ещё сел Збарский, бывший художник, которого так и не выпускают в Израиль. И тянут мучают его, потому что отец его, академик, бальзамировал тело Ленина, а в войну сопровождая его в эвакуацию, и вместе с отцом был Лев-Феликс. А потом сел в автомобиль и еврей-юморист, весёлый человек, толстая морда.

Вот как я их всех. Щапов это «маленький лягушкообразный господин» — штамп очернения. Маленький это плохо. Да ещё и «лысый». Но ведь так и есть.

Но таким образом можно характеризовать меня. Очкастый мальчик с вихрами. И это тоже будет очернение. Да, но у меня прекрасная божественная фигура и тело смуглое, гладкое, и кожа как шёлк. Вот как пошёл себя хвалить Лимонов. Объективности нет. Только цепь настроений способна выразить приблиз. личность.

Тот вечер не удался.

Днём я и она ездили по магазинам и базарам. Её затея — очевидно в ответ на французский обед француза Коли — устроить этот ужин. У Ольги Влад-ны, потому что у них дома нет места. Конечно же — у Ольги Влад-ны много комнат.

Вечером всё не удалось. Вместо 10 приглашённых было 14 человек. С ней приехали двое лишних — еврей-юморист и Збарский. И от «нашей» условно говоря стороны тоже оказалось двое лишних. Хотя я не принадлежу к нашей стороне, так же как не принадлежу и к их стороне.

Вместо восьми часов она приехала в половные десятого. Вошла сияющая с цветами и двумя семисвечниками, и Витя вытаскивал из сумки много бутылок, и она была в чёрном бархатном платье со страусовыми перьями, и чёрных вышитых лёгких сапожках из ткани очаровательная Натали, Натали Пушкина! — говорила Ольга Владимировна. Нет! В ней есть что-то историческое. Я очень надулся — мне уже всё это было неприятно. И когда она, Елена, с другого конца комнаты сказала, стоя рядом с этим типом евреем-юмористом, Лимонов! Иди сюда. Я хочу тебя познакомить. Я сказал «Знаешь это далеко. Слишком много препятствий придётся преодолевать». Всю остальную часть вечера, благо она была недолгой, я сидел в одном конце стола, а она на другом. Один раз она принесла мне бокальчик малинового джина и вообще старалась меня развеселить, но делала это резко.

Осталось неудовлетворение и злость. О чём они все говорили я не знаю — почти не слушал. Бах был в этот вечер глуп, и мне тоже было это неприятно. Дима же и Федя ушли очень скоро, на день рождения. Ушёл ещё и Петька — зачем он и приходил, его ведь никто не приглашал, а я видел его всего два раза. Кира напилась.

Ощущение противное, хотя она меня на кухне целовала. Но это уже было поздно. Тот вечер был мне противен, и я уехал в машине, а водитель был гомосек и, кажется, говорил мне комплименты. Хоть это было приятно.

Чего я вспомнил этот вечер — не знаю. Он был уже дней пять назад — что мне он вспомнился. Она действительно была очаровательная. А по её рассказам в машине еврей-юморист спросил у Вити: А что Витя, у этого Лимонова есть жена? Нет — говорит. А девушка? Вроде нет — говорит Витя, ведя машину. А что же он — онанизмом занимается? Наверное — отвечает Витя — если не живёт с моей женой.

Ну и бог с ним, с тем вечером. А вот Елена говорит, что я звонил ей ночью и говорил ей гадости, называл сволочью и ещё всякое, связанное, кажется, с тем, что она не живёт со мной. Раньше со мною такого не случалось.

____

Человек живущий изолированой об общества жизнью. На каком основании общество обвиняется, если оно обвиняется этим человеком. Я вижу вокруг себя проявления меньше меня. Человеческие величины меньше меня — разве у меня не может развиться и преобладать уважение к себе и объявление себя самым самым? Но ты не можешь быть объективен. Ну да — не объективен. Вот они целый вечер говорят о глупости, они изследуют мелочи и углы жизни — я же изследую главное — единым взором. Мне это дано — может быть потому что я судьбою удалён от мелочей — по исключительности моего положения — но это так.

Меж всеми живущими много общего. И ты, и я живём. Но я живу в исключительных условиях, которые мне создала судьба и я сам. Ты в условиях человеческих — обыкновенных нормальных. Это о тебе и тебя изучает социология, экономика и другие науки. Ты входишь в формулу, ты способен составлять массу. Я единственный, я одинокий.

Почему я не пишу модернистский роман, который бы и по форме был современным произведением с тысячью дверец-каморок.

Почему я не пишу произведение с широким социальным фоном, со многими персонажами. Почему в нём не мелькают офицеры, инженеры, колхозники и рабочие? Потому что я не демократ по сути своей. Потому что я ни к чему не призываю, а это лечебное написание романа, чтобы избежать петли — чтоб выжить чтобы видоизмениться и жить дальше. Чтобы покинуть старую кожу непризнанного библиографического гения и жить дальше — жить, чёрт возьми, дальше, бежать от петли, что трудно мне. Что мне почти неимоверно, потому что может быть я больной и сумасшетший, такие мысли приходят ко мне в жёлтые одинокие вечера. Истерика следует за истерикой. В этом виновата и масенька, установившая мне жестокий режим урезаной любви — куда допускается только постельное счастье, улыбки, её развлечения и моё одиночество.

Так вот гигантским усилием, весь трескаясь, ломаясь, сыпучий, разваливающийся, прорастающий травой, я — Лимонов, пытаюсь выжить, скрепиться, сойтись и появиться в новой коже. Пусть меня рождает отчаянье. Пусть меня рождают ведущие идеи, выраженные в цитатах. Чужие идеи —мёртвые без моей крови. Пусть меня всё это рождает. И кровяная пишется эта книга.

Я не борец. Нет я борец геройский человек-солдат. Но я борец за себя и от своего имени. 29 ноября 1971 года я был взят скорой помощью в 4.30 часов ночи из их квартиры, весь залитый кровью. Коротко: я сидел ожидал её с 12 часов, а она явилась с другим человеком, и я увидев её сзади, и этого человека был потрясён. Бросился на улицу, где у меня был спрятан нож и вошёл в квартиру. Я был белый… Потом, поняв что мне придётся или уйти, или что-то сделать — я одним движением ножа вскрыл себе вены. Далее больница, откуда я вышел уже на утро с помощью друзей — грузинов-хирургов. А то бог весть что из этого могло выйти. Вот подробное описание этой истории из моего дневника (стр. не помню какие)^[5].

Существует только литература о самом себе. Только и только. Приблизительно отпрянув на два шага гляжу.

Есть такой термин «сообща отстаивать свои права», я твержу его как учёная птица: «права», «отстаивать», «сообща». И мне тоскливо, мне скушно. Почему сообща? Я никогда не чувствовал солидарности с другими. Что общего нам отстаивать? Едой своей я доволен случайной. Питьём тоже. Бороться за то, чтоб «у нас» было много хорошей одежды и обуви я не собираюсь. Почему её должно быть много, почему хорошей? Вообще все эти истины гуманизма мне недоступны. Я за борьбу индивидуальности. Я за те тяготы, которые накладывает на личность борьба. Я совсем не за одежду и обувь. Я совсем не за прибавку 5 или 10 руб. к зарплате. Я никогда не чувствовал себя простым человеком. А вот интересно, безнравственно ли это — существование разных истин для простых и непростых людей. Нужно раз и навсегда признать биологическое неравенство. И от этого множество произойдёт хороших вещей. К неспособным будут относиться как неспособным, бесталанные будут бесталанными, глупые — глупыми. И никто не оседлает чужой судьбы. Как ни странно, я вынужден признать существующий порядок вещей единственно верным, мало того я признаю и посягательство человеческое на порядок вещей — изменённый порядок вещей тоже будет единственно верным, ибо и посягательство на порядок вещей входит в порядок вещей. Тут я много чего накрутил. Главнейшие свойства же человека есть внимание и понимание своего строения, своих возможностей. По-возможности, посягательство на самое высшее и главное в жизни. Но, конечно, это не мораль для простых людей. Нет. Простым людям остаются стачки и надбавка 5–10 руб к зарплате. Возможность танцевать вечером и ездить в автомобиле.

Но, надо сказать, что и деловые люди не есть герои. Никто, пожалуй, не есть герой, кроме понимающего, страдающего, изображающего и побеждающего. Герой есть изменяющийся. Я был всегда. Я был в 19 веке Лермонтов. В 20-м Блок. Наконец, сейчас я получил прекрасную даму, девочку, личность историческую, счастье моё телесное и неземное. Наслаждения с нею я получил только сейчас в облике Лимонова.

Что за странная фамилия? Следы её теряются. Помнится, я сам её себе присвоил. Она сразу имела надо мной власть. И я стал поступать согласно её законам. И она сделала меня Лимоновым. И теперь я он.

Вот я был в туалете и прочёл на газете. В каких случаях сохраняется непрерывный трудовой стаж, спрашивает читатель. Вот это уже всё — это уже кошмар, мир фантастических романов и поголовного порабощения давно наступил. Это похуже крепостной зависимости. Барщина — там работали столько-то дней на пана, остальное немного на себя. А возмущаются. Да разве они не рабы. Разве сейчас не так? Во всех странах. Везде. Я утверждаю, что труд на заводах и фабриках, любой, не может приносить удовлетворения. Это ужас и рабство. А деваться биологически ограниченному индивидууму некуда. Государство — ранее служившее для защиты личности (впрочем никогда её не защищало, лидеры всегда злоупотребляли властью), теперь государство и вовсе зверь, поедающий своих подданных. Если не путём войны, то путём медленного высасывания соков и каждодневного отнимания почти целого дня. И опять Лимонов отскакивает в сторону: истинной является только высшая жизнь биологически избранных индивидуумов. Она может протекать в канаве, но не на заводе и фабрике, избранный индивидуум может быть калика-перехожая. Радоваться заходам-восходам, есть выпрошеный хлеб (безнравственно есть не заработанное). Это низшая стадия избранных. Но не тот кто свободно переживает есть высшая стадия. А тот, кто переживает сохраняет это, но ещё и может заявить о своём имени, поднять своё имя. Изобразить схематически хотя бы свою жизнь.

Тут может быть я и залез в дебри. Но как же, как же, ведь я же должен объяснить, почему я герой — а все иные нет. И тут следует нахальное заявление: потому что я имел биологические силы стать на место героя — потому я герой. И именно герой русского народа, с качаниями от нищенства к миллионерству и наоборот.

Большая книга, где медленно жгуче идёт рассказ от гармошки на которой порой по вечерам играет пьяный старик у соседнего подъезда, до меня, совсем другого — редкое безумное явление и России и Запада — меня это удивляет, потрясает, и я порой не знаю, не знаю ничего!

Ну что за контрасты. Ну что за затворничество. И что за открытая жизнь. И чем же это кончится? И как же это будет! И есть ли выход, и тогда какой?

В революцию царствовало ложное глупое — социальное мироощущение?

Откуда я знаю что царствовало в революцию, прежде всего мне нужно успокоится.

Мне хотелось сравнивать свои фотографии.

Иногда я не могу разделять с ней восторг от своей и её жизни.

^[5] Данный фрагмент дневника можно найти на страницах 197–203.

14 октября

Сеет мелкий отвратительный дождь. Жизнь кажется конченой. Написание чего-либо раздёргивает. Нервные хождения в гости приятелей. Умирающий за стенкой сосед. Рвёт и рвёт его от рака. В гости не ходят гордость и наслаждение. Что будет со мною в этом году. Сегодня не было встречи с Еленой — по причине приезда и забавления сестры из Ливана. Я похудел, побледнел и морщины от каждодневного любовного свидания. Сразу ложимся в постель и грусть. Сестра привезла ей множество тряпок.

Несколько дней назад больной разговор. О том, что она мне изменяла. В прошлом году, после истории с кровью у неё в доме. Она изменила мне. Говорит не помнит и была пьяная. Но больная-больная боль. Хорошо, что я теперь умный и изменял ей тоже. А то бы и умер. Но я уже опытный мужчина. И я изменял ей. И теперь не так больно мне. Хотя и достаточно тоже больно. Я изменял ей, и это спасает. Во имя спасения я и изменял.

А относительно того что она живёт и с мужем. А всё же она хорошая-хорошая. О, как ливень стучит о карниз жестяной. Где-то с мужем сестрой и блестящими тряпками Леночка развлекается. Не вспоминая меня. Или вспоминая меня. Нужно и завтра с нею не встретится — чуть отдохну — а то и морщины морщины, и бледное лицо, и тусклый безжизненный глаз.

Посетила меня и мысль о том, что я погибну. И даже Петька сегодня был веселее и счастливее, жалея меня. Бедные художники. Смешные поэты — с Петькой я встретился у Стесина. А раньше у Бачурина был. Так мастерские сменяют другие мастерские. Дует ветер и облако нищеты наползает на. В промозглой курточке пустые слёзы. Тащился по городу. Дождь. Болен. Болит голова. Дёргается горло.

Позвонить в разные стороны. Тяжко человеку. Темно до самых бровей.

В такую погоду количество самоубийств подскакивает, климат изменяется.

18 октября

Я часто говорил с самим собой. Это был бред — была чепуха — ничего философского не проходило через голову — но это была правда, ибо в тех случаях, когда я вообще давал себе труд оформить и назвать внутри мои мысли — видения, вопросы самому себе, они, ей богу же, были вопиюще маленькими, никчёмными, гордость моё, и моё огромное «я» были не обоснованы. Плохо оправдано было даже то, почему я главный человек, а все остальные подчинённые и маленькие, почему я центр космоса. Вот легли спать, я опять включил этот механизм и стал размышлять о книге, которую я время от времени всё же пишу. Об этом тексте, вот именно об этом, о сиеминутной, на этом месте букве стал я размышлять. А можно ли себе позволить не удаляться от жизни на приличное расстояние, а грубо и самодовольно намалевать свою жизнь этими высказываниями.

19 октября

Рассуждение о том, как я хотел заняться другими, и как всё-таки опять занялся собой.

Сегодня я подумал, что мол хватит мне писать о моём состоянии, самочувствии. И решил на время оставить себя. Потому что в последние дни писать о себе стало мне совсем отвратительно и даже вызывало физическую боль.

Весь день я был среди людей. Утром как в старые добрые времена принимал заказчиков, а вечером пошёл в Дом художников. Пошёл даже вроде бы торжественно, потому что давно ни в какую публичность не хаживал, отвык и было странно, но даже слегка празднично.

Увидел уже у гардероба знакомых. (Ой скушно! Не буду) Вот вкратце: вечер этого Наумова не состоялся, парапсихолога. Запретили люди из МК²²⁹.

Поехал я к Марине Романовской. И там же были Жилинские, он, я и она. Марина, Паша и ещё некоторые скульпторы и художники. Всего со мной 13 человек. Еда, шампанское и чай. Жилинский рассказывал о встрече с Фурцевой подробно²³⁰. Некая дама слева от меня рассказывала о приёме выставки Ягодиным (какой-то по искусству). Потом я ушёл тихо. Было без 20 12 часов.

В метро села пара, она держалась за его руку и глядела влюблённо на него. Ей что-то 25 или 28, не больше. Ему лет 35–37. Простые люди. Разговор «она душевная девочка», «А он выкрутасами», «но тоже хороший парень». Я его спрашиваю сколько тебе лет «Два, пять говорит. А я говорю мне три, пять положим (а сколько — я забыл)».

Я подумал, что вот и масенька любит меня, и тоже иногда так вот держится за мою руку. Что и масенька баба. Я и она не хуже других, любящие мы. Лежит она подо мною, девочка моя, баба моя — тело моё родное и счастливой бывает улыбкой озарена. А сегодня ей было стыдно — это говорит (долго не хотела говорить) детское, и мне странно и стыдно, как это я кому-то принадлежу. На что я ей сказал, масенька, что ты, это же два зверька, ты и я делаем это. И если один зверёк не хочет, он может отпрыгнуть. И действительно никогда стыда не видел. Начал я всё это писать до звонка масеньке, а продолжаю уже после. У нас с ней ночная система. Один звонок, и я тогда звоню ей, или наоборот, чтоб соседа не будить. Дела его как будто лучше — но конечно это только видимость. Весь я полон масенькой. И думаю просто и тихо. Баба моя любимая, ласковая моя. Маленькую-маленькую грудь погладить. Дитя моё божеское. А сказала она мне, что очень любит меня. Ну чего я порою мучаю её — ведь любит же она меня, любит — такое создание никогда не любившее.

Всё уйдём из мира. Не знаю я ни одной жизни, потом не покатившейся вниз. И Катулл ушёл и сгинул, и многие другие. Любовь моя к масеньке теперь умная больше чем была. Уж я ей девочке позволяю. Не знает ведь она — девочка, доброе моё, хорошее моё создание, весь для тебя буду. В жизни и смерти. Правду она говорила — ну изменила, говорит тогда, ещё после этой ночи, когда я ей не звонил. Масенька, моя девочка, мне больно, но ты моя любовь — мне казалось, никогда никому не простил бы. Зачем я себе нужен.

Она — это судьба, данность. Бессмысленно противиться. И я дал себе клятву умереть если что вдруг с ней. Одна у меня забота — похоронили бы вместе, в одном гробу. Ввиду исключительности любви. Всё для масеньки. Масенька любит меня. Она стала со мною женщиной, это я и увидел. Она не любила раньше заниматься любовью — потому что были не те мужчины у неё. А я её — только её мужчина. И другие увидели что она стала женщиной. И говорили ей об этом.

Какой был худой цыплёнок когда болела — лежит голенькая, худенькая, больная в июне тогда.

И мне совсем не хочется писать о том, что сказала Фурцева в беседе с Димой Жилинским, заслуженым художником, профессором. Я не возмущён глупостью Фурцевой. Ничем я не возмущён. Я люблю масеньку. Я знаю, что бывают левые непризнанные и подлецы, правые богатые и хорошие люди! Ни в коей мере не зависит. Был Катулл и ушёл. И ушли многие, надо жить достойно. Быть большим, примером для других, цельным, смелым, любить масеньку. Моя любовь не может быть осторожной. Я не могу не любить масеньку. Я не могу не преклоняться перед ней. Я люблю её, она прекрасна. Она добрая, умная и великодушная, она самая лучшая женщина в мире. Она пресветлый ангел, и она всё. Я должен, плача, злясь и сходя с ума, всегда простить ей всё, за то, чем она для меня является. Понимать её — видеть в ней и маленькую девочку, и не требовать, чтобы она лишила себя забав и развлечений. Но никогда нельзя мне перестать быть собой и показать ей тайный угол моей души — она моя любовь неземная, именно поэтому жестоко и одиноко так в себе своё тайное. Не рассказывай ей.

Я уже старенький. У меня есть опыт. Я знаю, что измена женщины это не только не всё — это не главное. Это так больно. Это ужасно. И мне можно умереть, но прости масеньку. Но ты уже старенький, у тебя есть опыт — будь с ней — вам так удивительно вдвоём. Эта женщина для меня — держи её (у меня словарь варвара).

26 октября

К 30 годам я подошёл именно такой, каким всегда хотел быть. Но не думал, что буду погибать от недостатка приложения сил. Хожу я умный, странный, безумный. А продолжать жребий непризнанного поэта душа не лежит — и вульгарность это, как и всё иное. Правдолюбцы также противны, как и носители Зла.

27 октября

Дело дрянь. Восемь лет назад я, познакомившись с Анной, вступил в мир богемы. Познав, прочувствовав, став поэтом, я на пороге своего тридцатилетия размышляю всякий вечер о жизни своей, о судьбе своей, и порою становлюсь на позицию стороннего наблюдателя. Ну и что — говорю я себе — и моя жизнь в ряду миллионов жизней прошлого ничуть меня не переполняет слезами. Я странно равнодушен, может быть, в этот момент. Равнодушен, ибо чувствую себя игрушкой слепых сил. Мне не безразлична борьба за земное — я попытаюсь осуществить всё, что могу. Но вообще жребий человеческий повергает меня в отчаяние. Вернее нет, а как я уже сказал — в равнодушие. Масенька любит меня. Весь сегодняшний день мы были в постели. Прошлой ночью в телефонном разговоре она призналась мне, что хочет умереть. Что за всем, что она делает стоит желание умереть, и что она безнадёжно всё оценивает. Только вдвоём мы не сможем этого, сказала она — лучше поодиночке. Я запретил ей говорить об этом. Но ведь и я каждый почти раз хочу умереть. Но мне стыдно оставлять земное, не выполнив его до конца — кто же я такой, если не сделался писателем мира, и если неизвестен и жалок. Ведь я же почитаю имена умерших — почему сам не сделался именем.

Масенька-масенька. Милая.

Господи сколько мелочей. Купил ботинки — месяц-два, чтоб отдать долги. Ничего нет — вещей — всё нужно. Масечка хочет, чтоб я был одет — а это столько нужно денег и хлопот. Сейчас шью ещё кое-как, совсем немного. Среди моих друзей — тревога и развал — кое-кто понимает, что так жить дальше нельзя — а что делать — что делать? Вот книгу пишу — слишком личная. Но стихи вообще никому не нужны. Стихами не прославишься — Пиши роман — говорит насильственный отъезжающий Стесин. Этот нынешний Бурлюк прав — но от сознания, что нужно написать роман — роман не напишется. Меня кажется мало интересует общество и люди. Вряд ли мой роман будет интересным для людей. Впрочем, считаю себя личностью здоровой и солдатом по натуре своей. Ах чем всё это кончится…

Годы, сволочи, твари — погубители меня, душегубы! Ну когда, когда вы уже будете печатать мои произведения, убийцы! Что делать мне! О проклятые иноземные издательства! О проклятые советские издательства! Питающиеся трупами, трупами питающиеся. Бандиты! Трупоеды!

Вот раннее утро. Вот два дня жестокой душевной муки. Вот два дня жестокой и жуткой.

Вот я растерянный, улыбающийся. Разве я не работал Всю свою жизнь? Я же трудился, да ещё как трудился. Вот вывод, вот результат — получил ничего.

Это было бы чепухой — если бы не масенька. А то как мне с ней жить. Негде и не на что жить.

Представляются вниманию серые рассветы. Начинание с водки, и кончание дня ей.

О мучительные звонки и тихо спадающий снег. Счас последует молчаливая серия. Как в тумане. Проклятое общество — собаки и волки. Масенька живёт не со мной.

13 ноября

Апофеоз! Апофеоз! Аффект! К концу можно сворачивать книгу. Выдумка, придумка. Она умирает, я её отравляю. Он её тихо отравляет, потому что, потому что она изменила ему с его другом. Глупая, хотела попробовать, глупая хоте

26 июля [1972]

Масенька!

Я написал тебе письмо ещё вчера. А вечером поехал в Симферополь — приехал — прочёл его и остался недоволен.

Поэтому вот сейчас пишу новое.

То письмо было очень ноющее. Я не хочу этим нытьём заряжать тебя.

Мне очень тут надоело.

Ну что маньяку горы, скалы, море и отдых. Я совсем не хочу отдыхать — мне не нужны пейзажи травы люди античные бухты и купание.

Мне нужна только ты.

Сегодня 21-й день как я тут а уж у меня нет сил.

Всю тебя вспоминаю и неведомая злость на всех с кем ты видишься.

Я ехал в машине со своим приятелем-художником в Симферополь где он живёт было полнолуние — тёмные горы. поля лаванды и шалфея.

Я думал о тебе глядя в темноту — я молчал…

Я думал о тебе и отыскал тебя в жуткой глубине веков и себя тоже там отыскал…

Приехали. Ночь. Мастерская. Дует ветер. Хозяева где-то в комнатах первого этажа а я один.

Огромная луна. Ветер. И всю ночь сны о тебе.

Проснулся от музыки.

Внизу играла хоралы 70-летняя мать художника — регент церковного хора.

Потом ездили по Симферополю.

Я люблю тебя и очень страдаю по тебе.

Мне тяжело смирять себя и быть сейчас здесь.

Но я выдержу что угодно.

Ты мне никогда не будешь другой. Всегда я любить тебя буду.

Милая милая моя.

Целую тебя,

девочка моя

необыкновенная.

Люблю всю твою жизнь твоё детство.

Во мне восторг и опека

[август 1972]

Масенька моя!

Я весь изнервничался. От тебя с 21-го с телеграммы нет писем.

И мне кажется что ты закрутилась завертелась там в чем-то, и стала меня забывать.

А я сижу тут как неприкаянный. Ничто мне здесь не нужно — это пустая трата времени — работать я не работаю. Мне скушно. Горько. Во мне ревность. И дикая любовь такая [во] мне страшная любовь потому что она всё уничтожила другое.

Уехать отсюда очень трудно. Все билеты проданы за 20 дней вперёд. Впрочем если будет уж совсем невмоготу я приеду хоть на крыше, мне не привыкать — мне всё равно. Только я думаю что приеду — а тебя нет — и всё расстраивается — распадается.

Или того хуже — приеду — мы увидимся — а ты уедешь через день-два — это было бы ужасно — ещё одна разлука. Нет нет.

Дима^[6] собирает вещи. Я хожу с бородатым 50-летним художником Олегом Грачевым^[7]. У него машина, он мой поклонник. Если ты получила моё письмо, то я писал что был у него в Симферополе.

Он не любит людей и злословит. Я людей оправдываю но только от равнодушия.

Вся моя жизнь держится на тебе.

Вот хожу я по жаре и даже не купаюсь. Несколько дней подряд шторм. В бухтах зелёная вода настоящая «марина», скалы, красиво, и везде хоть немного людей.

И уже точно кто-то мне рассказывал о тебе сказку.

Я верю, продолжаю верить, любить тебя далеко — в сказке. Впрочем, и когда мы встречались я тоже не совсем верил в реальность тебя.

Маленькая моя — что мне делать? Ехать в Москву — не ехать. Пусть тебя там не будет, но хотя бы я буду работать.

Я дошёл до того… нет, хватит ныть. Сейчас я встану… пойду есть… пойду к Грачёву. Займусь собой и т.д.

Напиши мне — я так жду твоих писем, бегаю к ящику — а там осы живут.

Неделю назад я нашёл в траве трефового вальта. А вот вчера совсем в другом месте опять поднял лежащую в горах карту — трефовый валет!

Как-то не по себе. Что бы это значило.

Мне кажется… ладно… Я попусту теряю тут время. Такие же «московские» разговоры и всё такое же

Люблю тебя

Люблю как сумасшетший своё единственное окошко

Люблю

Люблю

Люблю

Люблю

Люблю

Я не знаю что мне делать — я в восторге от тебя — но что мне сделать чтобы выразить свой восторг и ужас.

Я бы умер, но тогда не увижу тебя.

Целую твои ножки и холодные тонкие пальчики.

И мне стыдно моего имени.

Я.

^[6] Вероятно, имеется в виду Дмитрий Савицкий (1944–2019) — русский писатель, поэт, близкий друг Эдуарда Лимонова.

^[7] Грачев Олег Валерьевич (1923–2012) — советский и российский живописец, представитель «сурового стиля».

Дата неизвестна

Мася

Я тебя безумно люблю

жизни мне без тебя нет

Но я совсем больной

я это знаю

Если бы мог — я бы тебя просил

[лист обрывается]

[дата неизвестна]

Милая моя

Красивая моя и злая девочка из сказки. За окнами совсем стемнело. Чёрные люди, мерзкая погода. Ты моя семья, единственный близкий мне человек. И Ты ушла, где-то ходишь по грязной неуютной Москве. Почему?

Ведь ты знаешь, что я люблю тебя, что у меня нет ничего — только ты — моя необыкновенная и злая.

До сих пор не могу понять что это у тебя за приступы ненависти ко мне. Разве я заслужил твою ненависть.

Священник обвенчал нас в церкви^[8], он сказал: любите друг друга — я люблю тебя любовью странной и может быть неудобной для тебя. И вот я целый день пролежал, ждал когда ты вернёшься. Мне были противны все занятия и я лежал в темноте и думал. Иногда я впадал в дремоту — мне снилась ты и снился я, мы были весёлые и целовались. Очнусь — и снова наваливается мрак, я вспоминаю где я и что со мной — и мне так страшно. Только в детстве мне было так страшно — я забивался в коридор, там не было окон, и плакал о том, что умрут мои родители, что умру я.

Москва голая, холодная и безумная. Что я буду делать без тебя, без моей капризной, без моего предводителя и вождя, моего бога. Я обожаю тебя, твоё детство. Если у меня отнять всё, что я знаю о тебе — я умру пожалуй. У меня детское желание отомстить за несправедливость — я начинаю себе представлять как ты плачешь надо мной над мёртвым. Но у меня нет сил осуществить своё намерение — я боюсь. Смерть так безобразна. И что-то стыдное есть в смерти.

Заклинаю тебя поверь мне. Я перед тобой чист. Никогда у меня и мысли против тебя не проскальзывало. Я могу быть виноват только в небольшой невнимательности. И то нет, что я говорю.

Тебя так трудно любить. Ты всегда и во всём держишься на расстоянии. Я не знаю как это назвать — может быть отсутствие доверия. Даже в лучшие наши минуты ты могла задуматься и покинуть меня. Где бывают твои мысли?

Я знаю свою жизнь и вся она была приготовлением к тому, чтобы встретиться с тобой. Может быть встреча с тобой — это единственная цель в моей жизни. И вот к тому я пришёл — я один лежу в темноте и ужасе. Даже сегодня, когда ты хотела уходить, а я тебя удерживал. Я думал о тебе с необыкновенной нежностью. И мне было очень больно, что я не могу объяснить тебе — со мной не надо так, со мной нельзя так, я ведь другой!

Ой масенька, что же это такое делается. Ты — это жизнь, без тебя — это смерть. Кроме того что я пишу, я полон ещё каких-то мягких мыслей и я этого очень боюсь — мягких тёмных своих мыслей.

Уже несколько раз звонят в дверь. Почему-то как безумный звонит телефон. Я в тысячный раз повторяю себе — за что? за что? Может быть это относится к Богу пославшему мне такую судьбу. Может быть к тебе.

Я знаю что моя любовь к тебе — самое сильно проявление этого чувства, какое только для человека возможно. Я измучен оттого что ты для меня ни на секунду не исчезаешь. Ты есть всегда.

Когда я был мальчиком я часто гулял в кладбищенском саду — и там в воздухе была разлита какая-то томительность. Это было предчувствие тебя. И тогда я ежедневно общался с тобой. Это мы только живём сейчас в форме семьи, а на самом деле брак-то у нас другой.

За что же ты меня так? И в быту, не только на небе — я не виновен перед тобой. Может есть какая-то тайная причина для этих вспышек твоей ненависти. Не дай бог никому увидеть на лице любимого человека такое выражение, какое я увидел сегодня утром.

Ты почему-то видишь во мне мужика, которому нельзя позволить себя обижать, ты бережёшься от меня, хитришь. А я не хочу никакого соперничества мужчины и женщины.

Я люблю, люблю тебя и плачу оттого что тебя сейчас нет.

Это патологическое животное чувство — протянуть руку и чтобы была ты — какая угодно — злая, капризная, но ты, ты.

Ты видишь во мне мужика, а я никогда им не был — я мальчик, а это совсем другое — я навеки влюблён в твои бантики, ручки, ножки. Ты моя милая, единственная, маленькая моя. Лена, я ведь тот, ты не думай что я не тот. Я тот. Тот. Иногда это почти не видно — но я тот.

Если ты не придёшь — я уморю себя голодом. Придёшь — и не помиришься со мной — тоже уморю себя голодом. У меня есть только такие детские способы борьбы смешные.

Масенька, если я виноват, прости меня — ведь любовь больше всего этого.

А тебя всё нет и нет. Где ты — зачем среди чужих людей — а я один.

Почему ты так беспощадна ко мне? Ты знаешь как я реагирую на всё это. Почему же ты так беспощадна?

^[8] В октябре 1973 года. Венчание прошло в храме Воскресения Словущего на Успенском Вражке (известном в народе как Брюсовская церковь).

[Записка, 1976]

Муся!

Если ты решила меня обмануть, и пока я на курсах, забрать вещи и исчезнуть даже от Золи^[9], это будет так ужасно, и этого потрясения я не переживу ни на час, ни на минуту, когда войду сюда и не увижу твоих вещей. Я думал об этом всю ночь — я повешусь на этой кухне.

Утром 11 февраля.
Э.

Если нет, прости меня

Господи, я всё ещё сумасшетший, ведь ты так плакала со мною.

Что ж я тебе не верю.

^[9] Имеется в виду модельное агентство Zoli, с которым сотрудничала Елена Щапова.

[Записка, 1976]^[10]

Я буду ночевать у Вагрича, Олегу я уже позвонил — он ждёт меня в среду или четверг. Часть денег я достал, часть думаю достану завтра — ночуй дома, ничего не бойся — Кошка очень кричала, когда я шёл домой было слышно на лестнице, не оставляй её надолго одну.

Завтра, если мне нужно будет придти, я предварительно позвоню.

Я очень сожалею о том, что случилось вчера, но я не Гастев^[11], я бы конечно никогда с этой ролью не смирился. Прости, я вынужден повторить тебе надоевшее — «Я люблю только тебя» — от того все наши несчастья.

Почитай сегодняшние стихи — по-моему они вышли неплохими…

^[10] В архиве Университета Нотр-Дам эта машинописная записка датирована 1976 годом. Однако не исключено, что в действительности она относится к московскому периоду.

^[11] Вероятно, имеется в виду Юрий Алексеевич Гастев (1928–1993) — советский математик и философ. В 1945–1949 годах был узником сталинских лагерей. В 1981 году эмигрировал во Францию, затем — в США.

[Записка, 1976]

Я зову тебя смертным криком
Смешанным с кровью
Я прошу тебя
Все отвернулись
Бах не хочет придти даже ночевать
А у меня нет сил
Отбрось всё
Я твой Эдинька
У меня никого нет
Мне конец этой ночью
Не бойся меня
Дальше уже нельзя
Уже нельзя
Надо однажды проснуться
Смилуйся!

[Письмо Е. Щаповой, 1976]

Милая, дорогая, бесценная!

Прости мне все эти ужасы, если можешь. Я ухожу, бросаюсь в этот мир чтобы или погибнуть, или выйти из него другим. Я ничего не беру с собой — прошлое меня бы отягощало и мучило.

Прошу тебя как единственного друга. Для поэта самое дорогое — его рукописи. Сохрани эти два чемодана, что стоят в шкафу — (в одном из них ещё иконы) — сохрани до листочка — ты это понимаешь. Возьми эти чемоданы к себе — не доверяй их никому — никакому Баху или Ирине. В них же и сборники моих стихов сверку положены. А ещё прошу снять безумные надписи со стен и сохранить их объязательно — это тоже произведение — и оно пусть и безумное, должно жить.

Я попытался восстановить все стихи — те 40, которые потерял — да времени нет. Восстановил 23. Кое-что есть в моей последней тетради — обведено ручкой в рамку, впрочем это не важно. Я спешу скорее уйти из этого трагического дома.

Я так безвыходно люблю тебя — и надо же что я натворил в мире. Я ухожу куда-то, сам не знаю, может быть проберусь в Аргентину где погорячее где убивают и можно быть убитым (без этих пышных слов мне было бы тяжелее, прости).

Я люблю тебя любовью страшной, навязчивой, и я наконец ухожу — бесстыдный упрямец, пытавшийся сломить судьбу свою.

Лена, Елена моя!

Родная моя!

Если выживу, ровно через год приеду, а если не приеду — значит не выжил. Будь счастлива, береги себя, объязательно пиши, стихи твои чудесны, ты себя не понимаешь сама.

Что бы я не отдал за одно твоё объятие.
Ну ладно, с Богом!
Вечная моя жена
Романтика говоришь,
отчего же так бешено тяжело мне до изуверства.
Целую миллион раз твои тоненькие ножки —
мучитель твой и палач

Эдичка

Стану другим — вдруг захочешь жить со мною? Умру от счастья. Слабый свет надежды этой меня успокаивает. Сохрани все наши фотографии — и особенно те что сейчас висят — положи в чёрную папку

[Прозаический фрагмент]^[12]

Он любил ee и прекрасное. Он и ee любил потому что она прекрасна. А она его не любила. Она любила себя.

Она изменила ему. Она стала жить с мужчинами и женщинами по выражению такого же как Лимонов несчастливца Катулла «никого душой не любя, но печень каждому руша». Он не корил её за измены — она наслаждается, значит так надо. Но он не мог жить чтобы не обнимать, не ласкать ee. И он пытался ee убить, и она ушла от него. Он прожил без неё семнадцать ночей, a больше прожить не смог — завтра y него день рождения — уже семь дней он не видел её. Он хочет умереть — не счесть страданий его — просыпаться без неё — самое страшное страдание.

21 февраля 1976 года

^[12] Листок с этим машинописным текстом хранится вместе с приведёнными письмами в архиве Университета Нотр-Дам.

[Начало 1979 года]^[13]

Лена!

Вот прошло уже несколько дней со времени твоего последнего визита ко мне, а я всё никак не могу успокоиться — злоба, гнев, жалость к тебе, любовь наконец заполняют всего меня, и несмотря на мои очень сейчас благополучные литературные дела — я в жуткой депрессии. Посему я решил написать тебе письмо, настолько даже для тебя, ибо мало верю что ты поймёшь меня, а чтобы избавиться от крутозамешанного кошмара в котором я сейчас нахожусь.

Больше трёх лет мы не живём вместе. Больше трёх лет я возвращаюсь ночами домой с болью, разной только интенсивности, угрюмый, когда меня никто не видит, с постоянно опущенными углами рта — гримасой несчастья, после трёх лет эта гримаска превратилась в две морщинки, кто меня раньше, их сразу увидит. Больше трёх лет я ругаюсь, злюсь и плачу и плачу от злобы к порядку этого мира, или Божьему порядку, согласно которому ты — глупая твоя золотистая головка — успешно разрушаешь меня — умного взрослого мужика. Ощущение дикой несправедливости происходящего со мной не покидает меня все эти три года. Три года я наблюдаю со стороны все твои глупые похождения, три года меня корчит от имён всё новых и новых ничтожеств с которыми ты спишь. Образ твой варьируется — ангел девочка всё чаще предстаёт в виде похотливой потной героини порно-фильмов.

Вот я хочу тебя спросить: «Зачем всё это?» Неужели твой теперешний жалкий уже вид, твоё постоянное неблагополучие, разговоры /со мной во всяком случае/ о самоубийстве/, твои всё более частые депрессии, абсолютная пустота твоей жизни до сих пор ещё не привели тебя к выводу что что-то с Леной неладно, что-то с ней совсем плохо, что-то в жизни её сломалось, и может быть непоправимое что-то она совершила, ошиблась, не туда по слабости пошла. Поверь ты мне, садовая твоя голова, что я тебе не враг, никогда не смогу врагом твоим быть, что при всей злости, и порой даже презрении к тебе я люблю тебя всё так же сильно и тому доказательство все мои сны, каждую ночь, больше трёх лет — всё ты да ты. Я люблю тебя и потому мне не безразлично что с тобой происходит, и говорю тебе откровенно мне страшно твоего будущего.

Ты приходишь ко мне, такая издёрганная, неуверенная, и при всём твоём гоноре и самовлюблённости ужасно одинокая, до такой степени несчастная, что после этих визитов мне ещё долго бывает тяжело и грустно. Даже сам факт что ты зачем-то нуждаешься в моём обществе всё чаще и чаще говорит о том что тебе очень плохо.

Ты распустила себя, ты сама себя разрушаешь сейчас. Тебе следует, если ты хочешь сохранить себя, остановиться наконец. Ты не настолько безмозглая и бесталанная чтобы вести жизнь какую ты ведёшь. Я тебя не обижаю, а констатирую факты, ты остра и интересна, но я бы не назвал тебя очень разумной, эта такая же правда как я например близорукий, и ничего с этим не поделаешь.

Лена, тебе почти 29 лет, и пора смотреть на мир без розовых очков. Да ты родилась красивой, да ты высокая и худенькая, но не мне тебе говорить что тысячи девочек /и моложе тебя/ обладают этим и ещё лучшим порой капиталом, к тому же ты и капитал этот использовать не можешь, как показала твоя неспешная модельная карьера, как показало твоё неумение найти богатого мужа, или как ты говоришь что не хочешь спать с тем кто тебе не нравится, но это и есть неумение, неспособность. Ещё хуже то, что те кто тебе нравятся, тот же граф твой^[14], или Лева Збарский — откровенно средние люди. Я говорю это прямо и учти вовсе не от того что я твой бывший муж и мне приятно унизить этих твоих, после меня мужчин. Я отвратительно честный перед самим собой человек, я долго приглядывался к Леве и его работам. Лён, он глупый и самовлюблённый казуист, непонимающий разницы между его собственным представлением о Льве Збарском и действительном месте Льва Збарского в этом нашем жестоком, но в конечном счёте справедливом мире. Он глуп и он очень средний в своей профессии, если не сказать что может быть и ниже среднего. Мало того он в жалком положении, он нуждается в тебе — ты для него и социальный статус — красивая женщина в этом обществе означает удачу и успех, и ебальный простите объект, то есть он тебя использует.

Ты это знаешь, знаешь и то что во многом ты куда выше его — и в плане духовном он по сравнению с тобой крестьянин. Я никогда не замечал у него каких-либо изысканных проявлений, ты же у нас женщина экзальтированная и он для тебя слишком прост. Ты мне говорила как-то о его выдающихся сексуальных способностях, но это вовсе не причина чтобы прозябать вместе с ним в нищенстве, быть в состоянии депрессии, да и вообще жить вместе с ним. Твоя небрезгливость меня раздражает. Екатерина совокуплялась с жеребцом даже, но не жила в стойле.

Ты совершенно не разбираешься в людях, и в искусстве тоже. Ты играешься с людьми. Тебе льстит японец-уродик, потому что тебе нужны поклонники и похвалы поддерживать в форме твоё несколько пострадавшее за последние годы самолюбие, вот ты и возвела его в гении. Поверь мне, он один из сотни, хотя и да, талантлив, поверь моему чувству искусства, до сих пор я не ошибался. Вся эта старая романтика, Тулуз-Лотрек и всё такое давно себя изжила. Нетрудно для красивой женщины, очаровательной, хотя и потрёпанной женщины быть обожествляемой несчастным уродцем, с которым и проститутка то спать пойдёт не всякая, и который до тебя наверняка мастурбировал дни и ночи. Это жестоко, но увидь наконец правду.

Мы с тобой были равные партнёры. Ни ты ни я не использовали друг друга, не старались скомпенсировать свои комплексы. Когда я смотрю на наши счастливые лица на старых фотографиях я проклинаю этого Бога который допустил чтобы счастье для нас кончилось /для тебя тоже, я не верю что ты счастлива была в эти три года, или будешь/. И я виню тебя и стараюсь, три года стараюсь тебя понять.

И да я знаю что ты в первую очередь слаба, во-вторых любопытна. Ну что вот ты пожила, потолкалась среди людей, и скажи мне теперь честно — что ты нашла взамен того солнечного счастья, того как бы вечного лета, Томилино, аэродромного поля, снега в саду, и той волшебной чудной жизни в которой мы жили — что ты нашла взамен? Посмотри на себя — три года назад ты отважно ушла от меня — одинокая храбрая девочка в чулочках, в костюмчике, который мы купили тебе в Италии — ушла в жизнь — Бог со мной и с моими прославленными страданиями из которых я сделал книгу — но вот ты теперь приходишь ко мне — уставшая от жизни, с тысячей забот, какая-то приглушённая и подавленная. Молодость твоя кончилась, самолюбие твоё не удовлетворено, окружают тебя не того совсем ранга люди о которых ты мечтала, вот ты и делаешь из Збарского гения, из японца — гения, из захудалого итальянского графа, который без ума от того что имеет такую жену — аристократа. Я знаю тебе хочется быть окружённой герцогами и королями, но, Лена, родившись на Фрунзенской набережной нужно немало поработать над тем чтобы окружить себя гениями и аристократами. Вот ты всех и перекрасила их в своём, очень признаю богатом и талантливом воображении. Куда легче, ведь ты никогда не любила работать, ты это знаешь.

Литература ушла от тебя вместе со мной. Это не значит что уже всё, но ты пассивна, а я был для тебя примером, тебе нужен кто-то кто бы тебя воодушевлял. Сейчас как свидетельство того что ты опять обратила на меня какое-то внимание /а это следствие твоего нынешнего жизненного неспеха/ ты опять обрела интерес к литературе. Всё равно ты пишешь от случая к случаю и если так дела пойдут дальше, очень вероятно что твой вклад в русскую литературу будет ограничен твоей столь уже мной прославленной сексуальной жизнью со мной. Я знаю что тебе будет неприятно это читать но я единственный кто тебе это всё скажет. Никто больше. И по праву любви моей и тех мук и боли которые я вынес от тебя и продолжаю выносить, я это тебе говорю.

Я хочу чтобы мне не было стыдно за тебя, а мне стыдно. Я не ханжливый мещанин, мне хоть и больно от всех твоих сексуальных похождений, но не это причина. Мне грустно и стыдно от того, что все твои недостатки и твоя общая слабость, отсутствие силы воли привели тебя к тому что ты просто никто сейчас, нельзя же жить всю жизнь за счёт тех нескольких десятков стихов которые ты написала 10–12 лет назад.

Моя милая, тоненькая и храбрая девочка. Храбрая то ты храбрая, но скажи мне почему ты позволяешь всем этим Левам бить тебя, и ещё хуже того — уродовать твою жизнь?

^[13] Черновик письма хранится в собрании Университета Нотр- Дам. Неизвестно, отправил ли Лимонов это письмо.

^[14] Граф Джанфранко де Карли (1935–2000) — итальянский аристократ, третий муж Елены Щаповой (поженились в 1977 году).

Февраля 21, 1980^[15]

Здравствуй Элен!

Я звонил тебе два раза — в воскресенье (17-го февраля) и сегодня, но тебя нет дома.

По этому поводу я расстроился, и уезжаю сегодня вечером в Калифорнию с плохим настроением. Я же тебе сказал, что буду звонить тебе в четверг — т.е. сегодня — что же ты, а? А ещё у меня завтра день рождения, и меня никто на всём свете не поздравил даже. И ты забыла. Обидно.

В воскресенье я послал тебе письмо — ты его получишь, и я извиняюсь за все фамильярности которые я там допустил по отношению к тебе. У меня была алкогольная депрессия, в тяжёлой форме, надеюсь ты поймёшь.

Вообщем, я думаю ты привыкла ко мне за три месяца в Нью Йорке, а теперь отвыкаешь опять. Нормальный процесс, я должен был бы это предвидеть и не очень на тебя полагаться. Ты великолепна, прекрасна… но постоянство не твоя добродетель.

Дурак я, проще говоря, которому хочется верить в то, чего нет. Нет, совсем не существует. Все люди это знают, давно смирились, и только я глупо барахтаюсь.

Хорошо о человеке вообще сказано кем-то что он — человек — «мертвец в отпуске». Позади темнота, впереди — чёрная яма, и чтобы не сойти с ума мы — люди — выдумываем цель жизни, одни — политику, другие — любовь, третьи — героизм (даже его), четвёртые — чувственные удовольствия. Может быть эти четвёртые ближе к истине чем все прочие, я не знаю. Вообще прости за эту чёрную философию, но мне ей же Богу очень грустно что ты где-то опять там затерялась, опять где-то в жизни, и тебе явно стало не до меня.

Я позвоню тебе, когда приеду в Н.Й.— в начале марта.

Целую.
Твой Э. Л.

Нехорошо, нехорошо так поступать Лена Козлова. Когда у Вас депрессия, или Вам плохо — Вы сами звоните, и Вы пишете, и требуете внимания. Я уже было совсем опять поверил, что Вы меня любите. Но вам по-видимому важно не быть одинокой, а кто с Вами — вопрос очевидно второстепенный. Вот Вы и успокоились. Да? Мне очень обидно.

^[15] Письмо не было отправлено. См. письмо от 21 февраля 1980 года в книге «Эдуард Лимонов. Письма о любви» (М.: Зебра Е, 2024), с. 178: «Это моё второе письмо к тебе сегодня. Первое было очень обидное, и подумав, я его не отправил».

[Англия, сентябрь, 1980]^[16]

Здравствуй Элен

Сейчас раннее утро. Шесть часов. Ещё темно. Вместо обычных дискуссий и обвинений пишу тебе староанглийские стихи. Очень красивые.

Особенно мне нравятся «постели из Роз» и «благоухающие стихи».

BBC из Лондона передаёт в хмурости утра странные вещи, как-то: почему-то (?) цены на гвоздики (колумбийскую гвоздику и английскую гвоздику отдельно), на розы — длинностебельные и короткостебельные. Звучит всё ужасно аристократично. Это местная — не интернейшенал, но английская BBC — Радио 4. Английский язык очень меланхоличный. И содержание, как ты видишь, странное. Утренний бред джентльмена.

Мне так надоела реальность, проза, глупость дня. Люди ужасны, я всем говорю грубости, часто они этого не понимают. Зато я читаю прекрасные книги, есть ещё прекрасные книги. Как жаль, что ты не читаешь по-английски, ты бы поняла как русская лит-ра мертва, и что можно делать. Не читай русских книг. Они убивают душу.

Я в постели. Теперь у меня есть в Париже литер-ый агент, и потому я в постели. Денег очень мало, но я купил себе красивый костюм у Акселя. Я так люблю красивые вещи, а всю жизнь жил среди дерьма. Все хотят видеть меня сильным, а я не могу уснуть, и мне хочется чтоб меня пожалели. Остохуело мне всё, никто никого не любит, все гадкие, слабые и из отвратительной реальности, которая даже на самом деле куда лучше, чем люди её делают своим скотством. Посему я терпеть не могу русских людей, и как самый последний сноб общаюсь с гомосексуальными иностранцами или иностранными гомосексуалистами. Они всегда присылают мне открытки, устраивают красивые обеды, и не мучают меня разговорами о политике. Мой друг Пьер^[18] (журналист) пишет книгу о Калиостро, а в гэй-баре недалеко от меня играют Вебера.

Твой образ меня, дорогая Елена, ложен. Ты не понимала никогда как я мучаюсь от грубости жизни, от недостатка денег, от моих некрасивых родителей, от своей собственной рожи, от всего. Каждый день тысячи уколов. Как мне всё это надоело. Я же поэт. А ты всегда требовала, чтобы я вёл себя как «мужчина»! I fuck it! I hate it! Ненавижу мужчин. Это роль, навязанная социально. Хоть бы кто-нибудь цветы принёс. Все хамы.

Слепа ты мой друг. А жаль ей Богу. Слепа, эгоистичная, и живёшь по законам которые продиктовал тебе мир. Я — нет. Я всё же свободная, хоть и несчастная птица. Или всё, или ничего. Прости, я расстроен. Целую.

Твой Э. Л.

Читай английские стихи. Красивые, правда? Сейчас уже так не пишут. Мне стыдно. Я стал грубым. Я стал bastard чтобы выжить. Я не хочу быть бастард. Я хочу жить в сказке. Но у меня нет денег.

^[16] В конце сентября 1980 года Лимонов по приглашению прибыл в Великобританию, чтобы прочесть в Оксфорде несколько лекций. Кроме того, он принял участие в первой «Поэтической олимпиаде» в Вестминстерском аббатстве в Лондоне, на которой «The Sunday Times» присуди ли ему «бронзовую медаль наглости».

^[17] Фрагмент стихотворения The Passionate Shepherd To His Love Кристофера Марло (1564–1593).

^[18] Пьер Комбеско (1940–2017) — французский писатель и журналист, лауреат Гонкуровской премии 1991 года за роман «Дочери Голгофы».

23 июля 1981

Привет,

Элен, пошли пожалуйста сборник Саше [Половцу]^[19] — они вероятнее всего издадут его, и если да, то быстрее чем «Руссика» — те набрали массу книг и сидят на них жопой — не движутся. Мой «Дневник неудачника» даже ещё не набран. Чем быстрее пришлёшь — тем лучше.

Целую Э.Л.

^[19] Александр Борисович Половец (р. 1935) — советский, а позднее американский издатель и публицист. Основатель издательства «Альманах» и главный редактор еженедельной газеты «Панорама» (Лос- Анджелес, 1980–2000).

[Январь, 1982]

Hi, Елена,

Услышал от Ляли^[20], что у тебя плохое настроение.

Посылаю тебе стихи^[21], может они тебя отвлекут от… плохого настроения.

С Новым Годом!

Твой Э.Л.

^[20] Ляля (Лариса) — старшая сестра Елены Щаповой.

^[21] Сти хотворение «Иуда на Бродвее», входит в сборник «Мой отрицательный герой: стихи 1976–1982 годов» (Глагол, 1995).

Марта 16, 1982

[Начало письма не сохранилось]

Вот, я ещё не закончил тут, но закончу как-нибудь.

Через пару недель выходит мой рассказ «Интернациональный писатель» в журнале анархистов^[22]. А ещё один выходит в апреле в журнале гомосексуалистов «Gai Pied»^[23]. Смешно, не правда ли. Анархо-гомосексуализм…

Целую тебя, моя маленькая, миллион раз. Почему-то мне от твоего письма вдруг стало спокойно-спокойно.

Твой Э.Л.

^[22] «Grandes largeurs», 1982, №4. Рассказ не издавался на русском языке.

^[23] Речь о рассказе «Двой ник», вышедшем в 1982 году в №39 «Gai Pied» и позднее включённом в авторский сборник «Американские каникулы».

September 1, 1982, Paris

Привет, Элен,

Настроение у меня паршивое, но так как оно не поправляется, то решил тебе написать письмо, потому что обещал, и как бы не обиделась, что не пишу.

Произошли следующие события: Нина^[24], отважная русская девушка ушла от мужа и живёт теперь в квартире подруги. Поступком своим она также посадила и меня в лужу, так как я думая, что она только говорит, но никогда от своего Ивана-француза не уйдёт; естественно стал договариваться о сдаче квартиры американке Вэнди, и уже приходил человек для неё смотреть моё жилище. А Нине я обещал в твоём присутствии свою жилплощадь на то время, пока буду в Америке. Так что сел в лужу.

Ляля сообщила что известная тебе Барбара вдруг позвонила и сказала что приедет за вещами. Комментарии излишни. Не знаю, что произошло после, во-всяком случае сестру твою разыскивала Сильва.

Был сегодня в «Ла куполь» с Иваном Набоковым^[25], ел устриц — прощальное свидание. Ещё съел стэйк тартар. Потом пошёл в Люксембургский сад, сидел на солнце. Думал о том, что живу я не своей жизнью. Вид у меня, я думаю, был угрюмый. Получил восторженное письмо от немецкой читательницы. Адрес приблизительно как у Педро^[26] в Нью-Йорке. Пишет что я бриллиант, драгоценный камень, и гений среди всего книжного вздора. Интересуется, что я за человек. Пишет что ей хочется увидеться со мной. Спрашивает можно ли. Стиль письма — капризно-интеллектуальный и очень энергичный. Наверное богатая баба. Наверное старая. Может нет. Адрес уж очень роскошный. Я посмотрел в путеводителе по городам Европы — там её площадь обозначена,— вроде как жить на Красной площади. Бумага с коронами и водяными знаками, конверт тоже соответствующий. Ответил. Скушно мне, грустно мне после твоего отъезда, были бы деньги прилетел бы в Рим, хотя бы тебя поцеловать.

Половец прислал в короткое в шесть строк письмо. Книга твоя немного задерживается с изданием, но он клянётся что до конца года всё равно выйдет. В октябре я буду в любом случае в Лос-Анджелесе, я их подгоню, не волнуйся. Все задержки — обычное дело, с русскими и нерусскими издателями всегда так. Половец пишет что «немного задерживается, по независящим от нас причинам». Надо терпеть.

Настроение у меня паршивое не из-за моих дел, они слава Богу хорошо, но как бы мировая скорбь у меня, хотя я и начал вдруг ещё одну новую книгу, но иногда тошно очень и грустно, потому что хочется жить радостно, весело, нарядно, а этого нет ничего. Как Бодлер вечерами часто сижу один, глупо так жить. Жизнь ведь так проходит. Живу не с теми людьми, с которыми хотел бы, и в результате вовсе живу без людей.

Еду в Штаты, осталось одиннадцать дней. Хочу к концу весны написать три (!) романа. Идея совсем не безумная, потому что все они уже начаты, приблизительно страниц по 15 каждого написаны, а главное я знаю уже что будет в них, посему наверное напишу все три. Времени ведь мало. Жить нужно быстро.

Еду в Штаты, но и там, кто меня ждёт? В сущности я никому на хуй не нужен со всеми моими книгами и достоинствами.

Очень люблю тебя, целую.

Твой Э. Л.

^[24] Нина — парижская подруга Э. Лимонова и Н. Медведевой, как персонаж появляется на страницах романа Лимонова «Укрощение тигра в Париже».

^[25] Иван Набоков (р. 1932) — французский издатель, в 1982 году был литературным директором издательства «Albin-Michel», где вышла книга Лимонова «Дневник неудачника», сын композитора Николая Набокова.

^[26] Имеется в виду Питер Спрэг (р. 1939) — американский мультимиллионер и бизнесмен, у которого в 1979–1980 годах Лимонов работал мажордомом в особняке на Саттон-сквер, 6. Этот период своей жизни Лимонов описал в романе «История его слуги».

New York, September 28, [1982]^[27]

Здравствуй девочка моя, счастье моё, блондинка моя! Му beautiful! Хотя у тебя и не день рождения, но шлю тебе этот здоровенный член, как доказательство моей вечной любви и страсти к тебе, никогда не угасающей. До обморока мечтаю увидеть тебя и опять выебатъ. И нежно люблю тебя, ты всех прекраснее в этом мире. Целую в пипку. Сегодня видел своего симпатичного черненького редактора в Рэндом Хауз. Он ещё скандальнее чем я — один его писатель Jack Abbat^[28] уже перерезал человеку глотку в прошлом году. Теперь у него я. Книга выходит весной, в мае, точную дату они сообщат в конце октября. Половина текста уже переведена. Увидев меня Erroll^[29] сказал, как будто знает меня всю жизнь — Hi, Eddie! В следующий четверг идём обедать. Денег у меня нет. Беден. Кормлюсь всякими случайностями. 20-го октября еду в Калифорнию где пробуду до 10 ноября. Половец клянётся что до конца года книга твоя выйдет. Я сделаю всё чтоб на него нажать, когда буду в Los Angeles. New Yоrk ужасно дорогой, такой же грязный и зловещий. Дорогие магазины тянутся теперь до самых 80-х улиц на West-Side, но рядом мусор и рвань, тротуары и мостовые черны от мазута. Везде висел плакат с фотографией Гитлера (в жесте Хайлъ!) с его генералами, а внизу следовало жирным шрифтом I got my job through New York Times… Теперь голову Гитлера сцарапали, или закрасили, и плакат исчезает. А жаль! Вчера подрался с Шемякиным. У него очень херовые финансовые дела, he is going down. Я узнал что одна из моих знакомых даже заняла ему денег на еду пару раз. Во Францию ему въезда нет — арестуют за неуплату налогов… Вообщем он пьёт в роскошной мастерской (ещё в мастерской). Гнусен он и всё вокруг гнусно и русско, и противно. Одна из девушек напилась так что по совету (моему конечно) попыталась трахнуться с шемякинским бульдогом… etc… грязно… Ещё я едва не подрался с Козловским, потому что шутки ради стал волочиться за его Таней, которая хоть и симпатичная девочка, мне как ты сама понимаешь совсем не нужна. Как он озверел! Они тут все wild! Дикари. Лева Збарский живёт с Лилей, которой лет 50 тоже (или под пятьдесят). Он как-то зацвёл, постарел, потускнел и похож на кусок старого зачерствевшего хлеба. Впрочем, он хотя бы джентльмен. К вопросу о джентльменстве, ты — нет, моя милая Элен. Твоё парижское блядство доставило мне немало грустных и неприятных часов, дней и минут. Ты не думаешь обо мне совсем. Это несправедливо и нехорошо, и больно. Впрочем, я сильнее всех твоих штучек — я люблю тебя всё равно, и хочу тебя всё равно. Я пишу новую книгу, уже сделал 68 стр. и на моём столе стоит твоя фотография и я всматриваюсь в твои губы и блядские глаза и люблю тебя всё больше и больше, мой ангел, мой ангел, ангел мой ёбаный.

Целую, обнимаю, миллион раз.

Твой Э. Л.

^[27] Письмо на развороте эротической поздравительной открытки.

^[28] Джек Генри Эббот (1944–2002) — американский преступник и писатель, автор романов «Во чреве зверя» и «Моё возвращение».

^[29] Эрролл Макдональд (р. 1954) — американский редактор, вицепрезидент издательства Alfred A. Knopf (входит в группу «Penguin Random House»).

4 октября 1982, Ithaca

Милая моя Элен.

Еленушка, пишу тебе из деревянного здоровенного дома в Итаке (Cornell University) где необычайно пахнет яблоками, старым деревом, красивой и здоровой осенью, и потому тобой. Вот уже вторую неделю я живу здесь у профессора^[30], главы Cornell Slaviс Literature Dept. Очень ещё тепло, можно загорать, листья совсем не облетели — очень много красных, жёлтых листьев, и птицы разговаривают на разных птичьих языках. Почему только, когда я попадаю в красивые места, тебя со мною нет?

Сейчас я был в кампусе, откуда пришёл за полчаса через богатый зелёный городок. Хотя Итака всего в 250 милях от New York(a) дома здесь не запираются. Вечером иду на обед к лауреату Нобелевской премии, химику^[31], который (я тебе рассказывал) посетил меня в Париже и присылал книги.

Читал я здесь стихи, за что получил некоторое кол-во амер. долларов и билет на самолёт. Впрочем ехал я сюда не за деньгами, но надоел грубый и мужиковатый Нью Йорк. Тебе бы N. Y. тоже сейчас не понравился.

Ты снишься мне всякую ночь, иногда не очень хорошо, потому я волнуюсь, и решил опять написать тебе, хотя совсем недавно отослал открытку с членом.

Вот кажется все мои новости. Я возвращаюсь в город Жёлтого дьявола 7-го октября утром. А 20-го октября лечу в Калифорнию. Очень хотелось бы получить от тебя письмо, прошло уже полтора месяца как мы расстались, и от тебя не было ни слова.

Здесь в дерев. доме, почти как у бабушки Настасьи в Томилино, такие же скрипучие старые полы, книги, запахи, и так сентиментально от этого ноет душа. Подымаюсь к себе на второй этаж, и вдруг кажется сейчас из одной из комнат выйдешь вдруг ты в том коротком нейлоновом батистовом белом платьице…

Я несказанно тебя люблю, береги себя, будь умненькой и благоразумненькой коломбиной, моя девочка Твой путешествующий Пьеро.

P.S. Кажется я написал несколько придурковатое письмо, но ты меня поймёшь. Здесь так хорошо, что невольно даже я размягчился. Напиши какие у тебя планы в декабре, что и как. Кроме тебя у меня никого нет, и ни единый человек меня не интересует. Ах, ты прелесть, мне так от тебя хорошо, целую.

Твой Э.Л.

P.P.S. С Бахом хотя я его и видел, и как будто помирился, я думаю прежние отношения для меня будут невозможны, слишком он обижен внутренне этой страницей в «Дневнике неудачника». И кроме того, мы потеряли (давно уже) общий язык, так что я его не буду больше видеть, ни к чему, всегда будет это «старая он стал жопа» между нами. Хотя, если бы кто-то написал то же самое обо мне, если бы я был инертен и нежив, как он, я бы признал правду, и заткнулся.

Бог с ними со всеми. Медленно в Итаке, но пишу новую книгу. Хочется приключений, а люди, которых я знал пару лет назад, все без исключения скушны. Ску-ш-ш-н-о!!!

Перед отъездом в USA меня в Париже посетила немецкая читательница Renabe, та была забавна хотя бы.

Целую, целую Ангел мой.

Опять твой Э.Л.

^[30] Александр Константинович Жолковский (р. 1937) — советский и американский лингвист и писатель, профессор Университета Южной Калифорнии. Жолковский познакомился с Лимоновым ещё до эмиграции, в 1972 год у. Посвятил его творчеству несколько работ.

^[31] Роалд Хоффман (р. 1937) — американский химик, лауреат Нобелевской премии по химии, профессор Корнеллского университета.

Комментарии

Публикуемые в этом томе ранние прозаические тексты Эдуарда Лимонова в целом совершенно органично укладываются в его магистральные эстетику и авторскую интонацию. Чуть больше юношеского отчаяния, чуть меньше стоицизма. Порой — меньшая отточенность мысли, порой — нарочитая заумь. Но, как и в подавляющем большинстве текстов Лимонова, в центре этих сочинений высится протагонист, мало чем отличимый от автора. Лимоновское гипертрофированное «я» выпирает из каждого абзаца, из каждой ситуации. К этому читатель Эдуарда Вениаминовича приучен, в художественном раскрытии этого «я» значительная часть обаяния текстов автора. Вместе с тем парадоксальным образом декларативно «эгоцентрический» текст Лимонова оказывается невероятно насыщен именами, деталями, точными приметами времени окружающей протагониста реальности. Некоторые страницы настолько пестрят именами людей, появляющихся, пусть на мгновение, в поле зрения автора, что становятся порой похожи на поимённый адресный справочник. В этом внимании к самым незначительным персонажам своей литературной (а она, как мы помним, до степени смешения тождественна реально-исторической) вселенной — уникальность книг Эдуарда Лимонова. Позднее он разовьёт данное интуитивно нащупанное в ранних текстах свойство в целую авторскую философию: никто, даже самый случайный, самый «маленький» человек, не заслуживает забвения. Долг автора-творца, оправдание его дара — в том, чтобы рассказать миру и Истории о «малых сих», о «безъязыких». То, что на столь густонаселённом, подробном фоне выпуклей и ярче видна блистательная фигура автора,— обстоятельство важное, безусловно приятное, но не первостепенное.

В этой точной настройке лимоновской авторской оптики на своего рода режим «макро» заключается подлинно гуманистическое, подлинно сродственное традиции лучших образцов русской классической литературы начало всего его писательского наследия.

Даниил Духовской

¹ «Был у Неизвестного 4 часа работы, беседа». Эрнст Иосифович Неизвестный (1925–2016) — советский и американский скульптор-монументалист, художник-график, фронтовик, объект нападок Никиты Хрущева в 1962 году и автор надгробного памятника Хрущеву в 1972-м. По-отечески относился к молодому поэту Э. Лимонову. Был регулярным покупателем его самиздатовских стихотворных сборников, ссужал деньгами. Эрнст Неизвестный — частый гость страниц литературы Э. Лимонова, ему посвящён очерк «Эрнст» в четвертой «Книге мёртвых».

² «Звонки от Штерна, где собрались Гробман, жена Окуджавы, Бачурин, Кабаков». В окружении Лимонова той поры было два человека с фамилией Штерн. Художник и режиссер Алексей Георгиевич Штерн (р. 1942), как и Лимонов,— харьковчанин, перебравшийся в столицу. А также Юрий Викторович Штерн (1937–2006) — врач-психиатр, психотерапевт, поэт, прозаик и фотохудожник, запечатлевший в своих снимках жизнь художественной богемы. Предположу, что существование этих двух однофамильцев обыгрывается в стихотворении Лимонова «Застольная»: «Где раньше рос угрюмый штерн / там ныне штерн весёлый».

³ «Русская вышитая рубашка…» В русской или украинской вышитой рубашке молодой Эдуард Лимонов запечатлён в серии известных фотопортретов работы Анатолия Брусиловского.

⁴ «Оказывается — он Эдик — фотограф Сидура скульптора». Эдуард Николаевич Гладков (р. 1939) — фотограф, фотохудожник, мемуарист. Автор фотоальбомов, в том числе посвященных его другу, скульптору Вадиму Сидуру («И создал гроб-art», 1998, «В памяти и на фотоплёнке», 2024).

⁵ «За углом «Бутербродная», пива там нет. Люди разливают водку. Иду дальше. В кинотеатре «Форум» гадкий фильм». См. воспоминания продюсера Сергея Мирова: «В середине 70-х на Садовом кольце в районе Колхозной, ныне Сухаревской, площади стоял маленький павильон с аппетитным по тому времени названием «Бутербродная». Но дизайнер (я вас уверяю, он был!), видимо, затаил за что-то большой зуб на учредителей и раскрасил буквы в шахматном порядке разными цветами. Если читать только красные, то выстраивался роскошный современный образ — У..Е… Я!»

«Форум», один из трёх старейших кинотеатров Москвы, находился совсем рядом, по адресу Садовая-Сухаревская улица, 14. В 2002 году сгорел. В настоящее время реставрируется.

⁶ «…звонит Генрих и приходит с красивой рыжей огромной 19-летней особой. Люда Романова. Очень эффектна. Рыжая грива рассыпанное мышление». Скорее всего, упомянута Людмила Сергеевна Романова (р. 1949), художница, педагог, дизайнер. В 1971–1976 годах училась в Строгановке — Московском высшем художественно-промышленном училище. Живет и работает в Ярославле.

⁷ «Я опрокидываю целый стол хрусталя все вдребезги». Этот эпизод неоднократно описан в мемуарных текстах Э. Лимонова, а также в воспоминаниях Елены Щаповой «Эдуард Лимонов. Письма любви», изданных в 2024 году.

⁸ «…к Слуцкому желает вести (Легендарный — потому что с ним и Эрнст меня уже хотел познакомить — не познакомил и ещё другие)». Борис Абрамович Слуцкий (1919–1986) — советский поэт, участник Великой Отечественной войны (начал войну рядовым, а закончил гвардии майором), некоторое время жил в Харькове. Поэзия Слуцкого, пришедшая к читателю в оттепельные годы, произвела на современников сильное впечатление, в частности, И. Бродский говорил, что именно стихи Слуцкого повлияли на его решение стать поэтом. Автор знаменитой дихотомии 1960-х годов «Физики и лирики». Умер в г. Туле, где жил последние годы жизни.

⁹ «Едем к Фариде. Там Генрих. Потом к Ольге Владимировне». Имеется в виду Мария Александровна (Фарида Шарафовна) Мамлеева, жена писателя Юрия Витальевича Мамлеева, в первом браке жена переводчика и философа Сергея Хоружего. Фарида-Мария была среди заказчиков Лимонова-портного, он шил ей джинсы. В сентябре 1974 года чета Мамлеевых покинула СССР в одном самолёте с Э. Лимоновым и Е. Щаповой. Имя Марии-Фариды Мамлеевой неоднократно встречается в мемуарной прозе Лимонова. Умерла в мае 2025 года.

¹⁰ «Разговоры о Кваше — «Пашка»». Авторская неточность. Имя артиста Кваши — Игорь.

¹¹ «Меня Бачурин и её взял к Мише Казанскому, он рисует новые работы, по цвету и упрощению — Моранди». Михаил Сергеевич Казанский (1932–2003) — художник-нонконформист.

Джорджо Моранди (1890–1964) — итальянский художник-футурист, представитель так называемой школы «метафизической живописи». Большой резонанс в кругах московской богемы вызвала первая выставка работ Моранди, прошедшая в мае — июле 1973 года в ГМИИ им. Пушкина.

¹² «В машине от Иры Сумароковой до Генриха…». Вероятно, имеется в виду Ирина Сумарокова, подруга Елены Щаповой, историк искусств, переводчица, писатель и драматург, автор ряда сценариев научно-популярных фильмов для студии «Центрнаучфильм». Ее очерки, посвященные творчеству русских художников, публиковались в журналах «Творчество», «Детская литература», «Истина и жизнь» и др. Переводы с английского и болгарского языков публиковались в журналах «Иностранная литература», «Знамя» и др., а также в составе сборников, выходивших в издательствах «Художественная литература, «Радуга», «Советский писатель».

¹³ «Там сидел Цыферов». Геннадий Михайлович Цыферов (1930–1972) — писатель-сказочник, сценарист и драматург. Сотрудник журнала «Мурзилка» и «Литературной газеты». Писал сценарии мультипликационных фильмов для студии «Союзмультфильм», среди которых культовый «Паровозик из Ромашково». Цыферов неоднократно упоминается в мемуарной прозе и стихотворениях Э. Лимонова.

¹⁴ «А мы лежали с Цыферовым на диване и тихо беседовали, он хвалил моё «Путешествие»». Имеется в виду до сего дня не опубликованный текст Э. Лимонова, озаглавленный им «Путешествие /поэма-монтаж/». В рукописном дневнике 1971 года на страницах 1079–1080 присутствует запись, объясняющая «Путешествие»: «Кроме того, что я сейчас пишу стихи, я ещё делаю попытки (совсем другого результата ожидая чем от стихов) в разных «чистых» жанрах. Это «написанное» методом монтажа «Путешествие». Не важно, что это разговорники, событий нет, а на уровне воспоминания? Да непрояснённых воспоминаний. Да разве важно. Пусть непрояснённых — и даже лучше». Авторский машинописный экземпляр «Путешествия» был найден недавно в архиве Ильи Левина в Амхерст-колледже. Поэма действительно представляет собой объёмистый текст, состоящий из фраз, имитирующих лексику туристического разговорника. «Путешествие» будет опубликовано в одном из следующих томов настоящей серии.

¹⁵ «…на ней клетчатый костюм и мимо идёт Чурилов». Борис Иванович Чурилов (1938–2008) — рабочий, художник и близкий друг харьковской юности Эдуарда Лимонова. По сути, заменил юному Эду Савенко старшего брата. Он оказал значительное влияние на формирование личности писателя, помогая ему выйти за рамки «салтовского хулигана». Проявил себя как художник, работавший в технике тиснения на бересте. Персонаж нескольких стихотворений и книг «харьковской трилогии» Лимонова, ему же посвящен очерк «Русский рабочий» в «Книге мёртвых — 2».

¹⁶ «…почему Головашов — школьный друг?» Виктор Головашов — харьковский одноклассник и товарищ Э. Лимонова. Герой книг писателя: «Подросток Савенко», «Книга мёртвых», «Книга мёртвых — 3», «Старик путешествует». По сведениям Лимонова, «окончил танковое училище и дослужился до майора, был уволен, сильно пил, работал рабочим на Тракторном заводе. Покончил с собой из-за жены».

¹⁷ «…звонила Марина Добровольская, и сразу за нею — Слуцкий». Вероятно, Марина Михайловна Добровольская (р. 1939) — актриса театров «Современник» и МХАТ, киноактриса, руководитель театрального коллектива «Товарищество артистов МХАТ», в 1950–1960 годах жена актёра Геннадия Яловича, близкого друга и однокурсника В. Высоцкого.

¹⁸ «Лёжа в постели написал поэму и назвал её «Автопортрет с Еленой»». Поэма Э. Лимонова, включённая автором в машинописный сборник «Поэмы. 2-й том» наряду с идиллией «Золотой век» и текстом «Русское».

¹⁹ «…купили в «Армении» купаты». «Армения» — популярный московский магазин на углу улицы Горького и Тверского бульвара. Был открыт ещё в 1952 году и подчинялся непосредственно Министерству торговли Армянской ССР. Специализировался на продаже армянских товаров — сыров, колбас, сухофруктов, орехов, варенья и, конечно же, коньяка. Существует по сей день.

²⁰ «Я не буду делать детских стихов и переводы никакие не стану делать». Примечательно, что первой публикацией Лимонова стали как раз стихи для детей, увидевшие свет 16 января 1971 года в газете «За доблестный труд», ведомственном печатном органе «Мосгоравтотранса». Стихотворными переводами зарабатывали многие поэты из окружения Лимонова, сам он, как известно, переводил стихи австрийского поэта Георга Тракля (не сохранились), в 1990-е годы собирался перевести на русский язык книгу американского писателя Трумена Капоте (с которым был знаком) «Музыка для хамелеонов». Перевод осуществлён не был.

²¹ «Окуджава — глупый — сравнивает меня с Заболоцким». Булат Шалвович Окуджава (1924–1997) — поэт, автор и исполнитель собственных песен, прозаик, драматург, участник Великой Отечественной войны. Ключевая фигура авторской песни и шестидесятничества как явления. Окуджава был среди клиентов Лимонова-портного. Впоследствии обоюдное отношение двух поэтов было скорее недоброжелательным. Тем не менее в сентябре 1995 года Эдуард Лимонов вместе с композитором и перформансистом Сергеем Курёхиным в ходе представления «Поп-механика №418» исполнили дуэтом со сцены песню Б. Окуджавы «Нам нужна одна победа».

²² «Сижу с ленинградским прозаиком Володей Марамзиным — оценки меня ленинградским поэтом Анри Волохонским». Владимир Рафаилович Марамзин (1934–2021) — ленинградский писатель, представитель литературной группы «Горожане». В 1974 году арестован органами госбезопасности. Был осужден на пять лет лишения свободы, но вместо отбывания срока ему была дана возможность выехать на Запад. Издавал в Париже литературный журнал «Эхо». В номере 1 за 1978 год была опубликована подборка стихотворений Э. Лимонова. В номере 3 за тот же год — отрывки из книги «Дневник неудачника» с послесловием В. Марамзина.

Анри Гиршевич Волохонский (1936–2017) — поэт, прозаик, драматург и философ. Жил в Ленинграде. В 1973 году эмигрировал в Израиль, позднее — в Германию. Соавтор поэта и барда Алексея Хвостенко. Автор стихотворения «Рай», ставшего знаменитой песней, известной по первой строчке «Под (в оригинале — «над») небом голубым». Лимонов, что для него редкость, пронзительно нежно относился к Анри Волохонскому. Когда Волохонский умер, в интернет-дневнике Лимонова появилась запись: «Может сегодня родился на планете ребёнок — будущий гений, но мы этого не знаем. А вот талантливых людей убыло». Позже он посвятил Волохонскому очерк «Анри в берете» в «Книге мёртвых — 4». Песню «Над небом голубым» Лимонов считал гениальной.

²³ «…слушаю пластинку Шаляпина и песню «Её в грязи он подобрал!.. Пила вино и хохотала!»». Песня «Она хохотала» (слова Аполлона Майкова, музыка Григория Лишина) в исполнении Федора Ивановича Шаляпина была одной из любимых песен Эдуарда Лимонова. Писатель неоднократно цитировал её в самых разных своих текстах.

²⁴ «…звонила сейчас Дина Мухина». Дина Владимировна Мухина (1928–2011) — художница, жена скульптора Эрнста Неизвестного. По свидетельству литератора Льва Алабина, «узнаваемый персонаж, и очень важный в то время. В её доме поэты читали стихи». Неоднократно упоминается в стихах и прозаических текстах Э. Лимонова.

²⁵ «Пусть у меня никогда не будет комнаты или квартиры». Пример одного из «бытовых пророчеств» Лимонова. Собственной квартиры или комнаты у писателя никогда так и не появилось. Во всех странах и городах, где ему довелось жить, он обитал либо у друзей, либо в арендованном жильё.

²⁶ «Сапгир назвал мою поэму «Три длинные песни» великим произведением». «Три длинные песни» — ранняя поэма Эдуарда Лимонова, написанная в Москве в 1969 году.

²⁷ «Ольга Владимировна называет меня Моцартом». Австрийский композитор Вольфганг Амадей Моцарт был очень важным героем личной иерархии Лимонова. Он относил Моцарта к типу «шампанских гениев», которому безусловно отдавал предпочтение. Нередко сравнивал себя с Моцартом. В 1980 году в Париже одним из первых дел Лимонова стало паломничество к дому, где жил Моцарт. В книги «Священные монстры» Моцарту посвящена глава с красноречивым названием «Божественный».

²⁸ «Ведь я же и Есенин отчасти». Ср. со строчками из стихотворения Евгения Евтушенко: «Поэты русские, друг друга мы браним / Парнас российский дрязгами заселён, / но все мы чем-то связаны родным / любой из нас хоть чуточку Есенин» (1965).

²⁹ «…ко мне едет Володя Сергиенко». Владимир Семёнович Сергиенко (р. 1941) — ученый-кристаллохимик, поэт. Участник художественного объединения СМОГ («постсмогист»). Приятель Лимонова в 1960–1970-е годы в Москве. Герой многих произведений Э. Лимонова, в частности романа «Москва майская». В. Сергиенко посвятил Э. Лимонову стихотворение «Шарманка».

³⁰ «…ювелир из Симферополя — Юра Фёдоров». Юрий Фёдоров — известный крымский ювелир, среди клиентов которого были Булат Окуджава, Фазиль Искандер, Юнна Мориц и многие другие представители богемы и искусства. Носил прозвище Гравэр.

³¹ «Конфета «Осиння». 3 штуки. Вчера прислали родители вместе с костюмом». Карамельные конфеты, выпускавшиеся харьковской кондитерской фабрикой «Жовтень».

³² ««Незабаром таки й осинь!» — думаю я. «Швидко минаэ лито». Мои развлечения невыносимы — думаю я, улыбаюсь, читаю по-украински «Ревизора» и невыносимый вездесущий Олекса Коваленко все сделал он. И перклав и уклав и «Горбоконик»». Здесь Лимонов цитирует стихотворение Тараса Григорьевича Шевченко. Алексей (Олекса) Кузьмич Коваленко — украинский поэт, филолог, издатель. Составитель фундаментальной поэтической антологии «Украiнська муза». Среди прочего перевел на украинский комедию Гоголя «Ревизор», сказку Петра Ершова «Конёк-горбунок».

³³ «Написал поэму «Золотой век», идиллию, всю нежную, распрекрасную, был как Моцарт!» См. примечание 27.

³⁴ «Шифферс сказал, что в моих стихах много от зен-буддизма. Шифферс сказал… Шифферс написал…» Евгений Львович Шифферс (1934–1997) — режиссер-новатор театра и кино, актер, мистик и религиозный философ, монархист. Во время армейской службы участвовал в подавлении восстания в Венгрии в 1956 году. Как театральный режиссер сотрудничал с Юрием Любимовым и Олегом Ефремовым. Снимался вместе с Владимиром Высоцким в фильме «Интервенция». В 1967 году поставил фильм «Первороссияне»: формально приуроченная к 50-летию советской власти кинолента декларировала и демонстрировала принципиально новый киноязык, подверглась беспощадной критике и на долгие годы легла на полку. В наши дни имя Шифферса носит Институт опережающих исследований, возглавляемый методологом Юрием Громыко. Автор настоящего комментария встречался с Евгением Шифферсом в начале 1990-х годов, и тот весьма уважительно отзывался об Эдуарде Лимонове.

³⁵ «Утром забежал Максимов, принёс два помидора и прочёл мне стихи обо мне. Это уж третьи стихи обо мне». Скорее всего, Владимир Емельянович Максимов (1930–1995), писатель, поэт, драматург, главный редактор издававшегося в Париже журнала «Континент». В юности беспризорничал, с начала 1960-х годов стал известен как писатель. Имел вполне успешную карьеру советского литератора. В 1970-е годы смещается к диссидентству и после ареста принуждён к эмиграции в 1974 году. Журнал «Континент» публиковал стихи Лимонова в номере 15 за 1978 год (с предисловием И. Бродского) и в номере 25 за 1980 год (с предисловием Н. Горбаневской). В 1992–1993 годах в Москве в Театре им. Гоголя шла пьеса Максимова «Там, вдали… за бугром», главный герой которой носил имя Варфоломея Ананасова. Максимову посвящены несколько страниц первой «Книги мёртвых» Лимонова.

³⁶ «Вчера он напился у коллекционера Костаки». Георгий Дионисович Костаки (1913–1990) — крупнейший и долгое время единственный коллекционер и популяризатор русского авангарда, особенно художников-нонконформистов послевоенной генерации, так называемого третьего авангарда. Хлебосольный дом Костаки был одним из главных салонов московской интеллигенции. Этнический грек, Костаки имел греческое же подданство. В 1977 году уехал с семьёй из СССР в Грецию. Уезжая, большую часть своей обширнейшей коллекции передал в дар советским музеям изобразительного искусства.

³⁷ «Вечером у Володи Троскина читал стихи и пил. Некая Наташа Ч. привезла мне корзину пирожных /с малиной/ и сказала что ей ничего для меня не жаль и что… Ночевал у Любы Решетниковой. Под картинами Бродского, а ещё Врубеля, Серова, Юона, Коровина, Репина и пр. и пр.». Решетникова Любовь Федоровна (р. 1943) — художница, внучка известнейшего советского живописца Исаака Бродского, под чьими картинами ночевал у нее в гостях Лимонов.

³⁸ «Сижу курю «Житан»». Gitanes («Цыганка») — французские крепкие сигареты из так называемого чёрного табака. В СССР были достаточно редкими и дефицитными, привозились командированными из заграничных поездок или приобретались в магазинах для иностранцев «Березка».

³⁹ «В окно прилетает полонез Огинского». Полонез Огинского, или «Прощание с Родиной», полонез в тональности ля минор, написанный в конце XVIII века польским композитором и революционером Михаилом Огинским. Одна из наиболее узнаваемых мелодий в России на протяжении последних 200 лет.

⁴⁰ «Бодлер — это было новое». Поэт-символист Шарль Бодлер (1821–1867) был одним из любимых поэтов Эдуарда Лимонова. Ему посвящен очерк «Бодлер: новый эстетизм» в книге Лимонова «Священные монстры».

⁴¹ «Сейчас прочёл отпечатанное, то что я написал с 23 июня по 13 июля — три вещи — и получил радость, очень радовался». Благодаря этой записи удается установить точную датировку создания трех вдохновленных романом с Еленой Щаповой поэм Э. Лимонова: «Автопортрет с Еленой» — 23–26 июня, «Золотой век» — 7 июля и «Русское» — 13 июля 1972 года.

⁴² «…мой старый харьковский приятель Гена /тот который Фока/». См. стихотворение Э. Лимонова:

⁴³ «Томилино, ул. Островского дом 5». Дачный поселок Томилино расположен в ближнем Подмосковье, неподалёку от г. Люберцы. На улице Островского, 5, находилась дача Виктора Щапова, мужа Елены Щаповой. Там же разворачивались события романа Елены и Эдуарда Лимонова.

⁴⁴ «Днём с Геннадием в Узбекистане». Ресторан «Узбекистан» в Москве на Неглинной улице. Открыт в 1951 году — один из самых престижных ресторанов советской эпохи, где ежедневно ужинали высокопоставленные дипломаты, артисты, представители криминальной среды.

⁴⁵ «…пошёл в Елисеевский под самое закрытие». «Елисеевский» — самый известный в Москве продовольственный магазин, располагавшийся в 1970-е годы по адресу ул. Горького, 14. Основан в 1901 году купцом Григорием Елисеевым. Отличается богатым убранством торговых залов.

⁴⁶ «…пили Напареули, говорили о поэзии». «Напареули» — грузинское марочное сухое вино, названное по имени села, где его производят. Красное вино делают из винограда сорта «саперави», белое — из «ркацители».

⁴⁷ «Сейчас я иду записываться на магнитофон. Стихи поедут в Париж». До настоящего времени эта запись неизвестна.

⁴⁸ «Жано мои стихи сравнил с Десносом». Робер Деснос (1900–1945) — французский поэт-абсурдист, приверженец течения сюрреалистов. В годы Второй мировой войны — участник Сопротивления. Арестован гестапо в 1944 году. Умер вскоре после освобождения советскими войсками из концентрационного лагеря Терезиенштадт.

⁴⁹ «…куски из Фрейдовской «Психической импотенции»». Вероятно, имеется в виду книга Зигмунда Фрейда «О самом обычном уничижении любовной жизни», издававшаяся в нескольких переводах в России в 1920-х годах.

⁵⁰ «…3 бутылки Гурджаани» ⟨…⟩ «6 бутылок Арени». Грузинское белое марочное сухое вино, купаж винограда нескольких сортов. «Арени» — сорт армянского красного сухого вина, производимого из горного винограда сорта «арени нуар».

⁵¹ «Звонил Холин, Гробман, Яковлев — мы хотим придти». То есть поэт Игорь Холин и художники Михаил Гробман и Владимир Яковлев.

⁵² «Стацинский — очень жалок. Пацюков — хвалы мне». Виталий Казимирович Стацинский (1928–2010) — художник-график, один из основателей и главный художник детского журнала «Весёлые картинки», приятель Виктора Щапова. В «Веселых картинках» с подачи Стацинского публиковались стихи Елены Щаповой. С 1978 года жил в Париже, где его мастерская стала одним из известнейших «сквотов» русских художников и литераторов. Памяти Стацинского посвящен очерк Э. Лимонова «Виталий Казимирович с Вадимом», опубликованный в третьей части «Книги мёртвых».

Виталий Владимирович Пацюков (1939–2021) — искусствовед, куратор художественных выставок, ведущий радио- и телепередач об искусстве. Член-корреспондент Российской академии художеств. Один из немногих доэмигрантских знакомых Э. Лимонова, связь с которыми писатель поддерживал и после возвращения в Россию.

⁵³ «…ул. Полевая, дом 20 — Марк Ляндо». Марк Александрович Ляндо (1931–2020) — поэт, культуролог, мемуарист. Был близок к группе СМОГ. Муж композитора Софьи Губайдуллиной. По профессии — геолог.

⁵⁴ «Лето 1969 г. проходило в тихо-грустном одиночестве в вызженом пространстве за кинотеатром «Янтарь»». Кинотеатр «Янтарь» располагался в Москве по адресу Открытое шоссе, 4, стр. 1. Снесён в 2020-е годы, на его месте построен многофункциональный общественный центр с тем же названием. Эдуард Лимонов снимал комнату в квартире на Открытом шоссе вскоре после приезда в Москву.

⁵⁵ «Звонок телефон. Зуйков». Владимир Николаевич Зуйков (1935–2021) — художник-постановщик и художник-мультипликатор, график, иллюстратор. Заслуженный художник РСФСР. Лауреат Премии Президента Российской Федерации (2021, посмертно). В романе «Москва майская» Лимонов пишет о нем: «На Цветном бульваре художник Зуйков собирает осенью грибы. Шампиньоны и белый гриб. Бродит с палкой, раздвигая высокие дикие травы».

⁵⁶ «…посадил меня Дима у кинотеатра «Мир»». Кинотеатр «Мир» располагается в Москве по адресу Цветной бульвар, 11. Полностью реконструирован в 2017 году.

⁵⁷ «С дня рождения Гали Миловской убежал». Галина Миловская (р. 1946) — одна из самых известных советских манекенщиц, звезда фотосессии для журнала Vogue в 1969 году, подруга художника Анатолия Брусиловского. В эмиграции с 1974 года.

⁵⁸ «Некто Феликс Соловьев съязвил что придётся покупать бутылку». Феликс Иосифович Соловьев (1934–1996) — фотожурналист, фотохудожник, яркий представитель московской богемы. Спустя много лет пути Лимонова и Соловьева вновь пересекутся при самых драматических обстоятельствах. Цитата из «Книги мёртвых»: «…автомобиль остановился, из него вылез фотограф Феликс Соловьёв, друг когда-то моей жены Елены Щаповой. Я его не узнал, разумеется, спустя 20 с лишним лет. ⟨…⟩ «Посмотри на меня, ты ничего не видишь?» — сказал он мне и стал к фонарю лицом. Я ничего не увидел особенного. Очки в чёрной оправе, зачёсанный назад такой себе кок или банан. «Мы с тобой очень похожи!» — вот что сказал он. ⟨…⟩ Я вгляделся. По общему силуэту сходство было. Он был прав. Чуть старше меня, он хорошо выглядел, худой, подтянутый, пиджак, стрижка, и волосы назад, как у меня, одного роста. Такие же очки в чёрной оправе. Но были различия в деталях, некоторое различие носа, губ. Я признал, что мы похожи. Он распрощался, оставив телефон. Позвонить ему мне не пришлось (он сказал, что у него есть фотографии тех лет, и я захотел получить какие-то). Вскоре мне позвонила некто Марианна, женщина средних лет, и сообщила, что Феликса Соловьёва убили. Ночью, на улице, у его дома, тремя пулями. Врагов у него не было. «Может быть, его приняли за меня? Ведь он был похож на меня, ведь мы были похожи!» — высказал я предположение. ⟨…⟩ Убийство Соловьёва осталось нераскрытым. Смерть, как видим, гуляла тогда где-то рядом. Я верю, что смерть может промахиваться и попадать в другого. Я решил, что она целила в меня, попала в Соловьёва, обозналась. Поразила двойника».

⁵⁹ «Читал Мандельштама». Осип Эмильевич Мандельштам (1891–1938) принадлежал к числу любимых поэтов Эдуарда Лимонова. Чаще всего Лимонов вспоминал его стихотворение «Петербургские строфы» («Над желтизной правительственных зданий…»), посвященное другому важнейшему для Лимонова поэту — Николаю Гумилеву.

⁶⁰ «Нашёл случайно могилу Владимира Соловьёва». Владимир Сергеевич Соловьёв (1853–1900) — русский религиозный философ, теософ, поэт, литературный критик.

⁶¹ «На голове Дениса Давыдова сидел воробей, а герой-партизан, гусар и поэт даже был доволен. Все были довольны. И граф Салиас под своей треснувшей плитой. И все профессоры Московского университета, и ничто не нарушало священную тишину…» В некрополе Новодевичьего монастыря действительно покоится прах поэта и воина Дениса Васильевича Давыдова и писателя графа Евгения Андреевича Салиас-де-Турнемира. Среди профессоров Московского университета, упокоенных на Новодевичьем, автору настоящего комментария известна могила его прапрадеда профессора Михаила Васильевича Духовского.

⁶² «Вечером читал у Колодзий». Татьяна Колодзей (р. 1947) — российский искусствовед, коллекционер, основательница фонда Kolodzei Art Foundation.

⁶³ «…встретились у дома Дружбы с зарубежными Странами с поэтом Славой Леном. А потом туда же подошёл Губанов (!) и его телохранитель — Парфён такой (Парфёнов)». «Дом дружбы с народами зарубежных стран» — эклектичный особняк в Москве на улице Воздвиженка, 16, построенный в конце XIX века для миллионера купца Арсения Морозова. В настоящее время — Дом приемов Правительства России.

«Парфен» — Леонид Парфенов (не путать с тележурналистом), друг детства и всегдашний спутник поэта Леонида Губанова.

⁶⁴ «Затем ресторан «Якорь»». «Якорь» располагался в Москве на улице Горького, 49. Интерьеры трех залов ресторана были оформлены в «подводном» и «морском» стиле, а меню включало разнообразие рыбных блюд.

⁶⁵ «…звонил Бах говорил о Лит. газете, о Веселовском, чтоб я пришёл, может выберут чего. А что они выберут? Ещё о «Юности» и Славкине и пр.». Виктор Васильевич Веселовский (1938–1992) — писатель-сатирик, журналист, один из создателей и многолетний руководитель «Клуба 12 стульев» в «Литературной газете». Погиб в автокатастрофе.

«Юность» — ежемесячный общественно-политический и литературный журнал, в 1971 году возглавлялся писателем Борисом Полевым.

Виктор Иосифович Славкин (1935–2014) — драматург, писатель, заведующий отделом сатиры и юмора в журнале «Юность».

⁶⁶ «Чтоб я выбрал несколько /4–5/ стихотворений. А он их покажет Ряшенцеву». Юрий Евгеньевич Ряшенцев (р. 1931) — поэт, прозаик, сценарист, переводчик. В журнале «Юность» заведовал отделом поэзии.

⁶⁷ «Поэт Иосиф Бродский читает у Льна. Едем туда. Поэт Иосиф Бродский мелькнувший как старый и рыжий актёр». Эта запись позволяет датировать первую, по всей видимости, встречу Эдуарда Лимонова и Иосифа Бродского 23 или 24 сентября 1971 года. Бродский оказался важнейшей фигурой в поэтическом Космосе Лимонова. Отрицая его поэтику, оспаривая его судьбу, Эдуард до конца своих дней вел внутренний диалог с ленинградским поэтом, самочинно назначив себя его главным соперником. История их взаимоотношений достаточно неплохо, хотя и односторонне (преимущественно глазами Лимонова) задокументирована. В конце жизни Лимонов нередко повторял, что стал «лучше понимать Бродского»,— имея в виду его бытовые мизантропические привычки.

⁶⁸ «Потом слушали стихи Охапкина в записи на магнитофон». Олег Александрович Охапкин (1944–2008) — поэт, представитель «ленинградской школы». В позднем творчестве О. Охапкина преобладали христианские мотивы. Примечательно, что, когда в 1994 году Эдуард Лимонов основывал свою небезызвестную партию, одними из первых её членов стали молодые люди с фамилиями Охапкин и Провоторов — практически полные однофамильцы персонажей его юности поэта Олега Охапкина и Виктора Проуторова. Лимонов этот факт отмечал и говорил, что у судьбы очень ограниченный набор не только сюжетов и физиономий, но и фамилий.

⁶⁹ «Были Величанский и Лиза». Александр Леонидович Величанский — поэт, переводчик, участник художественной группы СМОГ. Персонаж нескольких произведений Э. Лимонова.

⁷⁰ «…мы с Витькой Немченко предвкушая будущее пили бабкину брагу и пели под гармошку «Вино любви недаром, нам судьбой дано». Виктор Немченко — приятель харьковской юности Э. Лимонова, неоднократно упоминается в стихах Лимонова и в повести «Подросток Савенко».

«Вино любви» — танго, автором музыки и текста которого является Марк Марьяновский. Обрело популярность в исполнении певца Петра Лещенко.

⁷¹ «Книжку бы «Русские типы» о Бокареве, Сане-Мяснике, Голливуде, Цыгане, Карпове, Чурилове, Мотриче, Мелехове и пр.». По существу, такую книжку всю жизнь писал сам Эдуард Лимонов. Весь корпус его произведений населен встреченными автором на жизненном пути реальными людьми. Лимонову же принадлежит термин «портативное бессмертие», которое писатель средствами литературы способен даровать каждому из отмеченных его взглядом смертных. В текстах Лимонова неоднократно встречаются размышления об ответственности художника перед «маленькими людьми», о том, что писатель, в силу дарованной ему способности к письму, является представителем всех «безъязыких» в Вечности.

⁷² «Нужно идти на день рождения к Л. Максаковой, где будет весь вчерашний день литературы — Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина». Людмила Васильевна Максакова (р. 1940) — советская и российская актриса театра и кино, народная артистка РСФСР. Во время действия книги — замужем за Львом-Феликсом Збарским. Квартира Максаковой была излюбленным местом встреч творческой интеллигенции.

Именование культовых поэтов-шестидесятников Евгения Евтушенко, Андрея Вознесенского и Беллы Ахмадулиной «вчерашним днём литературы» — типичное обвинение в стиле группы СМОГ, к которой принадлежал и Лимонов. «Смогисты» могли заклеить своим самодельным плакатом афишу выступления Вознесенского или продефилировать по Москве с объявлением о предстоящих «похоронах» Евтушенко, Ахмадулиной и почему-то прозаика Юрия Казакова.

⁷³ «Водка с карикатуристами в «Ласточке». В 6 свидание с женой у кинотеатра «Уран»». «Ласточка» — популярное московское кафе, расположено на территории ВДНХ, в живописном месте на пересечении Сиреневой и Липовой аллей.

Кинотеатр «Уран», один из старейших в Москве, построен в 1914 году, находился по адресу улица Сретенка, 19. В 1997 году снесён.

⁷⁴ «Нас познакомил Андрюша Богословский». Андрей Никитович Богословский (1953–2007) — поэт, прозаик, композитор, создатель оперы-феерии «Алые паруса». Яркий представитель московской богемы. Сын композитора Никиты Богословского.

⁷⁵ «…Кузьминский и его жена. Пьём, разговоры в основном о Бродском». Константин Константинович Кузьминский, или ККК (1940–2015) — поэт, культуртрегер, системообразующий персонаж неофициального искусства 60–80-х годов XX века. Начав еще в Ленинграде составлять антологии неподцензурной поэзии, Кузьминский довёл эту деятельность до высшей точки уже после эмиграции в США, где он составил и выпустил девятитомную «Антологию новейшей русской поэзии у Голубой Лагуны». В создании этого монументального труда участвовал и Эдуард Лимонов, который не только предоставил Кузьминскому свои поэтические тексты, но и стал автором эссе о многих авторах антологии. Приходя порой в ужас от разнузданного и босяцкого стиля существования Кузьминского, Лимонов тем не менее всю жизнь питал к нему определённые уважение и сердечность. Памяти К. Кузьминского посвящён очерк «ККК» в четвёртой части «Книги мёртвых».

⁷⁶ «Почему крик «Отечество в опасности» развязывает руки целой своре подлецов, а вот крик «Поэзия в опасности» не прозвучал никогда». «Отечество в опасности» — это лозунг Великой французской революции, оформленный в виде декрета Национальной Ассамблеи от 11 июля 1792 года. В Советской России в 1918 году трансформировался в «Социалистическое Отечество в опасности!». В 1968 году, после подавления войсками стран Варшавского договора восстания в Чехословакии, поэт Александр Галич написал песню «Бессмертный Кузьмин», где лозунг «Отечество в опасности!», изменяясь от стандартного патриотического варианта, превращается в диссидентское «Граждане, Отечество в опасности! / Наши танки на чужой земле!». Вариант «Поэзия в опасности!» — выворачивание лозунга наизнанку в типично «смогистском» духе.

⁷⁷ «Ещё ругали Кабакова, а я напротив — защищал». Илья Иосифович Кабаков (1933–2023) — художник, скульптор, фотограф, один из главных представителей неофициального искусства. В мастерской Ильи Кабакова на Чистопрудном бульваре был один из известнейших салонов столичной интеллигенции. В книгах Э. Лимонова можно неоднократно встретить эпизоды, связанные с этим местом. С 1987 года Кабаков в эмиграции. Один из немногих (наряду с М. Шемякиным и Ю. Купером) русских художников, добившихся успеха на Западе.

⁷⁸ «Фрагмент «Суд»». Глава, озаглавленная автором «Фрагмент «Суд»», по сути, является расширенным парафразом знаменитого документа, известного как «Стенограмма суда над Иосифом Бродским». Суд над Бродским, который обвинялся в «тунеядстве», то есть в сознательном уклонении от трудовой деятельности, проходил в Ленинграде в начале 1964 года, в финале процесса Бродский был приговорён к ссылке на пять лет и привлечён к обязательному труду (позднее срок был сокращён). Стенографическая запись диалогов участников процесса тайно велась писательницей, правозащитницей Фридой Абрамовной Вигдоровой. После высылки Бродского в Архангельскую область расшифрованная стенограмма Вигдоровой получила широкое хождение в самиздате, а вскоре была издана и на Западе. Абсурдистские диалоги судьи и подсудимого вошли в интеллигентский фольклор и стали важной частью неофициальной культуры. Язвительная реплика Анны Ахматовой по поводу шумихи, сопровождавшей процесс над Бродским («Какую биографию делают нашему рыжему!»), также получила широкую известность. Лимонов, обострённо чувствовавший чужой успех, а в случае Бродского суд и приговор парадоксальным образом превратились в успех и триумф, понимает, что гонения репрессивного аппарата автоматически присваивают жертве статус «первого поэта». Поэтому в обсуждаемом фрагменте он стремится изобразить себя в роли своего рода «двойника Бродского» на воображаемом кафкианском процессе. Совпадения реплик и смыслов в стенограмме Вигдоровой и фрагменте «Суд» зачастую буквальны.

⁷⁹ «И ещё я был на радио, в редакции передачи «С добрым утром», меня пригласил редактор Юрий Дворядкин». Юрий Александрович Дворядкин — радиожурналист, редактор, многолетний сотрудник радиостанции «Маяк». В конце 1960-х годов был одним из создателей популярной юмористической радиопрограммы «Опять двадцать пять».

⁸⁰ «В январе 1971 г. меня напечатала маленькая газетка «За доблестный труд» — орган Мосавтотранса — 9 детских стихотворений». Публикация девяти стихотворений Э. Лимонова в газете Главмосавтотранса «За доблестный труд» состоялась в номере от 16 января 1971 года. Стихи Лимонова занимали всю 4-ю полосу газеты. Предваряло материал «Обращение к читателям», которое написал друг Лимонова и сотрудник редакции поэт Дмитрий Савицкий. Иллюстрации к стихам нарисовала художница Ирина Савина.

⁸¹ «…напечатал в отсутствие редактора, в отпуске была Таршис». Валентина Михайловна Таршис, журналист, редактор газеты Главмосавтотранса «За доблестный труд» (позднее переименована в «Московский автотранспортник») в 1956–1979 годах.

⁸² «…молодые девушки, начитавшиеся серии «Жизнь в искусстве»». «Жизнь в искусстве» — известная советская и российская книжная серия, выпускавшаяся издательством «Искусство» с 1967 по 1993 год. Она включала биографии, мемуары и художественные жизнеописания выдающихся деятелей театра, кино, музыки и живописи. Серия отличалась стереотипным фирменным оформлением и высоким качеством полиграфии (цветные вкладки, суперобложка). Всего в серии вышло более 130 томов. Лимонов, жадно интересовавшийся историей живописи, читал множество книг этой серии.

⁸³ «Мой любимый поэт — Лотреамон». Граф де Лотреамон (настоящее имя — Изидор Дюкасс) (1846–1870) — французский поэт, автор произведения «Песни Мальдорора», которое стало, как принято считать, одним из первых образцов декадентской литературы. Лимонов пронёс любовь к Лотреамону через всю жизнь. В книге «Священные монстры» ему посвящён очерк «Изидор Дюкас / граф Лотреамон: профессор гипнотизма».

⁸⁴ «Она чуть не каждый вечер ходит то на Венскую оперу, то в театр, то на Дюка Эллингтона». В начале октября 1971 года труппа Венской государственной оперы впервые прибыла на гастроли в СССР. Австрийский музыкальный коллектив представил в Москве шедевры классической и современной музыки. Выступления проходили на сценах Кремлёвского Дворца съездов, Большого театра и в Большом зале консерватории. Открывались гастроли представлением оперы Рихарда Штрауса «Кавалер роз».

Гастроли американского джазмена и композитора Дюка Эллингтона прошли в СССР осенью 1971 года. Легендарный джазовый музыкант со своим оркестром выступил в Москве, Ленинграде, Минске, Киеве и Ростове-на-Лону. Растроганный восторженным приёмом советской публики, Эллингтон охотно бисировал, и некоторые концерты продолжались по четыре часа.

⁸⁵ «Весь день был у Левитанского — шил брюки Вале». Юрий Давидович Левитанский (1922–1996) — советский поэт, участник Великой Отечественной войны, служил в диверсионной бригаде ОМСБОН. Автор многочисленных поэтических сборников. Валя — Валентина Георгиевна Скорина, вторая жена Ю. Левитанского, критик и журналист.

⁸⁶ «Даже и Такубоку мне тошно читать». Такубоку Исикава (1886–1912) — японский поэт, писавший преимущественно в японской поэтической форме «танка». Стихи Такубоку в переводах поэтессы Веры Марковой издавались в СССР в 1957, 1966 и 1971 годах. Стихи, а скорее образы Такубоку Исикава и Мацуо Басё (японского поэта XVII века) были популярны в кругах советской интеллигенции в 1960–1970-е годы. В 1974 году композитор Александр Холминов создал вокальный цикл на основе поэзии Такубоку.

⁸⁷ «А вот на столе книги таких же безумцев, только из других стран. Венская школа — Байэр. Таких же? Нет, я более безумен. Хотя Байэр открыл газовый кран, а я ещё не готов». Конрад Байер (1932–1964) — австрийский поэт, драматург, прозаик. Принадлежал к авангардистскому литературному объединению, известному как «Венская группа» (основано в 1954 году Хансом Карлом Артманном). В возрасте 31 года покончил с собой.

⁸⁸ «По какому-то дурацкому совпадению — читаю «Страдания молодого Вертера»! Лотта схематична и довольно противна». «Страдания молодого Вертера» — опубликованный в 1774 году сентиментальный роман в письмах Иоганна Вольфганга Гёте. Лимонов любил творчество и образ Гёте. В интервью порталу «Жуковские вести» в 2009 году он говорит: ««Это я — Эдичка» напоминает блистательную реинкарнацию «Страданий молодого Вертера» Гёте, написанную через ровно 200 лет. И это написано лучше, чем «Вертер», куда более талантливо. Возможно это гениальная книга. Молодым Вертерам в несчастье она всегда будет нравиться». В поздние годы жизни писателя его неизменно привлекал образ Фауста из одноимённого произведения Гёте.

⁸⁹ «…бодро съел сосиску, взятую недоеденную Макаровым Игорем в буфете «Лит. газеты», и с хлебом и водой». Игорь Аркадьевич Макаров (р. 1944) — художник, карикатурист, мультипликатор, работавший в 1970-е годы в «Литературной газете», автор визуального стиля «Клуба 12 стульев» на 16-й полосе «ЛГ». Художник-постановщик сверхпопулярной юмористической телепередачи «Вокруг смеха». С 1995 года — главный художник телекомпании REN TV.

⁹⁰ «У Сапгира выпивали, и жена Андрея Битова — Инга, пьяная. Потом Дима, Кира, я и Инга к Боруху и Тане (Боруха самого дома не было)». Инга Григорьевна Петкевич (1935–2012) — писательница, художница, сценаристка. Первая жена писателя Андрея Георгиевича Битова. Борух — художник Борис Аркадьевич Штейнберг (1938–2003). Таня — художница Татьяна Левицкая (р. 1944), жена Б. Штейнберга.

⁹¹ «…поглядеть дерьмовый фильм какого-то Алова и Наумова». В 1971 году на экраны страны вышел фильм режиссеров Александра Алова и Владимира Наумова «Бег» по произведениям Михаила Булгакова «Бег», «Белая гвардия» и «Чёрное море». Премьера картины состоялась 14 января 1971 года.

⁹² «…историю Франции от образования её государственности и всех королей по годам, историю Египта по списку этого грека Манефона». Здесь Лимонов немного запутывается. Манефон — древний египтянин, историк и жрец из города Себеннита, живший во времена правления в Египте эллинистической династии Птолемеев, в конце IV — первой половине III века до н.э. Однако писал Манефон на древнегреческом, что было распространено в правление Птолемеев. Самое известное сочинение Манефона — трехтомная «История Египта», или «Египтика». До наших дней дошла в виде цитат и фрагментов.

⁹³ «В 11 лет я переписывал путешествия Ливингстона по Африке с примечаниями». Юный Эдуард Савенко зачитывался книгами про путешествия и приключения. Среди его любимых сочинений на эту тему были «Жизнь животных» Альфреда Брема, «Путешествие на корабле «Бигль»» Чарльза Дарвина и «Путешествия и исследования в Южной Африке» Давида Ливингстона. В одном из стихотворений Лимонова Ливингстону посвящены следующие строки:

⁹⁴ «Приходит растрёпанный слуга типа Скапэна». Имеется в виду хитроумный и неунывающий слуга Скапен, герой фарсовой пьесы Ж.-Б. Мольера «Проделки Скапена» (1670).

⁹⁵ «Леонард Данильцев. Читал я Данильцева — стихи у него хорошие, но он не поэт». Леонард Евгеньевич Данильцев (1931–1996) — поэт, прозаик, актёр театра и кино, сценарист, художник. Работал художником-оформителем в библиотеке имени Ленина. Входил в круг СМОГа. Первая книга стихов вышла только в 1990 году.

⁹⁶ «Сегодня с 11 до 5 шил у Урьева». Анатолий Урьев, он же Анатоль Ур (р. 1930),— московский художник-график, книжный иллюстратор. С середины 1970-х годов в эмиграции, жил в США. Именно Урьев познакомил Лимонова с классиком американской литературы писателем Труменом Капоте.

⁹⁷ «Читал Мамлеев. Я в восторге! Лучшего слышать не приходилось». Юрий Витальевич Мамлеев (1931–2015) — русский писатель, поэт, философ. Основатель направления «метафизический реализм». На квартире Мамлеева в Южинском переулке сформировался так называемый «Южинский кружок» — эзотерическо-алкогольно-философское неформальное объединение определенного круга московской богемы. Лимонов был знаком с Мамлеевым с конца 1960-х годов. В сентябре 1974 года Э. Лимонов, Е. Щапова улетали из СССР на борту одного самолета с супружеской парой Мамлеевых. Лимонов общался с Мамлеевым и в США, и во Франции. В более поздние годы у Лимонова преобладало ироническо-насмешливое отношение и к творчеству, и к личности Юрия Витальевича. На прощании с Мамлеевым Лимонов присутствовал.

⁹⁸ «Кроме него из наших — только Бродский и Хвостенко, а ещё «либералы» — Окуджава, Ахмадулина, Евтушенко, Вознесенский, Винокуров (!), Рождественский (!)». Очень важная и примечательная фраза для понимания культурной иерархии Эдуарда Лимонова в те годы. Столпов шестидесятничества он именует «либералами» (впрочем, здесь не видится сегодняшней негативной коннотации). А Иосифа Бродского, самочинно избранного Лимоновым в поэтические соперники, и Алексея Хвостенко, к творчеству которого он относился куда менее серьёзно, без использования какого-либо идеологического ярлыка, красноречиво называет «нашими».

⁹⁹ «Поехал к Славе Льну, там был Охапкин — ленинградский поэт». Владислав Константинович Богатищев-Епишин, Слава Лён (1937–2021) — поэт, прозаик, художник, мастер перформанса, изобретатель множества течений и направлений в искусстве, не получивших, впрочем, сколько-нибудь широкого распространения. Президент международной Академии русского стиха, организованной им же при поддержке поэтов В. Уфлянда и И. Бродского. Приятель первого московского периода жизни Лимонова и герой многих произведений писателя. Осенью 2020 года тяжело больной Слава Лён приехал в Центральный дом литераторов на первый вечер памяти Э. Лимонова специально, чтобы прочитать со сцены раннее лимоновское стихотворение «Кропоткин».

¹⁰⁰ «Я поехал в Дом Художников на Кузнецком мосту на молодёжный вечер. Там цыгане из театра Ромэн. Позже пришёл скрипач Якулов. Марк Бернштейн, Елена Качалаева — рисующая цыган, Марина Романовская. Поэт Монастырский носил стулья — работает в ДК рабочим». Московский дом художника на Кузнецком Мосту, 11, открылся в 1953 году. Ранее в историческом здании последовательно располагались пассаж металлургического завода графа Франца Сан-Галли, литературно-артистическое кафе «Питтореск», клуб «Красный петух», кооперативное объединение и выставочный зал «Всекохудожник».

Александр Яковлевич Якулов (1927–2007) — скрипач-виртуоз. Музыкальный руководитель театра «Ромэн» в 1960–1979 годах. Примечательно, что дядя А. Якулова художник Жорж Якулов в 1917 году по заказу предпринимателя Н. Филиппова занимался оформлением кафе «Питтореск» в здании будущего Московского дома художников.

Андрей Викторович Монастырский (р. 1949) — поэт, прозаик, акционист, теоретик искусства. Один из родоначальников московского концептуализма.

¹⁰¹ «Она и её муж идут сегодня вечером к Боярскому…» Вероятнее всего, речь идёт не о популярном ленинградском артисте Михаиле Боярском, но о московском художнике, книжном графике Юлии Александровиче Боярском (1924–2009).

¹⁰² «Вот и с Кублановским. Но у него иное — он не имеет о чём». Юрий Михайлович Кублановский (р. 1947) — поэт, публицист, теоретик искусства, одна из ключевых фигур содружества СМОГ. В 1982 году эмигрировал во Францию. Вернулся в Россию в начале 1990-х годов. Сдержанно-дружественные отношения между Кублановским и Лимоновым сохранялись до конца жизни последнего.

¹⁰³ «Я люблю Шеллинга и братьев Шлегелей!» Фридрих Вильгельм Йозеф Шеллинг (1775–1854) — немецкий философ, в юности принадлежал к «йенской школе», один из главных представителей (наряду с Кантом, Фихте, Гегелем, Фейербахом) философии немецкого идеализма. Оказал значительное влияние на русскую философскую мысль XIX и XX веков. Фридрих фон Шлегель (1772–1829) и Август Шлегель (1767–1845) — писатели, поэты и философы, представители школы немецкого романтизма.

¹⁰⁴ «…к 4 часам дня я был в Правлении Союза художников на Гоголевском бульваре, выставка Макса Волошина». Выставка крымских акварелей поэта и художника Максимилиана Волошина. Была подготовлена его вдовой Марией Степановной Заболоцкой-Волошиной, которую Лимонов знал лично. Выставка произвела большой резонанс в кругах московской интеллигенции.

¹⁰⁵ «Что-то Висконти «Гибель Богов» — фабриканты Этенбахи. ⟨…⟩ Глупо, скушно…» «Гибель богов» — эпический кинофильм итальянского кинорежиссёра Лукино Висконти о нравственном и физическом распаде семейства германской промышленной аристократии в годы правления Гитлера. Вышел в 1969 году, в советском кинопрокате не был. Впоследствии Лимонов изменил отношение к кинематографу Висконти: и к «Гибели богов», и к другим его картинам. Роман Лимонова «Смерть современных героев» написан с очевидными аллюзиями на знаменитую новеллу Томаса Манна и её экранизацию, снятую Висконти.

¹⁰⁶ «Оттуда пошли в «Националь» в ресторан». В 1970-е годы ресторан «Националь» (проспект Маркса, д. 15/1) был одним из самых престижных, дорогих и труднодоступных заведений Москвы. Он славился роскошными интерьерами, живой музыкой и изысканным и разнообразным меню. Среди завсегдатаев ресторана было множество знаменитостей. Счёт за ужин на компанию из троих человек мог превосходить среднюю месячную зарплату советского человека.

¹⁰⁷ «…всё это сопровождается фильмом по телевизору «Пан Володыевский»». «Пан Володыёвский» — польский двухсерийный художественный фильм режиссера Ежи Гофмана, экранизация одноименного произведения Генрика Сенкевича, снятый в 1969 году. Демонстрировался по 1-й программе ЦТ вечером 27 и 28 ноября 1971 года.

¹⁰⁸ «2 декабря. Вчера смотрели «Бонни и Клайд»». «Бонни и Клайд» (Bonnie and Clyde) — американский художественный фильм в жанре гангстерской драмы режиссера Артура Пенна, с Уорреном Битти и Фэй Данауэй в главных ролях, вышедший в 1967 году. В советский кинопрокат фильм не выходил, на русский язык до 1991 года не дублировался, и просмотры были либо в рамках кинофестивалей, либо на закрытых показах для ограниченного круга зрителей.

¹⁰⁹ «…пошли в ЦСДФ к Феде». То есть к Надежде Фединистовой на Центральную студию документальных фильмов, располагавшуюся по адресу Лихов переулок, 6.

¹¹⁰ «Дима, уходя от меня вечером 1-го декабря, оставил рубль в джойсовском «Улиссе»». Роман ирландского писателя Джеймса Джойса «Улисс» не имел полного перевода на русский язык до 1991 года. В описываемое Лимоновым время существовали фрагментарные довоенные переводы отдельных глав этого эпического произведения (Валентина Стенича, Ивана Кашкина, Игоря Романовича). В 1971 году переводчик Виктор Хинкис начал новый полный перевод «Улисса», но работа эта растянулась на годы, Хинкис умер, не успев её закончить, и перевод завершил его друг, физик и математик Сергей Хоружий. Хоружий был первым мужем Марии Мамлеевой, с которой хорошо был знаком Э. Лимонов.

¹¹¹ «На машине Кабакова и ещё Андриенков с женой и Лена Михайлова поехали в Челюскинское». Владимир Емельянович Андреенков (1930–2025) — художник-нонконформист, скульптор, пионер направления «геометрической абстракции».

Лена Михайлова — вероятно, Елена Валентиновна Михайлова (р. 1935), монтажёр кино, кинорежиссёр.

«Челюскинское» — имеется в виду Дом творчества художников «Челюскинская дача» в подмосковном поселке Челюскинском, Школьный проезд, 9. Первоначально — дача художника А. М. Герасимова, который в 1947 году передал её в собственность Союза художников и организовал в ней творческое пространство.

¹¹² «Сегодня же, просидев весь день голодным, я был в «Юности» ⟨…⟩ я попал к Натану Злотникову — зав. отделом поэзии, и он взял у меня стихи, сказал, что будет пробивать и печатать. Дал я ему 10 стихотворений. Он просил принести ещё, чтоб выбрать». Натан Маркович Злотников (1934–2006) — поэт, переводчик, заведующий отделом поэзии, а позднее — заместитель главного редактора журнала «Юность». Стихи Лимонова на страницах «Юности» опубликованы не были. В начале 1990-х годов журнал напечатал три рассказа Лимонова. Публикации его рассказов и интервью в «Юности» продолжились в 2020-е годы.

¹¹³ «…поел в «Лит. газете», и посмотрел там же американский фильм «Эль-Греко»». «Эль Греко» — биографический фильм 1966 года, рассказывающий о судьбе великого испанского художника эпохи Возрождения. Совместное производство Италии, Франции и Испании. Режиссер Лучано Сальче. Шёл в советском кинопрокате.

¹¹⁴ «Потом встретили Ирму — переводчицу…» Вероятно, Ирма Юльевна Марцина, переводчица с финского, автор учебных пособий по финскому языку и художественных переводов, самый известный из которых — роман Вяйнё Линна «Неизвестный солдат».

¹¹⁵ «Она знает Любу Горяеву, Ольгу Владимировну и Володю — её сына». Любовь Витальевна Горяева (р. 1946) — востоковед, исследователь и переводчик древних малайских рукописей. Ведущий научный сотрудник Отдела памятников письменности народов Востока Института востоковедения

¹¹⁶ «Все стихи, стихи. Вечером в кафе «Синяя птица»». Открытое в 1964 году кафе «Синяя птица» помещалось по адресу улица Чехова, 23. На сцене в кафе постоянно выступал джазовый ансамбль, зал был полон стиляг и другой неформальной публики. Вскоре «Синяя птица» стала главным неофициальным джазовым клубом Москвы. Атмосфера и нравы «Синей птицы» описаны Василием Аксёновым в романе «Ожог».

¹¹⁷ «Вчера она ко мне, потом мы к Диме — у него 3 бутылки вина разогретые, а потом к Кате Московской. ⟨…⟩ а потом мальчишка еврейский Сашка Бородулин». Екатерина Васильевна Московская (р. 1950) — журналист, художница, коллекционер, автор мемуарной книги «Повесть о жизни с Алёшей Паустовским». Внучка поэтессы Серебряного века Аделины Адалис.

¹¹⁸ «Опереточность — основное, что явно видно в творчестве группы обериутов. То — от чего следовало избавиться они сделали главным. Опереточность, опереточность». Стихи Лимонова, особенно ранние, всегда сравнивали с поэзией обэриутов. Сам он отрицал родство между своим творчеством и наследием этой ленинградской группы. Вместе с тем он неплохо знал стихи и прозу Даниила Хармса, Николая Заболоцкого и Александра Введенского.

¹¹⁹ «Платонов — отвратителен. Безгеройный мир. «Котлован» — произведение отвратительное. Чудовищное по своей ненужности. Навозное произведение». Впоследствии отношение Э. Лимонова к творчеству Андрея Платонова изменилось на более доброжелательное. В итервью В. Ерофееву в 1989 году он говорил: «Платонов мне очень нравился в свое время. У него нет продолжения — уж очень он сам оригинален и поэтому даже сам себя стал пародировать в конце концов. Я не люблю ни «Котлован», ни другие повести, куда больше нравятся его рассказы». А в автоинтервью газете «День» в 1992 году, рассуждая о генезисе собственного творчества, он писал: «К такой литературе близок был уже Максим Горький, в этом направлении развивались Леонид Андреев, Замятин, Пильняк, Платонов, Шолохов… Они шли к жестокости и искренности, ко всё большей жестокости и искренности. Но процесс был насильственно остановлен».

¹²⁰ «Кьеркегор, Ницше, да кто угодно». Сёрен Обье Кьеркегор (1813–1855) — датский философ, теолог, религиозный мистик. Фридрих Вильгельм Ницше (1844–1900) — немецкий философ, писатель, композитор и филолог, чьи работы оказали глубокое влияние на современную философию и литературу. Ницше посвящен очерк «Ницше: отверженный» в книге Лимонова «Священные монстры». Лимонов нередко цитирует Ницше и пишет о нем во многих своих произведениях.

¹²¹ «Всегда бросалась кровь в голову. И в 17 лет тоже. В любви, к Светке и тогда тоже — плачи стоны в дневнике». Влюбленность в Светку, девочку из Харькова, является основным стержнем сюжета повести Э. Лимонова «Подросток Савенко». В фильме А. Велединского «Русское» (2004), снятом по мотивам произведений Лимонова, роль Светки исполнила актриса Ольга Арнтгольц.

¹²² «Я улизнул от нимфы Калипсо». Лимонов сравнивает себя с героем поэмы древнегреческого поэта Гомера Одиссеем, царем Итаки и путешественником. В сюжете Гомера потерпевший кораблекрушение Одиссей попадает к нимфе Калипсо на остров Огигия. Влюбившись в него, Калипсо удерживает Одиссея на острове на продолжении восьми лет. В конце концов Одиссею удалось покинуть Калипсо и остров.

¹²³ «…я взял билеты в кино «Утраченные грёзы»». «Утраченные грёзы» (Un marito per Anna Zaccheo) — итальянский фильм-мелодрама режиссёра Джузеппе Де Сантиса, снятый в 1953 году. Фильм был куплен Советским Союзом и в ноябре 1971 года вышел в повторный прокат.

¹²⁴ «Как и в случае, когда ударил Губанова бутылкой». Поэт Эдуард Лимонов ударил поэта Леонида Губанова бутылкой по голове в ходе конфликта на вечеринке в доме поэта Славы Лёна осенью 1968 года. Этот, вне всякого сомнения, исторический эпизод многократно описан Эдуардом Лимоновым с различной степенью детальности. Так, прочитать о нем можно в очерке «Гипсовый пионер и его команда» (в первой «Книге мёртвых»), в эссе «Московская богема» и в романе «Москва майская».

¹²⁵ «Мой друг Вагрич считает, что как художник я ничем не хуже Руссо». Имеется в виду Анри Жюльен Фелис Руссо (1844–1910) — французский живописец, инспектор акцизного управления по профессии, в связи с чем носил прозвище Таможенник Руссо. Работал в стилистике наивного или примитивного искусства. Лимонов любил работы и философию этого художника.

¹²⁶ «…чёрная бурка часть бурки генерала Савицкого над постелью, кое-где зашитая от следов сабель». Бурка — войлочная или шерстяная накидка без рукавов, с держащими форму широкими плечами. Была частью уставной одежды в отдельных частях кавалерии РККА и Красной армии. Хозяином бурки, висевшей над кроватью Лимонова, очевидно, был дед Дмитрия Савицкого по матери — генерал-майор Юдель Городинский (1896–1963), кавалер ордена Ленина и трех орденов Красного Знамени.

¹²⁷ «…на верёвке висит в кухне рубашка цейлонская». СССР и Цейлон (Шри-Ланка) установили дипломатические отношения в 1956 году, с 1958 года начался товарообмен двух стран, после визита премьер-министра Шри-Ланки г-жи Сиримаво Бандаранаике в Москву в 1963 году в СССР в продаже появилось множество товаров народного потребления из этой страны.

¹²⁸ «…слегка шлёпая плетёными резиновыми вьетнамками». Вьетнамки — резиновые тапочки, состоящие из подошвы и двух ремешков, пляжная или предназначенная для ношения в бассейне обувь.

¹²⁹ «…мыло подарила Назарова, большая и крупная Назарова». Имеется в виду жена режиссера и художника-мультипликатора Эдуарда Васильевича Назарова Татьяна Петровна Лытко (1944–2022), работавшая ассистентом режиссера на студии «Союзмультфильм». Памяти Эдуарда Назарова посвящен очерк Лимонова «Отец Винни-Пуха» в книге «Свежеотбывшие на тот свет» («Книга мёртвых — 4»).

¹³⁰ «…там где я шил — у Феди (у Нади)». Имеется в виду Надежда Павловна Феденистова (1942–2013), ассистент режиссера и монтажёр кино, работавшая на студии ЦСДФ, подруга важных в судьбе Лимонова людей — художника Николая Недбайло и поэта Дмитрия Савицкого. Впоследствии вышла замуж за еще одного персонажа лимоновского круга, поэта и прозаика, смогиста Александра Морозова. Памяти Надежды Феденистовой посвящён очерк Лимонова «Федя» в «Книге мёртвых — 3».

¹³¹ «…сосед Толя 45 лет». См. рассказ Э. Лимонова «Смерть рабочего».

¹³² «Выключил я горелку в ванной или нет?» В 1950–1960-е годы в СССР в ванных комнатах массово устанавливались так называемые газовые колонки, приборы для проточного нагрева воды. Делалось это в домах, не подключённых к централизованному горячему водоснабжению. Газовые колонки по сию пору можно встретить в Москве в домах старого жилого фонда, в новостройках их установка запрещена.

¹³³ «А Сталин да, гений». Фигура Сталина занимала воображение Лимонова всю жизнь. Сталину посвящены несколько его стихотворений (см., например, стихотворение «Март ледяной. Знамён суровых шелест…»). Порой Лимонов сравнивал себя со Сталиным. В романе «Иностранец в смутное время» главный герой, в котором легко узнаётся сам Лимонов, на вопрос «Эй, эй, гражданин, фамилия?» в ярости отвечает: «Сталин моя фамилия!» Вместе с тем Лимонов осознавал жестокость правления Сталина и в отдельных его произведениях можно встретить критику сталинского режима.

¹³⁴ «…как во Франции мемуары каторжника Мотылька». «Мотылёк» (фр. Papillon) — автобиографический роман французского писателя Анри Шарьера (1906–1973), в юности осуждённого за убийство сутенера и проведшего 14 лет на каторге во Французской Гвиане. Был издан в 1969 году и стал бестселлером: продано более 10 млн экземпляров книги. Через два года после упоминания романа Лимоновым была снята его крайне успешная экранизация со Стивом Маккуином и Дастином Хоффманом в главных ролях. Примечательно, что в 1971 году перевода романа на русский язык не существовало. Лимонов мог узнать о «Мотыльке» из газет.

¹³⁵ «…хоть вырежи всех младенцев Вифлиема». «Избиение младенцев» — история из Нового Завета, повествующая о том, как царь Ирод Великий, узнав от волхвов о рождении Иисуса Христа, повелел убить в Вифлееме всех мальчиков в возрасте до двух лет.

¹³⁶ «Когда кто-то утопает из вас в Янцзы, Вы смеётесь, ведь он не умеет плавать, и никто не умеет плавать». Ср. написанные примерно в те же годы строчки В. Высоцкого «Марксизм для вас азы, ведь Маркс не плыл в Янцзы…». Китайская пропаганда широко рекламировала заплыв вождя китайской революции Мао Цзэдуна по реке Янцзы. Исследователь Марк Цыбульский пишет: «Мао старел… Требовалось показать, что годы не властны над Председателем. Китайскому народу сообщили, что 16 июля 1966 года он за 65 минут проплыл по Янцзы 14 километров. Заплыв Мао был заснят на кинопленку».

¹³⁷ «Я любовался нашими огородами, поезд когда-то ехал, не так давно. И наши деревья, наши небеса, наша история». Автор настоящего комментария был свидетелем сцены, имевшей место 1 мая 1994 года, когда Лимонов во главе демонстрации упоенно скандировал в мегафон: «Это всё наше! Наши вороны! Наше небо! Наши, чёрт возьми, деревья!»

¹³⁸ «В следующей главе объясняется почему Лимонов герой». «Почему Лимонов герой» Э.В. Савенко (Лимонов) объяснял на страницах своих книг всю жизнь. Наиболее яркая трактовка «Лимонова-героя» дана им в тексте «Мы — национальный герой» (1974) и в книге «Анатомия героя» (1997).

¹³⁹ «Армия. Искусство расцветает только под сенью мира. Пусть будет армия такая насторожённая». См. стихотворение Лимонова «Ода Армии».

¹⁴⁰ «Кольцов-прасол куда пошёл?» Имеется в виду русский поэт XIX века Алексей Васильевич Кольцов (1809–1842), его отец действительно был купцом-прасолом, т.е. скупщиком скота и рыбы у крестьян для дальнейшей перепродажи. Алексей Кольцов унаследовал отцовское ремесло и некоторое время занимался им, первый биографический очерк о Кольцове, написанный Яковом Неверовым, так и назывался: «Поэт-прасол А. В. Кольцов» (журнал «Сын Отечества», 1836 ).

¹⁴¹ «А тот скажет что во мне Лермонтова бесинки нету — тот врёт, тот неправду говорит». М. Ю. Лермонтов был одним из любимых поэтов Э. Лимонова. До последних дней настольной книгой писателя был томик стихотворений Лермонтова, испещренный пометками и со множеством закладок.

¹⁴² «Жить нужно совсем где придётся и вещей не жалеть. Всякую, чтоб всегда мог отдать кому-то по первому зову. Или потерять и оставить. Никогда не подделывал убогих комнат под неубогие. Что есть в комнате когда снимал — так и жил». Лимонов остался верен этому принципу до конца своих дней. Последним его пристанищем в Москве стала также съёмная двухкомнатная квартира на ул. Фадеева. Обстановка в ней была близка к спартанской.

¹⁴³ «…стихотворения нужные. Вроде: «Брожу ли я вдоль улиц шумных»». Имеется в виду написанное в 1829 году стихотворение А. С. Пушкина, начинающееся с этой строки. Последняя строфа стихотворения вошла в лексикон крылатых выражений:

¹⁴⁴ «Кастрюля. где спички, продолговатые, серые, грязно. Построено в 1929 г.». Примечательно, что про свою последнюю квартиру на ул. Фадеева Лимонов сообщал знакомым, что она находится в доме 1929 года постройки (на самом деле по документам — 1932 год).

¹⁴⁵ «Гениоманская шутовская и восхитительная книга ни о чём…» Гениомания — это термин, означающий преувеличенную веру в собственную исключительность, граничащую с манией величия, одержимость идеей собственной гениальности.

¹⁴⁶ «А разве не смешно — чем занимается мир — разве это не смешно. Следят уже второй месяц, как какие-то два передвигают фигурки на клеточках. Следят ругаются, как глупо и искусственно». В течение всего 1971 года проходил так называемый «Матч претендентов» — цикл шахматных поединков, где выявлялся претендент на дуэль с чемпионом мира. Прошел этот год под знаком доминирования американского гроссмейстера Роберта (Бобби) Фишера, который последовательно обыграл сильнейших шахматистов планеты Марка Тайманова, Бента Ларсена, Тиграна Петросяна и получил право играть матч на первенство мира с советским чемпионом Борисом Спасским, которого также победил в 1972 году, став 11-м чемпионом мира. Весь Советский Союз напряжённо следил за показываемыми по телевидению матчами американского шахматиста с советскими мастерами.

¹⁴⁷ «…от Тутмоса до Эхнатона». Тутмос I и Эхнатон — древнеегипетские фараоны из XVIII династии.

¹⁴⁸ «Прощай прощай, доколе свидимся, доколе свидимся у ног Христа». Искажённая строка духовной песни «Там, у ног Иисуса» из сборника Филипа Блисса «Песнь Возрождения» в переводе Даниила Ясько.

¹⁴⁹ «Генрих дал мне 10 руб.». Имеется в виду Генрих Вениаминович Сапгир (1928–1999) — русский поэт, переводчик, сценарист. В 1950–1960-е годы принадлежал к так называемой Лианозовской группе, оказал значительное влияние на становление Лимонова-поэта.

¹⁵⁰ «Весёлая и интеллектуальная игра в селёдку». «Игра в селёдку» — разновидность игры в прятки.

¹⁵¹ «У Вагрича 3 руб. у меня ничего, у Петьки, наверное, тоже ничего». Имеются в виду близкие друзья Лимонова, художники Вагрич Акопович Бахчанян (1938–2009) и Пётр Иванович Беленок (1938–1991).

¹⁵² «Ганс-Магнус Энценбергер подлизывается к обществу». Ханс Магнус Энценсбергер (1929–2004) — немецкий поэт, его стихи печатались в Советском Союзе в 1960-е годы в переводах Вячеслава Куприянова и Льва Гинзбурга. Посещал СССР и даже был женат на Марии Макаровой — дочери советских писателей Александра Фадеева и Маргариты Алигер.

¹⁵³ «За окном поют песню «Эх ты Волга мать-река»». То есть русскую народную песню «Эй, ухнем…», известную Лимонову, вероятно, в исполнении Ф. Шаляпина. Не путать с исполнявшейся тем же Шаляпиным песней «Дубинушка» с припевом «Эх, дубинушка, ухнем!».

¹⁵⁴ «…уже поют «Бродяга судьбу проклиная…»». То есть русскую народную песню «По диким степям Забайкалья» (автором текста считается поэт И. Кондратьев), в советское время входившую в репертуар Лидии Руслановой и хора им. Пятницкого.

¹⁵⁵ «…и ещё едет к безумцу друг его Дима». Имеется в виду Дмитрий Петрович Савицкий (1944–2019) — поэт, прозаик, сценарист, многолетний ведущий передачи «49 минут джаза» на радио «Свобода»^[32]. Один из самых близких друзей Лимонова в 1960–1970-е годы. В 1980-е оба оказались в Париже, где продолжили дружеское общение, продлившееся до 1991 года, когда друзья рассорились по политическим мотивам. Савицкому посвящено несколько стихотворений Лимонова, он постоянный персонаж его прозы. Также памяти Савицкого посвящён очерк «Смерть Савицкого» в книге «Партия мёртвых» («Книга мёртвых — 5»).

¹⁵⁶ «К дому, где я сейчас снимаю комнату ведёт переулок, тут в переулке с одной стороны больница — с другой тут морг». Речь о квартире в доме на Погодинской улице в Москве, которую Лимонов снимал в 1971–1973 годах и где разворачивалось начало его романа с Еленой Щаповой.

¹⁵⁷ «…их я взял на прокат у друзей — у Салнитов». Александр Вениаминович Салнит (1940–1990) и Наталья Андреевна Бородина — супруги, друзья Лимонова. В квартире Салнитов по адресу Большой Гнездниковский переулок, 10, Лимонов отмечал свадьбу с Еленой Щаповой. В архиве автора комментариев хранится самиздатовский сборник стихов Лимонова с дарственной надписью Наталье Бородиной-Салнит: «Наташа! Примите от меня эти вещи! Всё это написано у вас в доме летом этого года — В Вашем доме мне было хорошо. Никогда этого не забуду. Желаю Вам счастья! 4 ноября 1971 г.».

¹⁵⁸ «Знакомство на дне рождения общей знакомой». Лимонов и Елена Щапова познакомились на дне рождения Киры Сапгир, жены поэта Генриха Сапгира.

¹⁵⁹ «Я пошёл на станцию и позвонил своему другу, и он сказал мне о смерти такого человека Володи Квятковского». Владимир Александрович Квятковский (1937–1971) — художник, сын литературоведа Александра Павловича Квятковского, автора-составителя «Поэтического словаря» (1966).

¹⁶⁰ «Выпил я за Витю Проуторова». Виктор Проуторов — одноклассник и друг харьковской юности Эдуарда Лимонова. Лимонов утверждал, что наставления Проуторова побудили его отказаться от общения с мелкими уголовниками и всерьёз задуматься о литературном пути. Проуторов умер в августе 1968 года. По словам Лимонова, он «узнал о его смерти и нарисовал картину. Называлась «Витя Проуторов умер»». Позднее, в «Книге мёртвых», Лимонов посвятил его памяти очерк «Мой первый мёртвый».

¹⁶¹ «За Юло Соостера — художника, странно повлиявшего на мою жизнь». Соостер Юло Ильмар (1924–1970) — эстонский и московский художник, книжный график, узник ГУЛАГа. Старший товарищ московского периода Лимонова. Соостеру посвящены прозаические и поэтические сочинения Лимонова, в частности, он один из важных героев романа «Москва майская».

¹⁶² «…за Ольгу Ананьевну Кропивницкую, 80 лет художницу». Ольга Кропивницкая — художница, жена Евгения Леонидовича Кропивницкого, поэта и художника. Вокруг четы Кропивницких формировался кружок поэтов и художников, именуемый Лианозовской школой или Лианозовской группой (по месту проживания одного из главных действующих лиц кружка — художника Оскара Рабина). Лимонов считал Евгения Кропивницкого своим учителем.

¹⁶³ «…мне не интересны один Петька, или Соболев Юрий Алекс. или Эрнст Неизвестный, или Яковлев или судьба Володи Воронцова,— а мне интересны только все в совокупности». Лимонов перечисляет имена знакомых художников — Петра Беленка, Юрия Нолева-Соболева, Эрнста Неизвестного, Владимира Яковлева и Владимира Воронцова.

¹⁶⁴ «…услышал что любовник Люды Хмельницкой». Имеется в виду актриса Театра на Малой Бронной Людмила Матвеевна Хмельницкая (р. 1937).

¹⁶⁵ «Сидел в вино-автомате и подошла тогда та не эта женщина…» В 1960-е годы в Москве активно внедрялись автоматы по продаже самых разных товаров — от билетов и газет до папирос, спичек и подсолнечного масла. На ул. Чехова существовал целый магазин-автомат «Прогресс», где не было продавцов, а в автоматических аппаратах можно было приобрести молоко в бутылках, консервированную сгущёнку, фасованное масло, хлеб, глазированные сырки и многое другое. Существовали и автоматы для продажи вина на розлив. Зачастую они устанавливались рядом с автоматами по продаже газированной воды.

¹⁶⁶ «Я был юноша из задних рядов. Как хорошо быть в задних рядах, прекрасно там всю жизнь оставаться». Возможно, аллюзия на «Песню про первые ряды» В. Высоцкого, написанную как раз в 1971 году. Сравните:

¹⁶⁷ «Но пропадите вы со своими Ливанами, но будьте вы… Ни в грош я не ставлю ваши тряпки». Старшая сестра Елены Щаповой Лариса (домашнее имя Ляля) в начале 1960-х вышла замуж за военного атташе посольства Ливана и уехала с ним в Бейрут, откуда регулярно присылала младшей сестре модную одежду и дефицитные в СССР товары.

¹⁶⁸ «…сегодня я ревновал её к Стесину». Виталий Львович Стесин (1940–2012) — художник, московский приятель Лимонова. В 1973 году эмигрировал из СССР, умер в г. Вене, Австрия. Герой многих прозаических и стихотворных произведений Лимонова, в том числе романа «Москва майская».

¹⁶⁹ «Отвратительный розовый толстый Смирнов, безмозглые супруги Бородины (кажется) Маша, Андрей, Дима, некая Лиза из Ленинграда. И Лёня Чаплин — полубезумный еврейский юноша-прожектёр». В вышеприведённом списке лиц автор комментария может идентифицировать лишь двоих: Алексея Глебовича Смирнова фон Рауха (1937–2009) — русского художника, иконописца, поэта и автора детективного романа, участника поэтической и художнической группы СМОГ; и Леонида Чаплина, о котором Лимонов позднее писал в романе «Это я — Эдичка» так: «Постоянно трётся среди эмигрантов некто Лёня Чаплин. По-настоящему он не Чаплин, у него запутанная еврейская фамилия, но ещё в Москве он был заочно влюблён в младшую дочку Чаплина и в честь её взял себе псевдоним. Когда упомянутая дочка вышла замуж, у Лени был траур, он пытался отравиться. Я его знал в Москве, и единожды был у него на дне рождения. ⟨…⟩ Меня поразила узкая, как трамвай, Ленина комната, все стены её были оклеены в несколько слоёв большими и малыми великими людьми нашего мира. Там были Освальд и Кеннеди, Мао и Никсон, Че Гевара и Гитлер… Более безумной комнаты я не видел. Только потолок был свободен от великих людей. Одни великие головы наклеивались на другие, слой бумаги был толщиной в палец. Теперь Лёня, после пребывания в различных штатах Америки и, как говорят злые языки, в нескольких штатных психбольницах, живёт в Нью-Йорке и получает вэлфэр».

¹⁷⁰ «В комнате станет жить Зина Лункина и её муж Лункин из армии пришедший». Зинаида Лункина и её муж — владельцы квартиры на Погодинской улице, в которой снимал комнату Лимонов.

¹⁷¹ «И я вспомнил Пушкина «я из рода бедных Азров — полюбив мы умираем»». Здесь Лимонов ошибается. Стихотворение «Азра» (Der Asra) принадлежит перу Генриха Гейне и многажды переводилось на русский язык. Вариант перевода, который цитирует Лимонов, выполнен П.И. Чайковским. Вместе с музыкой Антона Рубинштейна текст получил известность в качестве романса. Вероятно, Лимонов мог слышать его в исполнении Сергея Лемешева, Юрия Гуляева или Константина Плужникова.

¹⁷² «Продайте костюм и отдайте деньги Сатуновскому». Ян, или Яков Абрамович Сатуновский (1913–1982),— поэт, участник Великой Отечественной войны, мастер лаконичного и саркастического стиха, одна из центральных фигур так называемой Лианозовской группы. Лимонов ценил доброе отношение Сатуновского и уважал его за бессребреничество и житейский стоицизм.

¹⁷³ «Ах этот Пушкин, Пушкин, который жил до него, как сказал Введенский». Лимонов вольно цитирует стихотворно-прозаический текст поэта группы ОБЭРИУ Александра Введенского «Где. Когда». Датированный 1941 годом, этот текст — одно из последних сочинений Введенского. Примечательно, что в 1971 году он мог быть доступен Лимонову только в самиздате:

«Когда он приотворил распухшие свои глаза, он глаза свои приоткрыл. Он припомнил всё как есть наизусть. Я забыл попрощаться с прочим, т.е. он забыл попрощаться с прочим. Тут он вспомнил, он припомнил весь миг своей смерти. Все эти шестёрки, пятёрки. Всю ту — суету. Всю рифму. Которая была ему верная подруга, как сказал до него Пушкин. Ах Пушкин, Пушкин, тот самый Пушкин, который жил до него. Тут тень всеобщего отвращения лежала на всём. Тут тень всеобщего лежала на всём. Тут тень лежала на всём. Он ничего не понял, но он воздержался. И дикари, а может и не дикари, с плачем похожим на шелест дубов, на жужжанье пчёл, на плеск волн, на молчанье камней и на вид пустыни, держа тарелки над головами, вышли и неторопливо спустились с вершин на немногочисленную землю. Ах Пушкин. Пушкин».

¹⁷⁴ «Я совершу невозможное, она будет со мной жить. Давайте устроим, дорогие мои, хорошие». Здесь Лимонов вольно цитирует строчку из драматической поэмы Сергея Есенина «Пугачёв»:

¹⁷⁵ «Киев — Миша Ванштейн и другие». Вероятнее всего, имеется в виду Михаил Исакович Вайнштейн (1940–1981) — советский украинский художник, мастер станковой живописи.

¹⁷⁶ «Битл'зы, помогите мне, ведь вы же знаете — выбивались сами». Лимонов виртуально апеллирует к участникам квартета The Beatles, сравнивая их путь из низов к славе со своим. В дальнейшем отношение Лимонова к группе The Beatles и её участникам носило декларативно-враждебный характер. Группу он называл «е… ханжами», а глава, посвящённая Джон Леннону в книге «Священные монстры», озаглавлена «Жучило».

¹⁷⁷ «Пусть везде, на всех университетских городах напишут «Лимонов» — как писали «Че»». Имеется в виду латиноамериканский революционер Эрнесто Че Гевара (1928–1967). Образ Че Гевары волновал Лимонова на протяжении всей жизни, Че упоминается во множестве произведений писателя. Геваре посвящены очерки Лимонова в книгах «Священные монстры» и «Философия подвига». В «Священных монстрах» Лимонов пишет: «Неоспоримый Че так же неоспорим, как Ван Гог».

¹⁷⁸ «Найдите мне бабушку и дедушку. Найдите отца и мать — сестру и брата. Я хочу перевернуть эту тайну рождения, этот ужас опрокинуть. У меня будет дедушка седой, может быть он будет англичанин. Может быть, подберите его из англичан». Лимонова всегда волновала загадка собственного происхождения. В конце жизни он несколько приоткрыл завесу этой тайны. Результаты его изысканий в этой области (мне выпало деятельно участвовать в них) зафиксированы в книге «Седого графа сын побочный» — в ней Лимонов приходит к выводу, что является отпрыском дворянского рода Звегинцовых.

¹⁷⁹ «Я всегда буду писать о людях, я буду разгадывать тайны поэтов и художников». Так и получилось. «Мои живописцы», одна из последних книг Лимонова, целиком посвящена портретам художников.

¹⁸⁰ «Витя этот её Витя. Он художник, он работает давно, уже лет 20. Как, говорит, впрягся — так и работаю. Он зарабатывает хорошо». Виктор Авраамович Щапов (1927–1981) — преуспевающий московский художник-график, муж возлюбленной Лимонова Елены Щаповой.

¹⁸¹ «Боб Кочайшвили — это человек во!» Речь о художнике и поэте Борисе Петровиче Кочейшвили (р. 1940), приятеле московских лет Лимонова. Кочейшвили по сию пору знает много стихов Лимонова наизусть. В поздних стихах самого Кочейшвили есть и такое:

¹⁸² «Облезлая собака ходила рядом — от неё воняло ихтиолкой и псиной». «Ихтиолка» — ихтиоловая мазь, лекарство от кожных заболеваний, обладает крайне резким и стойким «дегтярным» запахом.

¹⁸³ «А дальше приехал Лева Збарский, и приехал Алик Григорович». Олег (Алик) Владимирович Григорович (р. 1939) — кинорежиссёр, сценарист, работал на киностудии «Мосфильм».

¹⁸⁴ «…сходным способом профессорами Воробьёвым и Збарским была произведена мумификация Ленина». Владимир Петрович Воробьёв и Борис Ильич Збарский — советские учёные, анатом и биохимик, осуществившие бальзамирование тела В. И. Ленина в 1924 году.

¹⁸⁵ «Потом Григорович говорил о Никогасяне…» Никогосян Николай Багратович (1918–2018) — советский, армянский и российский скульптор, художник.

¹⁸⁶ «Я под впечатлением Тракля». Георг Тракль (1887–1914) — австрийский поэт, близкий к поэтическому экспрессионизму. Покончил с собой в результате депрессии, которой стал страдать на фронте Первой мировой войны. В 2009 году Лимонов записал в своем «Живом журнале»: «В начале 70-х годов я в Москве переводил с помощью одного парня австрийца, необыкновенного поэта Георга Тракля. ⟨…⟩ Тракль повлиял на несколько моих стихотворений 1973–74 годов. Мои переводы Тракля не сохранились».

¹⁸⁷ «Потом нервно ждали Диму возле его дома целый час. Поезд сняли, и он приехал из Немчиновки на час позже». В посёлке Немчиновка (Одинцовский район) обитала семья гражданской жены Дмитрия Савицкого Надежды Феденистовой. В «Книге мёртвых — 3» Лимонов сообщает: «Надя — отпрыск весёлого и зажиточного семейства — привольно жила с сёстрами и родителями в большом частном доме в посёлке Немчиновка. Там всегда были рады гостям и ночь-полночь накрывали стол. Надя возила туда подгулявших друзей и товарищей и подруг регулярно».

¹⁸⁸ «…на углу Цветного и Садовой мы встретили бывшую мою… эту самую Женю. 31 августа умер её отец — тот самый, что тогда помешал». Речь идёт о художнице Евгении Николаевне Берман, с которой Лимонов планировал заключить фиктивный брак с целью получения московской прописки. Подробнее об этой истории — в романе «Москва майская».

¹⁸⁹ «Там я увидел редактора Юру Максимова…» Юрий Максимов — художник-график, художественный редактор и впоследствии главный художник издательства «Мир», близкий друг и почитатель таланта Юло Соостера, автор публикаций о художнике.

¹⁹⁰ «…он был на дне рождения у Ксаны — первой жены моего друга Бачурина». Евгений Владимирович Бачурин (1934–2015) — поэт, художник, бард. Друг и «старший брат» московского периода юности Лимонова. В мастерской Бачурина в Уланском переулке бездомный поэт и Елена Щапова нашли приют после своей свадьбы. По словам Лимонова, Евгений Бачурин посвятил ему песню «Я куплю себе последние ботинки», а потом, как с некоторой обидой сообщал Лимонов, передарил её их общему другу хирургу Олегу Чиковани. В публикациях же этот текст Бачурина озаглавлен «Посвящение Беранже».

Хотя Э. Лимонов утверждал, что не встречался с Евгением Бачуриным после возвращения из эмиграции вплоть до 2000-х годов, автор данного комментария был свидетелем их встречи в 1997 году в московском клубе «Кризис жанра». В «Книге мёртвых — 3. Кладбища» Бачурину посвящён очерк «Бывший фавном».

¹⁹¹ «И там же сидит Чиковани». Олег Чиковани — московский врач, хирург Института им. Склифосовского, участник круга московской богемы.

¹⁹² «…с нею режиссёр Гайдай что ли». Леонид Иович Гайдай (1923–1993) — советский кинорежиссер-комедиограф. Создатель кинообразов Труса, Балбеса, Бывалого и Шурика. Режиссер-постановщик рекордно популярных кинокомедий «Операция «Ы»», «Кавказская пленница», «Бриллиантовая рука», «Иван Васильевич меняет профессию». Отношение Лимонова к творчеству Гайдая было резко негативным.

¹⁹³ «Потом мы поехали к магазину Лейпциг». Универмаг «Лейпциг» — магазин товаров из Германской Демократической Республики, открылся в Москве в 1965 году по адресу Ленинский проспект, 87. Был чрезвычайно популярен среди москвичей.

¹⁹⁴ «с интересом стала читать книгу старую и ободраную «Преступные типы в литературе и искусстве»». «Преступные типы в искусстве и литературе» — сочинение итальянского криминолога и политического деятеля Энрико Ферри (1856–1929). На русском языке издана в 1908 году.

¹⁹⁵ «А ещё был безработный еврей Хлевнер». Вероятнее всего, Джим Борисович Хлевнер (р. 1935) — слушатель Высших режиссерских курсов в Москве, телевизионный режиссер.

¹⁹⁶ «…пришла Лена Качалаева». Елена Федоровна Качелаева (р. 1948) — театральный художник, педагог, жена театрального режиссера, профессора Щукинского училища и ГИТИСа Сергея Яшина.

¹⁹⁷ «…я прочёл Оду Армии». «Ода Армии» — стихотворение Э. Лимонова, написанное в 1971 году. Начинается со строк:

¹⁹⁸ «…масенька идёт на чтение поэта Худякова». Генрих Федорович Худяков (1930–2019) — поэт, художник, автор перформансов. Московский знакомый Э. Лимонова и Елены Щаповой. С 1974 года в эмиграции, умер в Нью-Йорке. Лимонов уважал Худякова и его творчество за «чудаковатую эксцентричность». Худяков — герой рассказа Э. Лимонова King of Fools и мемуарного очерка «Худяков» в последней, пятой части «Книги мёртвых».

¹⁹⁹ «Поехать к Зайцевой и забрать кое-что». Алла Михайловна Зайцева — искусствовед, галерист, знакомая московского и парижского периодов жизни Э. Лимонова.

²⁰⁰ «…луну наверху, хотя и тронутую ботинками американских военнослужащих». Первыми на поверхность Луны высадились американские астронавты Базз Олдрин и Нил Армстронг, произошло это 20 июля 1969 года в рамках миссии «Аполлон-11». Олдрин и Армстронг были лётчиками ВВС и ВМС США, то есть военнослужащими.

²⁰¹ «Масенька едет с ужина. Её муж ведёт мерседес осторожно». Автомашины марки Mercedes-Benz, славящиеся уровнем комфорта и надежностью, в Советском Союзе являлись престижной редкостью. Был распространен миф, что «мерседесами» в СССР владели три человека — Леонид Брежнев, Владимир Высоцкий и Анатолий Карпов. На самом деле это было не так и достаточное число преуспевающих советских граждан, включая Виктора Щапова, Виктора Луи или Мстислава Ростроповича, были счастливыми владельцами германских автомобилей этой марки. Также «мерседесами» были оснащены некоторые подразделения московской милиции.

²⁰² «Сейчас придёт Вася, которого я видел 5 минут. Увижу его ещё десять. ⟨…⟩ Пошёл дождь и этот Василий с сиплым голосом опаздывает». Возможно, речь идет о киноактере Василии Борисовиче Ливанове (р. 1935).

²⁰³ «…прохожу по Петровке, и вхожу в загороженый Лихов переулок и под деревянный навес в деревянном коридоре, и вверх без лифта». В Лиховом переулке жил друг Лимонова тех лет, поэт Дмитрий Савицкий.

²⁰⁴ «…отвяжись худая жисть, я тебя не знаю…» Перефразированная пословица «Отвяжись худая жизнь — привяжись хорошая» из сборника В.И. Даля «Пословицы русского народа».

²⁰⁵ «Лозин водил Марью Николавну к Стесину…» Лозин Андрей Николаевич (р. 1947) — художник, музыкант. По свидетельству В. Кривулина, в начале своего московского периода Лимонов жил на квартире у Лозина. В 1975 году Андрей Лозин эмигрировал из СССР. Автор, в частности, графического портрета Э. Лимонова (1968). Марья Николаевна — по всей видимости, М.Н. Изергина (см. далее).

²⁰⁶ «…как вчерашняя песня «Возле сада городского, возле рубленых хором, каждый вечер ходит Стенька, переряженый купцом. Алёна чужемужняя жена. Захватил Алёну». И вторая песня «успокоился бедный стрелок». Обо мне. Обо мне все русские песни». Народная песня «Мимо сада городского» основана на стихотворении Дмитрия Садовникова «По посаду городскому» (1882), развивающем тему народного предания о Стеньке Разине и его трагической любви. Образ Разина волновал воображение Лимонова и, как иные героические образы, примеривался им на себя. В поэме «Автопортрет с Еленой» автор вовсе титулует себя: «Народный герой Степан Тимофеевич Лимонов». Что касается сюжета песни, то Лимонов совершено оправданно проецировал его на свои отношения с Еленой Щаповой:

Примечательно, что наиболее распространена версия первой строки: «Мимо сада городского». Лимонов же цитирует вариацию «Возле сада городского». Вариант с такой первой строчкой известен в лишь в исполнении популярного тенора начала ХХ века Ивана Николаевича Боброва. Пластинка с его исполнением песни о Разине была выпущена в начале ХХ века киевской фабрикой общества «Экстрафонъ» с каталожным номером 23280.

«Успокоился бедный стрелок» — строка из народной песни «Меж высоких хлебов», сочиненной на основе стихотворения Н. А. Некрасова «Похороны» (1861). Среди многочисленных вариантов её исполнения записи Лидии Руслановой, Юрия Гуляева, Ивана Скобцова.

²⁰⁷ «…как жаловался художник Ворошилов на своего маленького благодетеля Боба Кушера». Игорь Васильевич Ворошилов (1939–1989) — художник-авангардист, близкий друг московского периода жизни Лимонова. Герой множества его текстов. Борис Кушер — приятель Э. Лимонова, И. Ворошилова, М. Гробмана, В. Стесина, хозяин квартиры в Уланском переулке, где Лимонов с Анной Рубинштейн прожили свой первый год в Москве. По свидетельству М. Гробмана, писал рассказы.

²⁰⁸ «…на шестом этаже у скульпторши Марины Романовской, и на первом — у Жени Штейман — жены художника…» Марина (Марианна) Борисовна Романовская (1929–2009) — художник, скульптор. Жена скульптора Павла Моисеевича Шимеса (1930–2019). С 1997 года жила с мужем в Германии.

Евгения Андреевна Штейман-Деревянко (1931–1997) — художница, скульптор.

²⁰⁹ «Её «похудил» спец. упражнениями — некто Котомахин…» Александр Котомахин — сотрудник Института дружбы народов, звукорежиссер ВИА «Машина времени», эколог, вероятно, один из первых фитнес-тренеров. См. воспоминания Анны Родионовой о совместных с актрисой Маргаритой Тереховой тренировках «по Котомахину» (М.: Время, 2022): ««…надо к Котомахину, поедем, я тебя познакомлю». Я решила, что это некий гуру, к которому Рита прикипела, а это оказался философ-физкультурник: он реально лепил женские фигуры, причём в живом виде. Когда мы с Ритой к нему первый раз приехали и познакомились с его изящной, тоненькой, хорошенькой женой, Саша Котомахин показал нам фотографию жены до встречи с ним. Мы обалдели — девушка была корпулентная, даже показалась — ширококостная. Но метод Котомахина совершил чудо. Проигнорировав момент философии, мы с Тереховой бешено занялись мучительными упражнениями, особенно одно мне снится до сих пор — из положения сидя, засунув пальцы ног под книжный шкаф, надо постараться встать. Мы обливались потом, но фотография жены стояла перед нами реальным примером. Мы были истовыми ученицами…»

²¹⁰ «…старую песенку-пародию на Вертинского «Наш Сашка фантазёр — механик, лилового он негра изобрел…»» Текст этой пародии на песню Александра Вертинского «Лиловый негр» (1916) пока обнаружить не удалось.

²¹¹ «Сказка о том как мотылёк топнул ногой. «У Сулеймана ибн-Дауда…»» The Butterfly that Stamped — сказка английского поэта и романиста Редьярда Киплинга из сборника «Маленькие сказки» (1912). Неоднократно переводилась на русский язык.

²¹² «…тут пришёл ещё один тип, какой-то Лёня Гарин…» Леонид Семенович Гарин (27 сентября 1937, Москва — 21 сентября 1978, Сочи) — вибрафонист-виртуоз, джазовый и эстрадный композитор, киноактер. Работал с Геленой Великановой, Тамарой Миансаровой, Юрием Слободкиным, Аллой Пугачевой. В сентябре 1978 года убит при невыясненных обстоятельствах в городе Сочи.

²¹³ «…отец Нолика (отец Нолика дирижёр театра Ромэн), отец Наума Олева — недавно разбогатевшего на песнях поэта». Мирон Олев, отец поэта-песенника Наума Олева (1938–2009), был заведующим авторемонтными мастерскими. Наум Олев — приятель Виктора Щапова, мужа Елены Щаповой. Лимонов посвятил Олеву очерк «Я умер задолго до смерти» в «Книге мёртвых — 3»

²¹⁴ «…пришёл конферансье лет сорока с лишним», «Это всё говорил пошловатый конферансье Лодыженский…» Семен Моисеевич Ладыженский — артист эстрады, конферансье, исполнитель музыкальных куплетов и пародий. Харьковчанин, отец писателя-фантаста Олега Ладыженского, известного как пишущего в соавторстве с Дмитрием Громовым под псевдонимом Генри Лайон Олди.

²¹⁵ «Марина и Паша». Чета скульпторов — Марина Романовская и Павел Шимес.

²¹⁶ «Масечка написала стихотворение обо мне, о Лондоне, как будто я англичанин». Ср. с фрагментом этого же текста: «Найдите мне бабушку и дедушку. Найдите отца и мать — сестру и брата. Я хочу перевернуть эту тайну рождения, этот ужас опрокинуть. У меня будет дедушка седой, может быть он будет англичанин. Может быть, подберите его из англичан. В доме будет камин, сестра в белом платье и прочее».

²¹⁷ «На Колхозной сел в троллейбус и опять везде видел приметы прошлой своей жизни». Колхозная (ныне возвращено историческое название Сухаревская) — одна из центральных площадей Москвы, часть Садового кольца.

²¹⁸ «А я и Витя смотрели «Горе от ума» по телевидению». Фильм-спектакль Государственного академического Малого театра «Горе от ума» демонстрировался по 1-й программе ЦТ в понедельник 25 сентября 1972 года с 19.55 до 22.45. В роли Чацкого в спектакле был артист Михаил Царёв.

²¹⁹ «Подарил ей 6-й сборник…» Машинописный сборник стихотворений Э. Лимонова 1972 года.

²²⁰ «Приглашал на пробный спектакль в ЦДКЖ — Ахмадулина и Амарантов». Белла Ахатовна Ахмадулина (1937–2010) — русский поэт, ключевая фигура поэзии 1960–1980-х годов. Борис Георгиевич Амарантов (1940–1987) — артист оригинального жанра, мим, жонглер, киноактер. С 1977 года в эмиграции. Вернулся в СССР, 3 марта 1987 года погиб при невыясненных обстоятельствах. Ахмадулина и Амарантов совместно работали в Театре пантомимы над спектаклем «Чудеса в саквояже».

ЦДКЖ — Центральный дом культуры железнодорожников, расположен в Москве по адресу Комсомольская пл., 4.

²²¹ «На кухне, потому что в комнате шёл хоккей, и там сидели Виктор и Лодыженский». 26 сентября по 1-й программе ЦТ, сразу после программы «Время», демонстрировалась международная встреча сборная СССР — сборная Канады. Передача шла в режиме цветного телевещания.

²²² «…три Витя занял у Коневского». Леонид Семенович Каневский (р. 1939) — актер театра и кино, телеведущий.

²²³ «А я ел щи, потому что очень люблю щи. И всякому кушанью их предпочитаю. Разве что бараний шашлык лучше. Вообще я люблю грубые кушанья». Подлинный гимн щам, традиционному капустному супу русской кухни, появится через несколько лет в романе Э. Лимонова «Это я — Эдичка»: «Преимущества щей такие, их пять: 1. Стоят очень дёшево, два-три доллара обходится кастрюля, а кастрюли хватает на два дня! 2. Не скисают вне холодильника даже в большую жару. 3. Готовятся быстро — всего полтора часа. 4. Можно и нужно жрать их холодными. 5. Нет лучше пищи для лета, потому как кислые».

²²⁴ «Я вполне люблю вот очерки по истории русской литературы 19 века. Издание 1913 года». Речь о двухтомном труде литератора и теоретика словесности Владимира Федоровича Саводника (1874–1940) «Очерки по истории русской литературы XIX века» (1913), популярном дореволюционном учебном пособии, выдержавшем несколько переизданий.

²²⁵ «Отвёз стихи для Чехословакии…» Вероятнее всего, стихи предназначались для публикации в чешской газете «Student».

²²⁶ «Душан Конечный и потом спор до полдесятого». Душан Конечный — чешский журналист и критик, автор статей о советской неофициальной культуре, в частности о книжных графиках в пражском журнале «Книжная культура» («Knižní kultura»).

²²⁷ «Она поехала к матери за туфлями — друзья достали нам билеты на Баланчина». Джордж Мелитонович Баланчин (1904–1983) — один из крупнейших хореографов ХХ века русско-грузинского происхождения. В 1972 году состоялись вторые (после 1962 года) гастроли труппы Баланчина New York City Ballet (NYCB) в СССР. Гастроли прошли с невероятным успехом.

²²⁸ «…ну ладно Збарский, а то привела этого Марка Абелева». Марк Юрьевич Абелев (1935–2024) — советский и российский ученый в области строительных технологий, доктор технических наук, профессор, лауреат Государственной премии СССР (1991). В 1966–1976 годах муж актрисы и режиссера Галины Борисовны Волчек.

²²⁹ «…вечер этого Наумова не состоялся, парапсихолога. Запретили люди из МК». Эдуард Наумов (1937–1997) — советский биолог из НИИ медицинской техники, экстрасенс и парапсихолог, энтузиаст исследований паранормального. Автор нашумевшей статьи «Что такое парапсихология», опубликованной в центральной советской газете «Правда» 14 августа 1966 года. В 1973 году был обвинён в «неправомерной лекционной деятельности и в незаконной пропаганде парапсихологии» и осуждён на два года лишения свободы. В 1997 году Э.К. Наумов был убит в собственной квартире в Москве.

²³⁰ «И там же были Жилинские ⟨…⟩ Жилинский рассказывал о встрече с Фурцевой подробно». Дмитрий Дмитриевич Жилинский (1927–2015) — советский и российский живописец, график, действительный член Академии художеств СССР и России.

^[32] Деятельность организации признана нежелательной на территории Российской Федерации.

Список источников

Тексты:

Машинописный дневник 6 июня — 27 декабря 1971 года

Eduard Limonov, Untitled manuscript, Leaves 1–50, undated, MSE_REE-0006–471, Box: 7, Folder 471. Vagrich and Irene Bakhchanyan Collections, MSE/REE 0006. University of Notre Dame Rare Books & Special Collections

Eduard Limonov, Untitled manuscript, Leaves 51–100, undated, MSE_REE-0006–472, Box: 7, Folder 472. Vagrich and Irene Bakhchanyan Collections, MSE/REE 0006. University of Notre Dame Rare Books & Special Collections

Eduard Limonov, Untitled manuscript, Leaves 101–150, undated, MSE_REE-0006–473, Box: 7, Folder 473. Vagrich and Irene Bakhchanyan Collections, MSE/REE 0006. University of Notre Dame Rare Books & Special Collections

Diaries 1969–1974 (1309–3057), 1969–1974, Box: 7, Folder: 8–14. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. pp. 1733–1758. Amherst Center for Russian Culture

Автопортрет без Елены

Manuscript of unpublished story «Gospodi», undated, Box: 5, Folder: 6. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Я не хочу быть простым человеком

Eduard Limonov, Untitled manuscript, undated, MSE_REE-0006–470, Box: 7, Folder 470. Vagrich and Irene Bakhchanyan Collections, MSE/REE 0006. University of Notre Dame Rare Books & Special Collections

Письма Елене Щаповой, 1972–1973

Draft letters to E. Shchapova, undated, Box: 3, Folder: 3. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Письма Елене Щаповой, 1976–1982

Letters, Eduard Limonov to Elena Shchapova [de Carli], circa 1976 MSE_REE-0006–441, Box: 6, Folder 441. Vagrich and Irene Bakhchanyan Collections, MSE/REE 0006. University of Notre Dame Rare Books & Special Collections

Letters, Eduard Limonov to Elena Shchapova [de Carli], circa 1976 MSE_REE-0006–442, Box: 6, Folder 442. Vagrich and Irene Bakhchanyan Collections, MSE/REE 0006. University of Notre Dame Rare Books & Special Collections

Letters, Eduard Limonov to Elena Shchapova [de Carli], 1980 February 21 MSE_REE-0006–443, Box: 6, Folder 443. Vagrich and Irene Bakhchanyan Collections, MSE/REE 0006. University of Notre Dame Rare Books & Special Collections

Лимонов, Э.В. Письмо к Елене Щаповой де Карли. Начало 1980-х. Рукопись. Аукцион «Антиквариум». Аукцион №90. Лот 11

Лимонов, Э.В., Половец, А.Б. Письмо к Елене Щаповой де Карли. 23 июл. 1981 г. Рукопись, машинопись. Аукцион «Антиквариум». Аукцион №96. Лот 7

Лимонов, Э.В. Иуда на Бродвее. Машинопись стихотворения с авторской запиской, адресованной Елене Щаповой де Карли. Начало 1980-х. Аукцион «Антиквариум». Аукцион №80. Лот 5

Лимонов, Э.В. Письмо к Елене Щаповой де Карли. 16 мар. 1982 г. Машинопись и рукопись. Аукцион «Антиквариум». Аукцион №104. Лот 24

Лимонов, Э.В. Письмо к Елене Щаповой де Карли. 1 сент. 1982 г. Машинопись с авторской правкой. Аукцион «Антиквариум». Аукцион №90. Лот 14

Лимонов Э.В. Письмо к Елене Щаповой де Карли. 28 сент. 1982 г. Рукопись. Аукцион «Антиквариум». Аукцион №73–2. Лот 210

Лимонов, Э.В. Письмо к Елене Щаповой де Карли. 4 окт. 1982 г. Аукцион «Антиквариум». Аукцион №73–2. Лот 209

Иллюстрации:

Eduard Limonov, Untitled manuscript, Leaves 1–50, undated, MSE_REE-0006–471, Box: 7, Folder 471. p. 1. Vagrich and Irene Bakhchanyan Collections, MSE/REE 0006. University of Notre Dame Rare Books & Special Collections

Limonov, E., 1973, Box: 9, Folder: 3. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Diaries 1971, 1971, Box: 7, Folder: 15. p. 79. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Chikovani, O., 1973, Box: 9, Folder: 3. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Aleinikov, V., 1969, Box: 9, Folder: 2. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Limonov, E. 1971–1972, Box: 9, Folder: 3. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Limonov, E., 1973, Box: 9, Folder: 3. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Limonov, E., 1971–1972, Box: 9, Folder: 3. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Rubinshtein, A., 1964, Box: 9, Folder: 2. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Eduard Limonov, Untitled manuscript, Leaves 1–50, undated, MSE_REE-0006–471, Box: 7, Folder 471. p. 27. Vagrich and Irene Bakhchanyan Collections, MSE/REE 0006. University of Notre Dame Rare Books & Special Collections

Diaries 1969–1974 (1–1308), 1969–1974, Box: 6, Folder: 3–7. pp. 1092–1093. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Limonov, E., 1968–1971, Box: 9, Folder: 2. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Diaries 1969–1974 (1–1308), 1969–1974, Box: 6, Folder: 3–7. pp. 1128. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Эдуард Лимонов в Лиховом переулке у Дмитрия Савицкого, зима 1970. Архив Даниила Духовского

Limonov, E., 1971–1972, Box: 9, Folder: 3. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Diaries 1969–1974 (1309–3057), 1969–1974, Box: 7, Folder: 8–14. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. p. 1751. Amherst Center for Russian Culture

Автопортрет Э. Лимонова, 17 марта, 1969 (11 тетрадь), Гостевые тетради Михаила Гробмана, 1964–1971. Факсимильное воспроизведение 18 тетрадей.— М.; Барбарис, 2015.

Manuscript of unpublished story «Gospodi», undated, Box: 5, Folder: 6. p. 1. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Эдуард Лимонов, 1971. Архив Даниила Духовского

«Школьн. друг Витя Проуторов умер» Оригинальный рисунок Эдуарда Лимонова, 1968. Литературно-художественный альманах «Новая Кожа» №2 (М.; Нью-Йорк: Кожа Пресс, 2010)

Manuscript of unpublished story «Gospodi», undated, Box: 5, Folder: 6. p. 7. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Manuscript of unpublished story «Gospodi», undated, Box: 5, Folder: 6. p. 11. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Eduard Limonov, Untitled manuscript, undated, MSE_REE-0006–470, Box: 7, Folder 470. p. 86. Vagrich and Irene Bakhchanyan Collections, MSE/REE 0006. University of Notre Dame Rare Books & Special Collections

Eduard Limonov, Untitled manuscript, undated, MSE_REE-0006–470, Box: 7, Folder 470. p. 1. Vagrich and Irene Bakhchanyan Collections, MSE/REE 0006. University of Notre Dame Rare Books & Special Collections

Limonov, E., 1973, Box: 9, Folder: 3. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Eduard Limonov, Untitled manuscript, undated, MSE_REE-0006–470, Box: 7, Folder 470. p. 116. Vagrich and Irene Bakhchanyan Collections, MSE/REE 0006. University of Notre Dame Rare Books & Special Collections

Limonov, E., 1973, Box: 9, Folder: 3. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Limonov, E., 1973, Box: 9, Folder: 3. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Eduard Limonov, Untitled manuscript, undated, MSE_REE-0006–470, Box: 7, Folder 470. p. 127. Vagrich and Irene Bakhchanyan Collections, MSE/REE 0006. University of Notre Dame Rare Books & Special Collections

Лимонов и Елена Щапова, Москва, начало 1970-х. Архив Даниила Духовского

Limonov, E., 1973, Box: 9, Folder: 3. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Eduard Limonov, Untitled manuscript, undated, undated, MSE_REE-0006–470, Box: 7, Folder 470. pp. 4–5. Vagrich and Irene Bakhchanyan Collections, MSE/REE 0006. University of Notre Dame Rare Books & Special Collections

Eduard Limonov, Untitled manuscript, undated, MSE_REE-0006–470, Box: 7, Folder 470. p. 25. Vagrich and Irene Bakhchanyan Collections, MSE/REE 0006. University of Notre Dame Rare Books & Special Collections

Eduard Limonov, Untitled manuscript, undated, MSE_REE-0006–470, Box: 7, Folder 470. p. 46. Vagrich and Irene Bakhchanyan Collections, MSE/REE 0006. University of Notre Dame Rare Books & Special Collections

Draft letters to E. Shchapova, undated, Box: 3, Folder: 3. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Limonov, E., 1973, Box: 9, Folder: 3. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Draft letters to E. Shchapova, undated, Box: 3, Folder: 3. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Draft letters to E. Shchapova, undated, Box: 3, Folder: 3. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Limonov, E., 1973, Box: 9, Folder: 3. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Limonov, E. et al, 1974, Box: 9, Folder: 3. Ilya Levin Collection of Eduard Limonov, crc-073. Amherst Center for Russian Culture

Лимонов Э.В. Письмо к Елене Щаповой де Карли. 28 сент. 1982 г. Рукопись. Аукцион «Антиквариум». Аукцион №73–2. Лот 210

Letters, Eduard Limonov to Elena Shchapova [de Carli], circa 1976 MSE_REE-0006–441, Box: 6, Folder 441. Vagrich and Irene Bakhchanyan Collections, MSE/REE 0006. University of Notre Dame Rare Books & Special Collections

Эдуард Лимонов и Елена Щапова, Москва, начало 1970х. Архив Даниила Духовского

Эдуард Лимонова, Елена Щапова и Вагрич Бахчанян. Фото Александра Виленского

Letters, Eduard Limonov to Elena Shchapova [de Carli], circa 1976 MSE_REE-0006–442, Box: 6, Folder 442. Vagrich and Irene Bakhchanyan Collections, MSE/REE 0006. University of Notre Dame Rare Books & Special Collections

Эдуард Лимонов в доме на Sutton Square, Нью-Йорк, 1979. Архив Даниила Духовского

Letters, Eduard Limonov to Elena Shchapova [de Carli], circa 1976 MSE_REE-0006–441, Box: 6, Folder 441. Vagrich and Irene Bakhchanyan Collections, MSE/REE 0006. University of Notre Dame Rare Books & Special Collections

Лимонов, Э.В. Письмо к Елене Щаповой де Карли. 4 окт. 1982 г. Аукцион «Антиквариум». Аукцион №73–2. Лот 209

Лимонов, Э.В. Письмо к Елене Щаповой де Карли. 16 мар. 1982 г. Машинопись и рукопись. Аукцион «Антиквариум». Аукцион №104. Лот 24

Лимонов, Э.В. Иуда на Бродвее. Машинопись стихотворения с авторской запиской, адресованной Елене Щаповой де Карли. Начало 1980-х. Аукцион «Антиквариум». Аукцион №80. Лот 5

Эдуард Лимонов в Нью-Йорке. Архив Даниила Духовского

Благодарности

Издательство выражает благодарность за помощь в создании сборника Отделу редких книг и специальных коллекций Библиотеки Хесбурга Университета Нотр-Дам и лично Наташе Ляндрес; Центру русской культуры Амхерст-колледжа и лично Эрике Дреннан и Наде Спивак; Светлане Лазуткиной, Е.А. и Илье Пригожину; аукционному дому «Антиквариум» и Ольге Хрусталёвой; Глебу Гавришу, Тьерри Мариньяку и Илье Левину.

Иллюстрации

Самые ожидаемые книги 2026 года:
гид Кинопоиска

Элиза Данте

В 2026 году на русском языке выйдет множество любопытных книжных новинок: издания крупнейших мировых авторов, остросюжетные дебюты, научная фантастика и откровенные документальные проекты. Также в списке наших ожиданий есть новеллизация хоррора от автора «Если все кошки в мире исчезнут», сборник цитат Ленни Белардо из «Молодого папы», короткая проза Салмана Рушди, биография Александры Коллонтай, письма и дневники Лимонова и исследование старения от Симоны де Бовуар.

• Гэнки Кавамура «Выход 8»
• Паоло Соррентино «Бремя Господне. Евангелие от Ленни Белардо»
• Ричард Томас Осман «Смертельная удача»
• Стивен Биттнер «История вина в стране царей и комиссаров»
• Мария Тереза Орси и Фабио Себастьяно Тана «Под зонтом в Токио»
• Игорь Лужецкий «Смерть в Средневековье»
• Ксения Буржская «Дегустация»
• Камель Дауд «Гурии»
• Александр Кушнир «Кинооблучение»
• Илья Мамаев-Найлз «Только дальний свет фар»
• Кэтрин Луиза Пиркис «Disappeared From Her Home»
• Ласло Краснахоркаи «Возвращение барона Венкхейма»
• Салман Рушди «Одиннадцатый час»
• Татьяна Столяр «Я есть жир»
• Артур Моррисон «The Dorrington Deed-Box»
• К.А. Терина «Юрга»
• Татьяна Замировская «Некоторые вещи уже произошли»
• Анчал Малхотра «Книга извечных ценностей»
• Колетт «Кошки моей жизни»
• Сьюзен Таубес «Плач по Юлии»
• Уильям Максвелл «Пока, увидимся завтра»
• Ольга Птицева «Провалы»
• Анна Старобинец «Хроники пепельной весны. Магма ведьм»
• Вера Богданова «Царствие мне небесное»
• Ольга Бронникова, Матье Рено «Биография Александры Коллонтай»
• Мартин Миттельмейер «Век ДАДА»
• Алексей Герман, Светлана Кармалита «Долгие ночные стоянки. Кинопроза»
• Рёко Секигути «Земля — одна большая кухня»
• Даулет Жанайдаров и Всеволод Коршунов «Крупным планом: как смотреть кино»
• Штеффен Шрёдер «Планк, или Когда свет потерял свою легкость»
• Симона де Бовуар «Старость»
• Альберто Анджелини «Сергей М. Эйзенштейн: психоанализ и психология»
• Эммануэль Каррер «Ухрония»
• Эдуард Лимонов «Я не хочу быть простым человеком»

⟨…⟩

Эдуард Лимонов
«Я не хочу быть простым человеком»

Издательство «Альпина.Проза»

В прошлом году был впервые опубликован утерянный роман Эдуарда Лимонова «Москва майская». В этом же году читатели получат возможность глубже погрузиться не только в мир его легендарного романа «Это я — Эдичка», узнавая больше о главном герое и его возлюбленной, но и увидеть Лимонова влюбленного. В 2026 году на русском языке впервые выйдут дневники, письма и рассказы, написанные автором и обращенные к Елене Щаповой.

«Кинопоиск», 30 декабря 2025 года 5 января 2026 года

Нон-фикшн 2026:
какие книги готовят издательства к публикации в новом году

Анастасия Скорондаева

«РГ» продолжает рассказывать о самых ожидаемых книгах 2026 года. На этот раз в нашей подборке литература нон-фикшн.

Издательство «Альпина.Проза» после громкой премьеры 2025 года — утраченного романа «Москва майская» Эдуарда Лимонова продолжит публиковать неизданные до этого работы писателя. На этот раз будет выпушен сборник «Я не хочу быть простым человеком»: литературные дневники, письма и рассказы, посвященные и адресованные Елене Щаповой, героине легендарного романа «Это я — Эдичка».

«Российская газета», 2 января 2026 года

Ждем в 2026:
новый Лимонов, история доспехов, викторианские женщины и духи болезней

Елена Нещерет

Не все издательства готовы обнародовать свои планы в самом начале года, так что собрать полный список самых значимых книжных новинок, которые ждут нас в 2026-м, невозможно. Но примерное направление издательских интересов проследить получится.

Так, издательство «Альпина» готово поделиться сокровищами, найденными в прошлом марте вместе с «Москвой майской» Лимонова, «Подписные» продолжают публиковать забытую классику, в основном англоязычную, а издательство интеллектуальной прозы и философии «Ad Marginem» открыло предзаказ на историю бегства от суровой реальности.

Книжный рынок, похоже, держится из последних сил и попросил у Дедушки Мороза в подарок пощады, но есть и хорошая сторона у затишья и упадка: может быть, мы станем читать медленнее и вдумчивей, искать больше дополнительной информации о понравившихся книгах и обсуждать их обстоятельно, не спеша.

• Эдуард Лимонов «Я не хочу быть простым человеком»
• Кэролайн Блэквуд «Корриган»
• Гюнтер Грасс «Невспаханное поле»
• Антон Нелихов «Духи болезней на Руси»
• Вера Богданова «Царствие мне небесное»
• Фёдор Панфилов «Броня и блеск. Искусство власти. Доспехи Ренессанса»
• Нина Ауэрбах «Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа»
• Новайолет Булавайо «Нам нужны новые имена»
• Фредерико Кампанья «Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории»

Эдуард Лимонов,
«Я не хочу быть простым человеком»

Альпина. Проза

В 2025 году группа исследователей-энтузиастов получила доступ к архивам Андрея Синявского. Они искали следы интервью, которое Эдуард Лимонов брал для газеты «Новое русское слово» у известного перебежчика Григория Климова, и ранние черновики романа «Это я — Эдичка». Ходили слухи, что «Эдичка» мог стать поэмой. Поиски завершились очень интересно: во-первых, была найдена целая рукопись романа «Москва майская», который считался безвозвратно утраченным, а во-вторых, действительно, нашлись материалы по «Эдичке». В 2026 году «Альпина. Проза» обещает опубликовать сборник литературных дневников, писем и рассказов, посвящённых и адресованных Елене Щаповой, героине легендарного романа. В издательстве сообщают, что все материалы в сборнике увидят свет впервые.

⟨…⟩

«Фонтанка.ru», 13 января 2026 года

Водолазкин, Цискаридзе и Рубинштейн

Дарья Башлыкова

10 ожидаемых книг 2026 года.

Новый год порадует любителей чтения множеством литературных новинок. Общий список получился внушительным, и нам, признаемся, нелегко было выбрать даже десять книг. Среди них — новый детективный роман Евгения Водолазкина, третий роман нобелевского лауреата Ласло Краснахоркаи, продолжение автобиографического цикла Николая Цискаридзе, новые романы Веры Богдановой и Анны Старобинец, первый том сборника сочинений Льва Рубинштейна и многое другое.

• Евгений Водолазкин «Последнее дело майора Чистова»
• Вера Богданова «Царствие мне небесное»
• Эдуард Веркин Продолжение цикла «Поток Юнга»
• Ласло Краснахоркаи «Возвращение барона Венкхейма»
• Лев Рубинштейн «Собрание сочинений Льва Рубинштейна. Том 1»
• Николай Цискаридзе «Мой театр. Книга третья»
• Анна Старобинец «Хроники пепельной весны. Магма ведьм»
• Урсула Ле Гуин «Язык ночи» и «Всегда возвращаясь домой»
• Эдуард Лимонов «Я не хочу быть простым человеком»
• Юкио Мисима «Beautiful Star»

⟨…⟩

«Я не хочу быть простым человеком»

Эдуард Лимонов, «Альпина.Проза»

Продолжает напоминать о себе и Эдуард Лимонов, чей утерянный роман «Москва майская» был найден и опубликован в прошлом году А в 2026-м «Альпина. Проза» обещает выпустить сборник литературных дневников, писем и рассказов Эдуарда Лимонова, посвящённых и адресованных Елене Щаповой, героине легендарного романа. В издательстве сообщают, что все материалы в сборнике увидят свет впервые.

⟨…⟩

«Культура Екатеринбурга», 16 января 2026 года

От Эдуарда Лимонова до Евгения Водолазкина:
19 самых ожидаемых книг 2026 года

Лиза Вельяминова

А еще новый релиз Михаила Пиотровского, философская притча «венгерского Достоевского» и лауреата Нобелевской премии Ласло Краснахоркаи, исследование Татьяны Черниговской о нейронауке, собрания сочинений Льва Рубинштейна и Якова Друскина, сценарии Алексея Германа старшего и Светланы Кармалиты и исповедь Татьяны Столяр о принятии себя. Редакция Собака.ru делится списком книг, на которые стоит обратить внимание в этом году.

• Евгений Водолазкин «Последнее дело майора Чистова»
• Ласло Краснахоркаи «Возвращение барона Венкхейма»
• Эдуард Лимонов «Я не хочу быть простым человеком»
• Лев Рубинштейн «Собрание сочинений. Том 1»
• Флориан Иллиес «Когда садится солнце. Семья Манн в Санари»
• Михаил Пиотровский «Я — арабист»
• Вирджиния Вулф, Джулия Стивен «Быть больным»
• Яков Друскин «Собрание сочинений»
• Татьяна Черниговская и Константин Анохин «Мозг и его я»
• Хишам Матар «Возвращение»
• Алексей Герман старший, Светлана Кармалита «Долгие ночные стоянки. Кинопроза»
• Иосиф Бродский «За чертой горизонта: петербургские тексты 1950–2000-х гг.»
• Эдвард Джоунз «Знакомый мир»
• Гюнтер Грасс «Невспаханное поле»
• Вера Богданова «Царствие мне небесное»
• Эдуард Веркин, название книги в работе
• Татьяна Столяр «Я есть жир»
• Сьюзен Таубес «Плач по Юлии»
• Илья Мамаев-Найлз «Только дальний свет фар»

⟨…⟩

Эдуард Лимонов «Я не хочу быть простым человеком» (18+)

Издатели продолжают традицию 2025 года: только недавно мы изучали утерянную и случайно найденную «Москву майскую» (роман-портрет богемной жизни оттепели!), а совсем скоро сможем оценить дневники, письма и рассказы, которые эпатажный писатель посвящал своей жене (и героине «Это я — Эдичка») Елене Щаповой. Все тексты будут опубликованы впервые!

Дата выхода пока неизвестна, «Альпина.Проза»

⟨…⟩

«Собака.ru», 21 января 2026 года

28 самых ожидаемых книг лета:
Лимонов, Балабанов, Юзефович, Сокуров!
// «Собака.ru», 17 июня, 2026 года

Самые ожидаемые книги 2026 года

Анна Пестерева

Бизнес-истории, биографии, культурные феномены и переводы нобелевских лауреатов.

Мы изучили планы издательств и составили собственный топ книг, который будут обсуждать весь год. Тут и бизнес-кейсы, и истории российских и зарубежных предпринимателей, и исследования на стыке экономики, истории и антропологии. А ещё два списка важных новинок в художественной литературе и нон-фикшене.

• Клэр Херберт «Детройтская история»
• сборник статей под редакцией Александра Фокина «Сделано в СССР»
• Стивен Витт «Мыслящие машины Дженсена Хуанга: История Nvidia и мировой ИИ-революции»
• Вероник Пуйяр «Между Парижем и Нью-Йорком: трансатлантическая индустрия моды в XX веке»
• Рустам Айнетдинов, Александр Ларьяновский, Харитон Матвеев, Георгий Соловьёв «Мечтатели с Физтеха: Как Skyeng вырастили бизнес и бустят мир через образование»
• Кич Хейги «Создатель ChatGPT. История Сэма Альтмана»
• Рэй Далио «Принципы устойчивости. Как управлять Большим долговым циклом и предотвращать финансовые кризисы»
• Василий Ключарёв «Нейроэкономика 1.0: Как наш мозг принимает решения?»
• Олеся Строева «Философские анекдоты»
• Александр Стесин «Полевая кухня»
• Максим Чумин «Вакканай»
• Александр Ветушинский «Стройка века. Философское осмысление Minecraft, главной игры современности»
• Наталья Громова «Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона»
• Леонид Кроль «Психопаты правят миром. Как превратить свои неудобные черты в инструмент влияния»
• Луиза Брайант «Полгода в красной России»
• Тоби Дамен «Колумбусштрассе: Семейная история. 1935–1945»
• Ларс Мулин «Невероятные похождения Лассе-Майи, рассказанные им самим»
• Алан А. Милн «Мир с честью. Война с честью»
• Анна Голда «Миядзаки, Такахата и феномен японской анимации»
• Роберт Грин «Мастерство игры»
• Джулиан Барнс «Исход(ы)»
• Мария Грация Каландроне «Куда ты меня не взяла»
• Эмир Кустурица «Оно мне надо?»
• Кейя Мидзуно «Однажды я встретил слона»
• Эдуард Лимонов «Я не хочу быть простым человеком»
• Джоан Фернандес «Спасая Винсента»
• Камель Дауд «Гурии»
• Ласло Краснахоркаи «Возвращение барона Венкхейма»
• Гюнтер Грасс «Невспаханное поле»
• Штеффен Шрёдер «Планк, или Когда свет потерял свою лёгкость»
• Салман Рушди «Одиннадцатый час»
• Хишам Матар «Возвращение»

⟨…⟩

«Я не хочу быть простым человеком»

Автор: Эдуард Лимонов, писатель, публицист и политик

Издательство: Альпина.Проза

Дата выхода: апрель

Книги Эдуарда Лимонова неизменно вызывают резонанс — особенно когда речь идёт о текстах, ранее нигде не публиковавшихся, как в этом случае. В книгу вошли литературные дневники, письма и рассказы, посвящённые и адресованные Елене Щаповой — героине легендарного романа «Это я — Эдичка».

⟨…⟩

«Russian Business», 31 января 2026 года

Новый роман Водолазкина и биография «Улисса»:
самые ожидаемые книги 2026 года

Анна Попова

Взросление сына священника, сбежавшая невеста, семейные тайны, история Сказочника, пародия, ставшая бестселлером,— все это главные мотивы и жанры книг, которые мы будем читать в 2026 году. О самых любопытных новинках издательств рассказывает литературный обозреватель BURO. Анна Попова.

• Наталья Громова «Евгений Шварц. Судьба сказочника в эпоху дракона»
• Евгений Водолазкин «Последнее дело Майора Чистова»
• Илья Мамаев-Найлз «Только дальний свет фар»
• Лев Рубинштейн «Это я»
• Эдуард Лимонов «Я не хочу быть простым человеком»
• Ласло Краснахоркаи «Возвращение барона Венкхейма»
• Салман Рушди «Одиннадцатый час»
• Гюнтер Грасс «Невспаханное поле»
• Эмили Бронте «Грозовой перевал»
• Рёко Секигути «Земля — это один большой котел»
• Вирджиния Вулф «Мемуарный клуб»
• Мария Грация Каландроне «Куда ты меня не взяла»
• Сергей Шаргунов «Попович»
• Персиваль Эверетт «Стирание»
• Кевин Бирмингем «Самая опасная книга: битва за «Улисса» Джеймса Джойса»
• Штеффен Шрёдер «Планк, или Когда свет потерял свою легкость»
• Джулия Альварес «Кладбище нерассказанных историй»
• Флориан Иллиес «Когда садится солнце. Семья Манн в Санари»
• Томас Пинчон «Противоденствие»
• Чимаманда Нгози Адичи «Отчет мечтаний»

⟨…⟩

«Я не хочу быть простым человеком»
Эдуард Лимонов

«Альпина.Проза»

Продолжаем традиции 2025 года и «Москвы майской»: на этот раз читаем еще одну ранее не публиковавшуюся книгу, сборник дневниковых записей, писем, а также рассказов, которые эпатажный писатель посвящал своей жене Елене Щаповой.

⟨…⟩

«BURO.», 3 февраля 2026 года

Самые ожидаемые книги 2026 года

Андрей Верещагин

В ближайшие месяцы мы вряд ли будем задаваться вопросом «что почитать». Рассказываем о 19 романах, сборниках и нон-фикшене 2026 года, за которыми советуем следить.

• К.А. Терина «Юрга»
• Евгений Водолазкин «Последнее дело майора Чистова»
• Анна Старобинец «Хроники пепельной весны. Магма ведьм»
• Татьяна Замировская «Некоторые вещи уже произошли»
• Вера Богданова «Царствие мне небесное»
• Персиваль Эверетт «Стирание»
• Ласло Краснахоркаи «Возвращение барона Венкхейма»
• Уильям Максвелл «Пока, увидимся завтра»
• Салман Рушди «Одиннадцатый час»
• Гюнтер Грасс «Невспаханное поле»
• Рик Муди «Пурпурная Америка»
• Кэролайн Блэквуд «Корриган»
• Эдвард Джоунз «Знакомый мир»
• Колетт «Кошки моей жизни»
• Чимаманда Нгози Адичи «Отчет мечтаний»
• Леонид Юзефович «Таитянка из Кронштадта»
• Эдуард Лимонов «Я не хочу быть простым человеком»
• Алан Милн «Мир с Честью. Война с Честью»
• Мемуары Леонида Каневского

⟨…⟩

«Я не хочу быть простым человеком» Эдуард Лимонов

Издательство: «Альпина. Проза»

О чем. Письма, дневниковые записи и рассказы. Все посвящено и адресовано Елене Щаповой, прототипу героини из первого романа Лимонова «Это я, Эдичка».

Почему ждем. В 2025 году «Альпина. Проза» выпустила неизданный ранее и, более того, считавшийся утерянным роман Лимонова «Москва майская» — несомненно, громкое событие. Новая книга, очевидно, скромнее — все-таки это не целая рукопись великого русского писателя, а вещи масштабом скромнее. Но все равно это вещи великого русского писателя.

⟨…⟩

«Т—Ж», 6 февраля 2026 года

Антиутопия Анны Старобинец и история Сибири: самые ожидаемые книги зимы-весны — 2026

Наталья Ломыкина

Прощальный роман британского классика Джулиана Барнса, исторический травелог Виктора Ремизова о покорении Сибири и детектив Евгения Водолазкина — Forbes Life составил календарь выхода главных художественных новинок первой половины 2026 года. Сохраняйте в закладки, чтобы не пропустить.

В 2026 году читателей ждет разговор о памяти, прощении и цене выбора. 80-летний Джулиан Барнс подведет черту в «Исходах», Евгений Водолазкин отправит майора Чистова расследовать убийство души, Владимир Медведев покажет нового «маленького человека», а алжирец Камель Дауд подарит голос той, кого хотели убить.

Читатели попробуют чужие жизни на вкус вместе с Ксенией Буржской, окажутся на нацистской фабрике младенцев в романе Каролин Де Мюлдер, выяснят, как осваивались ледяные берега Анабара, в историческом романе Виктора Ремизова и окунутся в постапокалиптическое Средневековье в магическом детективе Анны Старобинец. Финалист «Большой книги» Сергей Самсонов в новом романе говорит о музыке как о спасении, а лауреат «Нацбеста» Вера Богданова — о природе как пространстве выздоровления. И все это выйдет до начала лета.

Большинства новинок еще не существует даже в виде верстки, но подготовку к публикации подтвердили авторы, переводчики и редакторы, они же рассказали о книгах в подробностях. В галерее Forbes Life — самые интересные книги зимы-весны 2026 года в соответствии с планом их появления в продаже.

• Джулиан Барнс «Исходы»
• Паоло Соррентино «Бремя Господне. Евангелие от Ленни Белардо»
• Аллегра Гудман «Изола»
• Вера Богданова «Царствие мне небесное»
• Евгений Водолазкин «Последнее дело майора Чистова»
• Персиваль Эверетт «Стирание»
• Виктор Ремизов «Анабарская сказка»
• Каролин де Мюлдер «Колыбельная для Рейха»
• Ксения Буржская «Дегустация»
• Анна Старобинец «Хроники пепельной весны. Магма ведьм»
• Себастьян Фолкс «Шарлотта Грей»
• Эдуард Лимонов «Я не хочу быть простым человеком»
• Сергей Самсонов «Страсти по Немухину»
• Камель Дауд «Гурии»
• Владимир Медведев «Ловушка для сверчков»

⟨…⟩

Эдуард Лимонов «Я не хочу быть простым человеком»

Издательство «Альпина.Проза»
Предполагаемая дата выхода: май

Когда спустя годы после смерти писателя вдруг выходит его новая книга — это воспринимается как счастливый случай и подарок литературных богов. В прошлом году издательство «Альпина.Проза» внезапно, через пять лет после смерти автора, выпустило книгу Эдуарда Лимонова «Москва майская». Но оказалось, есть и другие тексты, полные творческой и жизненной лимоновской энергии и никогда прежде не публиковавшиеся.

«Я не хочу быть простым человеком» — сборник литературных дневников, писем и рассказов, посвященных и адресованных Елене Щаповой, героине легендарного романа «Это я — Эдичка». Издатель Татьяна Соловьева предлагает не углубляться в очередной раз в лимоновскую неповторимую особенность конструирования литературного героя из себя самого, литературной реальности из собственной жизни, наращивания на скелет «правды» литературного «правдоподобия». Просто пройтись по основным вехам: «Харьковская трилогия» рассказывала нам о детстве и юности Эда, найденная в прошлом году «Москва майская» начала заполнять лакуну следующего за Харьковом московского периода, но остановилась перед знакомством героя с Еленой Щаповой, которое перевернуло не только его жизнь, но во многом и эмигрантскую литературу в целом — именно о ней, точнее, о расставании с ней, повествует роман «Это я — Эдичка». Сборник «Я не хочу быть простым человеком» посвящен событиям между прибытием в Москву и отбытием в Нью-Йорк с последующим расставанием. Он построен так, чтобы показать читателю разные степени лимоновской автофикциональности — от дневника, повествующего о знакомстве героев, о влюбленности и переживаниях Эда, через гораздо более художественный текст об этом же времени (очень любопытно сравнивать), к письмам, которые пишутся уже через десять лет после описываемых в дневнике событий. И в них, конечно, совсем другая интонация и совсем другая боль. Все тексты сборника публикуются впервые и точно заслуживают внимания».

⟨…⟩

«Forbes», 25 февраля 2026 года

Папа и апокалипсис: 10 новых книг, которые стоит прочесть

•

Весна — время обновления, а потому очередной выпуск читательских рекомендаций посвящен новинкам книжного рынка. В одних случаях испытанный мэтр выдал свежий шедевр, с которым стоит ознакомиться, чтобы «быть в теме», в других малоизвестный автор обратился к интересному материалу. А ещё мы, к счастью, не застрахованы от появления новых книг тех писателей, которые достаточно давно оставили этот мир: специалисты слишком медленно изучают архивы, да и переводчики могут затянуть процесс. В сегодняшнем материале — список из 10 книг разных жанров и направлений.

• Гюнтер Грасс «Невспаханное поле»
• К.А.Терина «Юрга»
• Ласло Краснахоркаи «Возвращение барона Веркхейма»
• Евгений Водолазкин «Последнее дело майора Чистова»
• Паоло Соррентино «Бремя Господне»
• Эдуард Лимонов «Я не хочу быть простым человеком»
• Эмир Кустурица «Оно мне надо?»
• Леонид Юзефович «Таитянка из Кронштадта»
• Салман Рушди «Одиннадцатый час»
• Даниил Туровский «Луч»

⟨…⟩

Эдуард Лимонов. Я не хочу быть простым человеком

Автора романа «Это я — Эдичка», пламенного национал-большевика и героя фильма Кирилла Серебреникова нет уже шесть лет. В этом случае издатели, кажется, скребут по сусекам: новая книга представляет собой сборник дневников, черновиков и писем, которые относятся к одному из ранних периодов жизни писателя — московскому. Именно в Москве молодой парень из советской провинции по имени Эдуард Савенко стал поэтом-авангардистом, влился в ряды богемы и встретил Елену Щапову (ту самую, что написала впоследствии книгу «Это я — Леночка»*). О том, как всё это случилось, рассказывает сам автор — в своей уникальной манере.

⟨…⟩

«Трамплин», 26 марта 2026 года

* «Это я, Елена» (1984) + «Это я — Елена» (2008)

Новые книги 2026:
ТОП-10 самых ожидаемых книжных премьер года

•

В 2026 году у читателей будет много заметных релизов: дневники Эмира Кустурицы, роман Ласло Краснахоркаи, продолжение мемуаров Николая Цискаридзе, письма Василия Гроссмана, новая проза Салмана Рушди, книга Паоло Соррентино о Ленни Белардо и несколько сильных современных романов. В этой подборке новые книги 2026 нет единого жанра. Здесь есть автобиография, письма, философская проза, семейная драма, северный роман, малая проза и текст на стыке литературы и кино.

Новые книги 2026 интересны именно этим разбросом. Один читатель будет ждать Гроссмана из-за редких писем. Другой начнет с Кустурицы, потому что его дневники всегда связаны с кино, Балканами и политикой. Третий выберет Краснахоркаи после Нобелевской премии. Кто-то откроет Соррентино из-за сериала Молодой папа, а кто-то захочет посмотреть, как пишет Рушди после книги Нож.

В подборку самых ожидаемых книг 2026 года вошли:

• «Оно мне надо?» Эмира Кустурицы
• «Чет-нечет» Захара Прилепина
• «Возвращение барона Венкхейма» Ласло Краснахоркаи
• «Мой театр. Продолжение» Николая Цискаридзе
• «Я не хочу быть простым человеком» Эдуарда Лимонова
• «Обо мне не беспокойся…» Василия Гроссмана
• «Царствие мне небесное» Веры Богдановой
• «Эдем Аудур» Авы Олафсдоттир
• «Бремя Господне. Евангелие от Ленни Белардо» Паоло Соррентино
• «Одиннадцатый час» Салмана Рушди

⟨…⟩

«Я не хочу быть простым человеком» Эдуард Лимонов

Эдуард Лимонов остается автором, которого трудно читать нейтрально. Его тексты часто вызывают раздражение, интерес, несогласие, но редко оставляют читателя без реакции. «Я не хочу быть простым человеком» заявлена как книга из наследия автора: дневниковые записи, эссе и художественная проза.

Лимонов писал о человеке, который не хочет жить по готовому сценарию. Его интересовали одиночество, бедность, эмиграция, власть, сексуальность, унижение и желание выйти за пределы обычной роли. В новой книге важна не только тема бунта. Важен сам способ письма: прямой, резкий, иногда нарочито неприятный.

Эту книгу вряд ли стоит воспринимать как аккуратный архив. Скорее это продолжение разговора с автором, который и после смерти остается неудобным для многих читателей.

⟨…⟩

«Ключ», 29 апреля 2026 года

Что читать в июне: 12 отличных новых книг

Лиза Вельяминова

Дневники, письма и рассказы Эдуарда Лимонова о его жизни в Москве, эссе Вирджинии Вулф о Лондоне, трибьют Любови Аркус Александру Сокурову, переписка Рильке, Пастернака и Цветаевой, мифы Петербурга, а также хроники советской и российской мультипликации — «Собака.ru» рассказывает о литературных релизах первого месяца лета, на которые стоит обратить внимание.

• Эдуард Лимонов «Я не хочу быть простым человеком»
• Сборник «Сокуров»
• Кэролайн Блэквуд «Корриган»
• Вирджиния Вулф «Мой Лондон»
• Райнер Мария Рильке, Борис Пастернак, Марина Цветаева «Переписка 1926 года»
• Галина Антипова ««Милые мои Элли…» Американская одиссея Владимира Маяковского»
• Нелла Ларсен «Притворство»
• Сборник «Моя»
• Светлана Ворошилова «В конке без смартфона: Как выжить в дореволюционном Петербурге»
• Кевин Бирмингем «Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу»
• Сергей Капков «В Союзе с мультфильмами. О связи времени и кино, о судьбах и мультипликации»
• Владимир Иванов «Мифы Петербурга»

Эдуард Лимонов «Я не хочу быть простым человеком» (18+)

Издатели продолжают традицию 2025 года: только недавно мы изучали утерянную и случайно найденную «Москву майскую» (роман-портрет богемной жизни оттепели!), а совсем скоро сможем оценить дневники, письма и рассказы, в которых эпатажный писатель описывает столичный период своей биографии: от борьбы с нищетой до отношений с женой Еленой Щаповой. Все тексты сборника будут опубликованы впервые!

«Альпина.Проза»

⟨…⟩

«Собака.ru», 3 июня 2026 года

От мемуаров Энтони Хопкинса до леденящих душу триллеров: 10 книжных новинок июня и июля

Виктория Непомнищева

Лето — пора отпусков, а это значит, что самое время выбирать книгу. Специально для «Вечерней Москвы» Мария Стельмах, автор Telegram-канала «Ищу книгу на конец света», рассказывает о десяти книжных новинках.

• «Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти», Дарси Ли
• «Антуан Карем. Повар королей», Иэн Келли
• «Охотники за привидениями. Почему люди хотят верить в паранормальное», Мэттью Хонгольц-Хетлинг
• «Я не хочу быть простым человеком» (дневники, черновики, письма), Эдуард Лимонов
• «Уснуть», К.Л.Тейлор
• «Журавлев в небе», Андрей Гуртовенко
• «В поисках Сары», Дэниел Сверен-Бекер
• «Мы справились, парень. Мемуары», Энтони Хопкинс
• «Игра в мафию», Ким Харим
• «Нулевые. Подлинная история российского кино», Мария Кувшинова

⟨…⟩

«Я не хочу быть простым человеком» (дневники, черновики, письма), Эдуард Лимонов

Месяц выхода: июнь.

О чем книга

В этой книге исследуется московский период жизни Эдуарда Лимонова, который в его многотомной автофикшен-биографии представлен лишь вскользь. В то время как Харьков, Нью-Йорк и Париж описаны подробно, Москва становится ареной превращения провинциального поэта-авангардиста в бесстрашного хулигана, известного всему миру.

Почему стоит прочитать

Благодаря собранию дневниковых записей читатель наблюдает становление Лимонова-писателя.

Кому понравится

Тем, кто уже до дыр зачитал романы Эдуарда Лимонова и хочет узнать, каким писатель был в эпистолярном жанре.

⟨…⟩

«Вечерняя Москва», 17 июня 2026 года

Июльские новинки «Альпины.Проза»

•

В июле издательство «Альпина.Проза» выпустит новый прозаический сборник Эдуарда Лимонова и 2 романа о любви, семье и пути к самому себе.

• «Я не хочу быть простым человеком: дневники, проза, письма», Эдуард Лимонов
• «Светлая ночь», Чхве Ынён
• «Закон Генделя», Дарья Цивина

«Я не хочу быть простым человеком: дневники, проза, письма», Эдуард Лимонов

Московский период Лимонова в прижизненных изданиях его многотомной автофикшн-биографии намечен лишь пунктиром. Харьков, Нью-Йорк, Париж описаны подробно, а «Москву» он упоминает вскользь — в отдельных рассказах и публицистике. Между тем именно здесь провинциальный поэт-авангардист превратился в того самого Лимонова, которого мы знаем — бесстрашного хулигана литературы, сделавшего собственную биографию главным материалом своих книг. Борьба с нищетой, погружение в столичную богему, страстный роман с Щаповой, и, наконец, эмиграция — все это уместилось в несколько стремительных московских лет.

Собранные в этой книге тексты позволяют увидеть, как в ранних дневниках и первой прозе кристаллизовалась та самая личность, которой суждено было через несколько лет взорвать русскую литературу.

⟨…⟩

«Альпина.Проза», 30 июня 2026 года

«Я не хочу быть простым человеком»: главный редактор «Альпина.Проза» Татьяна Соловьёва и составитель нового сборника Денис Изотов — об издательском буме на Лимонова и о его ранее не изданных книгах

Денис Лукьянов

Эдуард Лимонов — писатель резонансный и скандальный. Одни обожают его тексты, другие — не переносят. С его творчеством, кажется, можно только так: впадать в крайности. Как любил делать и сам Лимонов. Но последние два года писатель подбрасывает сюрпризы даже с того света. В 2025-м в издательстве «Альпина.Проза» вышел роман «Москва майская», считавшийся утраченным, а в этом году — «Я не хочу быть простым человеком», сборник дневников, писем и короткий прозы, все тексты которого также публикуются впервые.

Чем обусловлен этот лимоновский бум, чем «утраченные» тексты отличаются от изданных ранее, и зачем, наконец, читать Лимонова сейчас? Разобрались в интервью с литературным критиком и главным редактором издательства «Альпина.Проза» Татьяной Соловьёвой и Денисом Изотовым, составителем сборника «Я не хочу быть простым человеком» и большим фанатом Лимонова. Заодно попытались выяснить, действительно ли «жизнь гения — сплошная мука».

Денис Изотов, составитель сборника, заместитель арт-директора издательской группы «Альпина».

— Все тексты сборника публикуются впервые. Как и где они были найдены?

— Надо, наверное, начать с того, что вообще я — графический дизайнер. В 2021 году «Альпина.Проза» затеяла переиздание лучших романов Эдуарда Лимонова. Будучи поклонником писателя, я сразу захотел сделать оформление серии. Я тогда очень глубоко погрузился в процесс, и не только прочитал запланированные книги, но и изучил множество сторонних материалов, рецензий, интервью, весь контекст вокруг книг. Однажды я наткнулся на информацию, что в Университете Нотр-Дам (США) хранится архив Вагрича и Ирины Бахчанян, многолетних друзей Лимонова. Я это запомнил, заручился поддержкой коллег и написал в университет. Я переписывался с ними несколько месяцев, и в конце концов, они нам прислали сканы рукописей. Основной массив текстов этого тома происходит из этой коллекции. Немного позже я познакомился с другими исследователями Лимонова, которым сейчас передаю привет! Совместными усилиями удалось откопать множество материалов (среди них «Москву майскую»). Кое-что из этих находок тоже вошло в настоящую книгу, в частности один рассказик и несколько писем. Ещё кое-что войдёт во второй сборник, который «Альпина.Проза» готовит сейчас.

— Тексты дневников чередуются с прозой, письмами и заметками. По какому принципу их собирали и компилировали?

— Массив найденных текстов был огромным. Конечно, встал вопрос, как это всё компилировать. В итоге книгу мы построили вокруг дневниковых текстов. Так первый большой текст книги — дневник за вторую половину 1971 года о знакомстве с Еленой Щаповой. У него есть две версии — рукописная и машинописная. Мы взяли за основу вторую. Дневник, можно сказать, подготовлен самим Лимоновым для публикации. Там есть комментарии для читателей на полях; в редких местах Лимонов при наборе немного расширил или сократил текст — таких изменений совсем мало, но они есть.

— Очевидно, в какой-то момент жизни Лимонов хотел, чтобы этот дневник был прочитан.

— Но не все тексты, которые выглядят как дневники — настоящие дневники, кое-что только прикидывается ими. Большой текст «Я не хочу быть простым человеком» балансирует между дневником и художественной прозой. Да, тут тоже описывается последовательность дней (август–ноябрь 1972 года). Но виден другой подход, нежели в дневнике: Лимонов тут сфокусирован на самоанализе, пытается объяснить себе и читателю, почему он «герой, а все иные — нет».

Наконец, несложно заметить, что магистральной темой и в дневнике 1971 года, и в «Я не хочу быть простым человеком» становятся отношения с Еленой Щаповой. Лимонов буквально одержим ею в этот период. В конце книги, скорее в качестве бонуса, мы даём письма Лимонова Елене, чтобы читатель мог проследить за их романом дальше. Все мы знаем, как окончился их брак, благодаря «Это я — Эдичка», действие которого происходит в 1976 году. Но не все знают, что в 1979–1983 годах у Щаповой и Лимонова был еще один роман. Часть переписки этого периода уже публиковалась в недавней книге Е. Щаповой «Эдуард Лимонов. Письма любви», мы нашли ещё несколько писем, которые опубликовали в этой книге.

— В издание подвёрстаны рукописные фрагменты дневников, ещё много фото, рисунков, заметок. Почему решили сверстать книгу именно так? Только ли ради документального эффекта?

— Я помню то чувство, когда университет прислал мне сканы этих документов. Бумаг, которых никто не читал, наверное, уже много десятилетий. Рукописи, машинописи; дневники, рассказы, письма — сотни страниц! Наверное, и сам Лимонов уже давно о них забыл. У меня было ощущение, что я попал в затерянный город Эльдорадо.

Пожалуй, мне хотелось поделиться этим восторгом. Оригинальные рукописи воспринимаются иначе. Ты буквально видишь, как человек работал над текстом, какие варианты перебирал, порой даже в каком настроении он был.

Мне, конечно, повезло, что я здесь и дизайнер, и составитель книги. Дизайнер редко бывает настолько погружен в тему, а я знаю и текст, и контекст; и редко у дизайнера есть такой доступ ко всем возможным графическим материалам. Я постарался воспользоваться такой уникальной ситуацией по максимуму и сделать красивое и информативное оформление. Мне хотелось добиться эффекта документальности, свидетельства времени.

— Что за фото на обложке?

— Это фото сделано в марте 1973 года. В тот день была сделана целая серия фотографий, так что ещё несколько снимков есть внутри книги.

Елена Щапова окончательно ушла от мужа (Виктора Щапова) в феврале 1973 года. Думаю, потому Лимонов и Щапова такие счастливые на этих фото.

У нас есть «белая» серия Лимонова, с лучшими художественными текстами Лимонова. Уже известная, мне кажется; её придумал Юра Буга, наш арт-директор. Но «Я не хочу быть простым человеком» сильно отличается от прошлых книг Лимонова, поэтому хотелось её сделать как бы в серии, но как бы и не в серии. Поэтому я поменял цветовую гамму и шрифты, по-другому использовал фотографию. У книги практически академический вид. Но при всех отличиях оформления, она отлично встанет рядом с книгами из белой серии.

— Ты как-то говорил, что тебе этот Лимонов показался печальным, депрессивным. Почему?

— Хммм… Не помню, чтобы я говорил прямо так. Но помню, что ты так говорил!

Но это правда не совсем тот Лимонов, которого мы знаем по книгам. Герой романов всегда активен, витален, насмешлив. В «прямом эфире» дневника видно, сколько сомнений в его непростой голове, неустроенность жизни воспринимается болезненнее. Несколько раз в книге Лимонов задумывается о самоубийстве — скорее несерьёзно, чтобы покрасоваться перед собой, но тем не менее. Глядя на фотографии того периода, на мягкого интеллигентного юношу в очках, никогда не угадаешь, насколько у него бурная и беспокойная внутренняя жизнь.

— Расскажи, как тебя чисто читательски впечатлил и удивил «Я не хочу быть простым человеком»?

— Поклонники Лимонова, да и он сам, всегда любили подчёркивать его пророческий дар. Я думаю, что масштаб этого дара уже несколько преувеличен. Но нельзя не поразиться, как даже здесь, в самых ранних произведениях, Лимонов уже видит свою судьбу, или, если хотите, программирует её. Он отчаянно не хочет быть как все, хочет быть «героем», «исключением». Буквально не хочет быть «простым человеком», как вынесено в названии. При этом вот он — парень в очочках, написавший пару сборников стихов. Никакой захватывающей судьбы ещё нет, разве что переезд провинциала в столицу. Но уже есть сумасшедшая энергия, честолюбие, наблюдательность — всё то, что делает Лимонова Лимоновым.

Ещё, конечно, я был удивлён, насколько сильно Лимонов тогда был влюблён в Елену Щапову. Иногда это даже тяжело читать, настолько велика его одержимость. Как человек проницательный, порою он отдаёт себе отчет в том, что отчасти сам для себя сконструировал её идиллический образ. Спустя всего два месяца после знакомства он пишет в дневнике: «Ты уже не существуешь без меня. Наши имена всегда будут ставить рядом». Удивительно, как он оказался прав.

Вообще в книге множество прекрасных, поэтических мест, которые, как всегда у Лимонова, сочетаются с его жёстким, не очень приятным взглядом на мир:

«Прощай, Елена! Лето кончилось. Проникновенные слова все опали, листья сложили свои травки, началась осень, в которую сузился мир. И широкие взгляды умерли, смелые речи умерли, детские мечты застыли». Только ради таких фрагментов уже стоит прочитать книгу.

Татьяна Соловьёва, литературный критик, главный редактор издательства «Альпина.Проза».

— Таня, зачем вообще читать Лимонова в 2026 году тем, кто с автором не знаком? И с чего лучше начать?

— Отвечу кратко: потому что почти вся сегодняшняя эго-проза — от автофикшна до исповедального телеграм-канала — растёт из того, что Лимонов сделал одним из первых и без страховки. Он придумал способ писать себя без фильтра, без стыда и без дистанции, сделав собственную биографию главным (и по сути единственным) материалом. В 2026-м, когда публичное предъявление частной жизни стало нормой и профессией, он читается как пропущенное звено: между советским андеграундом и тем, как мы все теперь пишем о себе.

И второе — он сам по себе сюжет. Человек, который в нищей съёмной комнате в 1971-м расписал себе будущее («буду символом русского человека»), а потом за 30 лет это будущее буквально отыграл. Мало кто так сросся с собственным замыслом.

Но эту книгу новичку я бы первой из Лимонова не давала. Начинать надо в идеале с романа с «Это я — Эдичка» (1979) — там его метод уже взрывается готовой книгой, нью-йоркская боль, скандал, ритм. Дальше — харьковская трилогия, начало истории героя. Можно начинать и с найденной в прошлом году «Москвы майской». А вот «Я не хочу быть простым человеком» — это чтение после прозы: лабораторный журнал, по которому видно, из чего «Эдичка» и как роман, и как герой собран. Войти в Лимонова через черновик и дневниковые записи — всё равно что войти в дом через подвал и гараж. Но исследовать их содержимое у близкого друга может быть весьма интересно.

— А что нового и интересного откроют заядлые фанаты Лимонова в новой книге? Чем она впечатляюща?

— Главное — эти тексты — предыстория «Эдички». Знаменитые сцены, которые мы знаем по роману, здесь даны в реальном времени, дневниковой записью 1971-го: разрезанные вены на кухне Елены, окурок, завёрнутый в бумагу, «самый любимый друг». Видно химию автофикшна до того, как она стала романом. Отношения ещё только начинаются, они томительно-сладостны, но мы уже знаем, чем они закончатся, потому что читали «Эдичку».

И отдельный азарт — это видеть Лимонова за монтажом собственной жизни. Он сам разбивает машинопись на «главы» и тут же бросает; ставит на полях вертикальное «РЕКОМЕНДУЕТСЯ НЕ ЧИТАТЬ, ПРОПУСТИТЬ»; нумерует страницы насквозь (те самые «километры рукописей со сквозной нумерацией», над которыми он потом сам иронизировал в «Книге воды»). То есть он редактирует свою жизнь и превращает её в литературу прямо на наших глазах.

Для фаната ценность именно в «трёхступенчатости» этой книги: дневник → художественная обработка → письма десять лет спустя.

— Что в московских текстах Лимонова кажется тебе самым неожиданным — по интонации, по самоощущению, по стилю?

— Что он здесь поразительно не-героичен. Образ «Эдички» — это бравада, перманентный вызов. А тут — сомневающийся, бессильный человек, который с клинической честностью протоколирует собственное унижение: «психическая импотенция», ночные провалы, кошачья еда по 42 копейки, слёзы, выпрашивание.

И вот что неожиданно по интонации: одический стиль и абсолютное падение стоят на одной странице, иногда в одном абзаце. «Я символ русского человека» — и тут же «я уродец, импотент, варвар». Человек ест кошачий корм и объявляет себя совестью нации. Этот трагикомический зазор — и есть суть этой книги.

По стилю удивляет, до какой степени фирменный лимоновский стаккато уже сформирован в 1971-м: «Утро. Стакан вина. Яишница. Она оставила». Назывные обрубки, монтаж без связок — это уже проза будущего «Эдички», только в зародыше. И ещё двойничество: он постоянно перескакивает с «я» на «он», смотрит на себя со стороны как на материал — «я отношусь к себе как «он»».

— Если сравнить этого Лимонова с вышедшей недавно «Москвой майской», то «Я не хочу быть простым человеком» — текст достаточно пессимистичный, если не депрессивный. Как думаешь, с чем это связано? С тяжелым периодом жизни Лимновоским?

— Тут всё объясняется природой текста и точкой во времени.

«Москва майская» написана примерно в 1986-м — это роман, ретроспекция, согретая памятью и написанная уже в общем состоявшимся эмигрантским автором. И — важная деталь — действие «Москвы майской» обрывается до встречи с Еленой, Эдуард вспоминает некоторую эйфорию, с которой он приехал покорять Москву.

А «Я не хочу быть простым человеком» — это дневник в реальном времени, и начинается он ровно с раны: с того места, где кончается роман. Это протокол худших месяцев — ни денег, ни признания, нелегальное проживание без прописки, то ли бывшая, то ли ещё «действующая» жена с психопатологией, разваливающийся роман с Еленой. Здесь нет утешения задним числом: он записывает катастрофу изнутри катастрофы.

В этом смысле дневник честнее романа. Роман может утешить и экстаполировать, а дневник просто фиксирует следующий плохой день. И ещё — он ведь сам выбрал страдание материалом: «Я стал поэтом, потому что втайне хотел наивысшего страдания». Депрессивность тут отчасти сознательная поза, в которую он однако впадает по-настоящему.

— Как тебе кажется, в этих дневниках уже видно Лимонова, сформировавшего свой литературный и общественный образ? Или тут он еще в «поисках себя»?

— И то и другое одновременно — и в этом-то главное удовольствие.

Метод уже готов целиком: автофикшн-оптика, стаккато, «я» как единственно возможный для него герой, отсутствие иерархии событий (встреча с любимой важна не больше, чем описание обеда).

А что касается «в поисках себя»… Идеология и метод написаны, но ещё не прожиты: он репетирует героическое «я», живя при этом «я» униженным. Он пишет сценарий «Лимонова» раньше, чем может его сыграть. Точнее всего это поймано в формуле, которую составитель вынес в предисловие: «Лимонов — создал Лимонова. Лимонов написал Лимонова». Здесь виден сам акт написания, обнажён метод.

— Расскажи, как тебя чисто читательски (уже не как издателя) впечатлили и удивил «Я не хочу быть простым человеком»? В чем?

— Наготой. Редко встречаешь текст, готовый фиксировать настолько невыгодное про себя: импотенцию, ту самую фантазию, кошачий корм, попрошайничество — и расчётливую жалость к себе, в которой он тут же сам себя ловит. Он манипулирует — и протоколирует собственную манипуляцию. Это уровень саморазоблачения, на который до сих пор мало кто способен; рядом с ним многое современное исповедальное письмо выглядит кокетством.

Один из самых сильных для меня кусков — «Суд». Человек устраивает суд над самим собой и пишет и обвинение, и защиту, и реплики из зала. И есть что-то пророчески-зловещее в том, как из любовного унижения рождается политическое «я», будущий вождь. Эрос провалился — и тут же надувается имперская грандиозность. Это страшноватый психологический механизм.

И зазор между величием и реальностью, тот самый: парень в дырявых ботинках, считающий копейки на проезд, объявляет себя символом страны. Это и смешно, и невыносимо грустно, и это, а не только Елена, тоже главный сюжет книги.

«Нож», 13 июля 2026 года

«Когда заходит солнце» и «Философия моря»:
о чём книжные новинки июля

Ксения Гнатенко + Маргарита Нестерук

Нас по-прежнему обдувает ветер прошлого: эпохи перемен, исторические катастрофы, исчезнувшие миры и сломанные судьбы. В июле издательства отдают предпочтение меланхолии и героям, оказавшимся на пороге больших событий,— от одного из величайших произведений аргентинской литературы до судьбы случайной женщины, чью жизнь навсегда изменило целое столетие. Книжный обозреватель Ксения Гнатенко и шеф-редактор «Ножа» Маргарита Нестерук собрали самые интересные книжные новинки июля.

• Флориан Иллиес «Когда заходит солнце. Семейство Томаса Манна в Санари»
• Эдуард Лимонов «Я не хочу быть простым человеком»
• Наринэ Абгарян «София возвращалась домой»
• Хатльгрим Хельгасон «Шестьдесят килограммов нокаутов»
• Гунтер Шольц «Философия моря»
• Антонио Ди Бенедетто «Зама»
• Абдулразак Гурна «Рай»
• Уилла Кэсер «Моя Антония»
• Олег Ивик и Владимир Ключников«Хазары. Забытая империя Средневековья»

⟨…⟩

«Я не хочу быть простым человеком», Эдуард Лимонов

Издательство «Альпина. Проза», 2026

«Я не хочу быть простым человеком» объединяет ранее не публиковавшиеся дневники, письма и прозу Лимонова начала 1970-х. Найденные архивы, о существовании которых, вероятно, забыл и сам автор, позволяют проследить, как из молодого поэта складывается писатель, а из его жизни — главный лимоновский сюжет.

Композиция сборника выстроена вокруг одноимённого дневника. В центре — записи второй половины 1971 года, посвящённые знакомству с Еленой Щаповой. Когда-то Лимонов сам подготовил машинописную версию этого текста к публикации, снабдив её комментариями и небольшими редакторскими правками. В новом издании этот дневник соседствует с рисунками и фотографиями.

⟨…⟩

«Нож», 25 июля 2026 года

* * *

Все, заканчиваем постить наши любимые цитаты из дневников Лимонова и с радостью объявляем: Сборник дневников и писем «Я не хочу быть простым человеком» Эдуарда Лимонова появился в продаже на нашем сайте!

«Telegram. Альпина.Проза», 5 августа 2026 года

Что мы узнали об Эдуарде Лимонове из его нового (!) сборника «Я не хочу быть простым человеком»?

Михаил Титов

Издательство «Альпина.Проза» продолжает вскрывать пласты неизвестного Лимонова! Вслед за сенсационной публикацией утраченного романа «Москва майская» впервые выходят его ранние рассказы, письма и дневниковые записи (архивная редкость!). Почему реальная жизнь одного из самых скандальных авторов ХХ века превратилась в большой миф? И как создавалась его литературная мультивселенная? Специально для Собака.ru книжный блогер Михаил Титов первым прочитал новинку и дал ответы на эти вопросы.

Московский период Лимонова — с 1967 по 1974 год — очерчен в библиографии писателя лишь пунктиром. Тем ценнее, что «Я не хочу быть простым человеком» заполняет лакуны, оставшиеся после прочтения «Москвы майской» (романа-путеводителя Лимонова по богемной столице 1960-х, впервые опубликованного в 2025-м.— Прим.ред.).

В новом сборнике появляются неожиданные детали: у кого писатель бывал, с кем и что ел-пил, кому читал стихи, кто и как к нему относился. Описано все — вплоть до интимных моментов: «Как о преступности, мечтаю о физической близости с Еленой» (Еленой Щаповой, второй женой писателя.— Прим.ред.).

По сути, перед нами короткие фрагменты и подробные отчеты, перемежающиеся рассуждениями «за жизнь», признаниями в любви, томлениями, самокопанием и заочными спорами (например, с Бродским и Окуджавой!). И все это читается как роман! В записях второй половины 1971 года есть ключевые пункты, необходимые для напряженного сюжета — любовь и бедность, страдания и рефлексия, инаковость и противопоставление себя миру: «Ребенок в 28 лет! Вот до чего довели меня мои книги!»

Здесь Эдичка только в самом начале большого пути в литературу, но уже четко определяет образ своего лирического героя: «…Он одинокий в своем грубом тяжелом народе, бедный интеллектуал и неврастеник, герой сумасшетший, тонкий утонченный, благоухающий. Исключение. Элита. Вот он каков. Гонимый…» (сохранена авторская орфография.— Прим.ред.).

Этой формуле Лимонов будет следовать всю жизнь, и она же объясняет многое в его творчестве: и нарочитую поляризацию оценок, и готовность превращать биографию в художественный текст. Уверенность в собственной исключительности стала стержнем, вокруг которого создавалась его мультивселенная: «…Один я занимаюсь настоящим делом и веду настоящую жизнь. Все иное — ложность и суета. Все иное в моей стране, кроме меня,— глупость и издержки…».

Интересно, что сборник построен так, что реальные дневниковые записи плавно перетекают в раннюю прозу, которую легко принять за продолжение мемуаров. Например, рассказ «Автопортрет без Елены» по интонации и подаче почти неотличим от предыдущих дневниковых страниц. Тут только вполне гоголевские даты вроде «31 весны» выдают прозаическую условность. В результате вся книга воспринимается как единый текст, где документальное и вымышленное переплетены настолько тесно, что читатель становится участником игры с реальностью.

При таком сходстве материала постоянно задаешься вопросом: насколько Лимонов искренен в своих записях? Если они готовились к публикации еще самим автором в 1970–1980-е, как утверждается в предисловии, то дневники — уже не просто фиксация момента, а часть продуманного образа.

В этом-то и заключается специфика лимоновского автофикшена: он не столько рассказывает о себе, сколько создает себя как героя. И в сборнике мы четко видим, откуда вытекают истоки его писательской эстетики: как бытовая неустроенность, бедность и личные драмы превращаются в художественный материал. Апогеем неразделимости мифа и автобиографии позже станет «Это я — Эдичка!». Манифест новой искренности, в котором бунтарская энергия объединится с пронзительной интонацией.

Вообще, я люблю дневниковые записи великих. В них интересно следить за временем и тем, как человек меняется на протяжении жизни. В случае со сборником Лимонова я задумался: увидел ли я человека в его развитии? Узнал ли что-то принципиально новое о писателе и о его 1970-х, особенно после «Москвы майской», которая по большей части закрывала белые пятна московского периода жизни писателя? Однозначного ответа я не нашел.

Вроде бы в них что-то есть, но как будто уже читанное. Быть может, для ясности нам стоит дождаться публикации остальной базы записей. Издательство заявило, что дневников у Лимонова — на десятки тысяч страниц. Так что продолжение точно последует.

«Собака», 5 августа 2026 года

«Я из мира редких женщин!»
Лимонов умер, но продолжает удивлять

Денис Лукьянов

О чём получился посмертный сборник прозы писателя.

Эдуард Лимонов, Эдичка, Дед Лимон! Каждый текст Лимонова — и прочие его выходки — становились событиями при жизни, становятся и после смерти. Он оставил еще много сюрпризов. В том году был опубликован роман «Москва Майская», который сам автор считал погибшим в пожаре на своей французской квартире. В этом же вышли непубликовавшиеся дневники и письма вместе с короткой прозой, сборник «Я не хочу быть простым человеком».

Лимонов и тут удивит читателей — совсем иной, нежели обычно, интонацией. Искренностью — или поддельной искренностью? А вот поди разбери. Но будет ли чем поживиться фанатам? И стоит ли новым читателям браться за текст? Вот и попробуем разобраться. Но не обещаем. Мы ступаем на территорию трикстера. Тут всё — зыбкий песок. Всё — по его правилам. И каждый шаг может быть неверным. Вести не туда.

«Всех интересуют отношения с арабами, с Индонезией. Почему не интересуются мной, я живу в Москве».

Лимонов в прозе — хулиган, которому не писаны правила, тот самый молодой негодяй, говорящий обо всём без прикрас и свято верящий в собственную уникальность, гениальность. Но в дневниках и письмах он предстает другим. То ли надевает новые маски — печального, страдающего, почти что нищего гения и любящего человека,— то ли, наоборот, снимает старые. «Я не хочу быть простым человеком» — одновременно и журнал будней 70-х и 80-х годов, и творческая исповедь, где Лимонов рассуждает об отношении творца и творения, о жизни поэта и любовника, о природе гениальности. И он был бы не Лимонов, если бы не рассуждал в том числе о природе своей гениальности. Открываешь сборник — и будто смотришь в замочную скважину, пока автор не замечает; или делает вид, что не замечает, и красуется: «Да, да, я такой!». До конца не покидает ощущение, что Лимонов будто бы знал — дневники и письма будут читать. И распушивал-таки павлиний хвост.

«Главное какой-то стороной примыкать к женщинам. Это всегда сладостно, и женщины понимающие понимают. Я не из мира мужчин. Нет-нет, имею смелость сказать, что я из мира редких женщин».

Несмотря на привычную авторскую иронию, весь сборник наполнен неощутимой меланхолией, которая преследует Лимонова даже в самые счастливые моменты жизни.

И если вышедшая в прошлом году «Москва Майская» была, наоборот, оптимистичным гимном надежды и юности, то «Я не хочу быть простым человеком» похож скорее на лебединую песнь зрелости. Плодом фантомного «кризиса среднего возраста», помноженного и на творческие поиски, и на обстоятельства.

Как и любая документалистика, дневники, письма и короткая проза этого сборника — срез времени то с бесконечными поездками к писателям на дачу, то с перелетами в США. Вкупе с архивными фото и сканами лимоновских текстов это создает эффект полного погружения в прошлое. Это уже не сборник, а качественный такой байопик. Но непростой — тут-то руку к «сценарию» успел приложить сам автор. И уже даже забываешь, что читаешь не прозу — настолько умело один текст состыкован с другим. Не замечаешь швов. Это заслуга, конечно, и стиля Лимонова — любое предложение можно брать и делать цитатой в статусе профиля — и составителей. Задача со звёздочкой — перетасовать эти безумные карты. Сплошных Джокеров, они — главные лимоновские карты. Только на сей раз — с грустной улыбкой Джареда Лето.

«Ты недостаточно сумасшетший (орфография авторская), чтоб ходить ко мне в гости. Я нормальных людей видеть у себя не желаю. Я нормальных не выношу. Ко мне только особенные вхожи».

Но мы, кажется, не ответили на главный вопрос: а зачем читать нового Лимонова? Откроют ли что-нибудь новое фанаты, выдержат ли новички? Кажется, после всего прочитанного выше ответ напрашивается сам собой.

Если хотите видеть Лимонова без масок — или с их минимальным набором,— то читайте обязательно.

Сборник — документальная ценность, которой не оставят нам социальные сети больших современных писателей. Стоит только лечь серверам и всё, финита. А тут — обнаженные нервы, оголенная душа. То сарказм, то злоба, то нежность в каждом слове.

«Ольга Владимировна называет меня Моцартом. Неплохое прозвище. И мне хочется быть им. / А может я и есть. От бездны до небес!»

Главное — еще раз убеждаешься, что каждый, пусть и скандальный, хулиганистый автор — простой человек, которому присуще всё то же, что и другим: сомневаться, обожать, ненавидеть. Быть из плоти и крови.

Даже если этот автор вовсе не хочет быть простым человеком.

«Газета.ru», 10 августа 2026 года

На службе человеку:
в архивах найдены дневники молодого Эдуарда Лимонова

Лидия Маслова

Самоидентификация русского поэта в его юношеских записях.

В предисловии к книге ранней дневниковой прозы Эдуарда Лимонова (куда вошли и несколько писем Елене Щаповой) составитель сборника Денис Изотов рассказывает об истории предлагаемых читателю текстов, обнаруженных в иностранных архивах:

«Лимонов вел дневники всю жизнь. Это многие тысячи страниц, что удивительно, если помнить, что, помимо них, он успел написать более 70 книг. Некоторые тетради уже обнаружены, другие еще предстоит найти, и ни одна до сих пор не была опубликована».

Критик Лидия Маслова представляет книгу недели специально для «Известий».

Эдуард Лимонов
«Я не хочу быть простым человеком»
М.: Альпина нон-фикшн, 2026.— 536 с.

В настоящем издании содержится часть лимоновского дневника — с 6 июня по 27 декабря 1971 года, плавно перетекающая в рассказ «Автопортрет без Елены». Сам автор в записи от 23 июня называет этот автофикшен поэмой, сообщая, что написал её, лежа в постели, а три дня спустя поясняет структуру и природу получившегося текста:

«Она рассыпается, рассыпается… поэма… Но постепенно мне удается навести в ней порядок. Это её внутренний закон. Она начинается нестройно — её задача добиться строя. И вот она его добивается в конце. И ради этого вся поэма написана».

Поэтическая «рассыпчатость», авангардная сбивчивость письма так или иначе присуща не только «Автопортрету…», но и дневниковым записям Лимонова, и третьему произведению сборника — написанному в 1972 году на грани между дневником и художественной прозой экспериментальному эссе «Я не хочу быть простым человеком». Это жизненное кредо писателя пронизывает каждую его строчку — как замечает в финале книги автор комментариев, многолетний товарищ и литературный секретарь Лимонова Даниил Духовской,

«лимоновское гипертрофированное «я» выпирает из каждого абзаца, из каждой ситуации»,

но именно это составляет значительную часть обаяния Эдуарда Вениаминовича для его преданных читателей. Тем более что эта последовательная, декларативная эгоцентричность парадоксальным образом уживается с удивительной наблюдательностью и вниманием к окружающему миру в самых, казалось бы, незначительных бытовых проявлениях и деталях.

«Позднее он разовьёт данное интуитивно нащупанное в ранних текстах свойство в целую авторскую философию: никто, даже самый случайный, самый «маленький» человек, не заслуживает забвения»,

— поясняет Духовской исключительный гуманизм лимоновского литературного метода.

Главной героиней представленных в книге текстов, конечно, выступает муза и возлюбленная, а впоследствии жена Лимонова — Елена Щапова: с дня их знакомства как раз и начинается опубликованная часть дневника, где упоминаются «медовые глаза Щаповой». Сладостных лирических интонаций у Лимонова довольно много в описаниях любимой, которая изменяет с ним мужу, обеспеченному художнику Виктору. Но порой автор бывает довольно безжалостен и строг к обладательнице медовых глаз, как, например, в завершающем сборник письме 1980 года:

«Твой образ для меня, дорогая Елена, ложен. Ты не понимала никогда, как я мучаюсь от грубости жизни, от недостатка денег, от моих некрасивых родителей, от своей собственной рожи, от всего. ⟨…⟩ Слепа ты, мой друг. А жаль, ей-богу. Слепа, эгоистична и живёшь по законам, которые продиктовал тебе мир. Я — нет. Я всё же свободная, хоть и несчастная птица. Или всё, или ничего».

В какой-то момент вполне осязаемая Елена, оттеняющая тонкую натуру эстетствующего поэта («Как интересно выглядит Елена рядом со мной») начинает если не «рассыпаться», как поэтический образ, то мифологизироваться, превращаться в литературную грезу, порождение лимоновской фантазии, возможно, более прекрасное, чем реально существующая красавица. Среди многочисленных описаний томительного ожидания звонка от Елены или её визита, или разговоров с нею попадаются и такие пассажи, определяющие функцию и статус музы во вселенной поэта, который сам создал для себя женщину-мечту, или, как он выражается, вычислил:

«Я самый счастливый из смертных поэтов — мне посчастливилось увидеть и полюбить собственную мою мечту».

Впрочем, мечта не всегда соответствует поистине космическим амбициям своего создателя, и тогда интонация Лимонова окрашивается скепсисом:

«Ой, да любишь ли ты её? Не хватаешься ли ты за соломинку, не потому ли, чтоб выжить, ты изобрел её себе. Ведь ты же медленно составил её из кусочков твоей фантазии, и вот она появилась живая, и делает кое-что из того, что ты ей назначил. Она делает, но кое-что».

Даже в периоды максимального обострения любовных переживаний и страданий от того, что Елена не оправдывает ожиданий и не выполняет в полной мере своей художественной миссии (а кроме того, не может принадлежать ему безраздельно), Лимонов не перестает быть мыслителем, для которого важно очертить и застолбить своё место не столько в сердце женщины, сколько в русской культуре. А уже в 28 лет он это место ощущает достаточно четко, как и особенности национального характера, диктующие способ самовыражения, неразрывно связанный со способом проживания жизни:

«Чистое эстетство меня уже не удовлетворяет. Это западная черта — сочинение формальных загадок на абстрактные темы. Я как русский человек хочу участвовать в жизни, и умело или не умело пытаюсь вываляться в дерьме или же потерять голову, но ввязаться во всю эту болевую историю, называемую жизнью».

А в эссе «Я не хочу быть простым человеком» можно разглядеть и будущего Лимонова-политика и патриотического публициста:

«Наша страна — во! Большая и богатая. Надо её уважать. На всех нас как русских от России падает, от большой и сильной, падает влияние, свет. Вы русский. Я русский. О! За меня Россия. А ну, обидь!».

Стремясь к радикальному самоопределению в качестве единственного и неповторимого героя собственного мифа, Лимонов порой бывает резок в полемике с теми, кто совершенно не понимает духа его поэзии, как, например, Булат Окуджава, имевший неосторожность сравнить харьковского метафизика с Николаем Заболоцким:

«А Окуджава — дурак. У Заболоцкого раскрашенные картинки. У меня же — глубина, пространство. И везде у меня витает глухая захороненная мистика — внутреннее бытие».

Постоянно доводя своё «внутреннее бытие» до точки кипения, проживая каждую минуту с максимальной эмоциональной интенсивностью, Лимонов питается энергией противопоставления, то и дело оказываясь в оппозиции — то пресловутому «простому человеку», то есть обывателю, а то «вялым поэтам», жующим свои унылые сочинения:

«Я не вял, не уныл, я светл, размашист, тёмен, агрессивен, красив, и у меня прекрасный слог».

Трудно не восхититься настолько точным автопортретом молодого поэта, находящегося пока в процессе становления, еще только формирующегося как главный герой собственной литературы, но уже прекрасно ощущающего необходимое направление своего развития:

«Идя к духовному, начиная с плотского, и идя к духовному — я служу человеку. А пишу о себе, потому что о ком ещё я могу писать, не выдумывая, а вынимая прямо изнутри. Только о себе. Эгоизма тут нет, увидит его только человек глупый. Мне нужно верить, и меня нужно принять, пусть как болезнь. Но болезнь редкую и достойную».

«Известия», 16 августа 2026 года

Автопортрет бандита в молодости

Степан Бирюков

О сборнике дневников и писем Эдуарда Лимонова.

В выпущенный «Альпиной» сборник «Я не хочу быть простым человеком» вошли ранее не публиковавшиеся дневники, проза и письма Эдуарда Лимонова 1971–1982 годов. О книге, дающей изнутри увидеть, как молодой поэт Савенко превращается в того, кем он остался в истории России и русской литературе, рассказывает Степан Бирюков.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Эдуард Лимонов.
Я не хочу быть простым человеком.
М.: Альпина нон-фикшн, 2026

Эдуард Вениаминович был бы очень рад такому бурному интересу к своему творчеству, который сейчас проявляют крупные издатели, чуть ли не каждые полгода откапывающие его новые черновики, записи, романы и стихи.

И вот после удачного, но в некоторых моментах вызывающего сомнения романа «Москва майская», который по сюжету можно отнести к знаменитой «Харьковской трилогии», вышел новый, небезынтересный сборник дневников, прозы и писем писателя, охватывающий период с 1971 по 1982 год,— «Я не хочу быть простым человеком». И это не всё. «Альпина» к тому же открыла предзаказ на сборник неопубликованных стихов Лимонова американского периода — «Стихи из отеля Уинслоу». Но это совсем другая история.

Новая книга радует тем, что у нас, читателей, есть возможность заглянуть в мастерскую писателя, который создал одни из лучших романов эпохи: «Это я — Эдичка», «Палач», «История его слуги» и другие, на которых выросло целое поколение. И вместе с этим обнаруживается странная закономерность: чем дальше от нас уходит Дед, тем больше появляется новых текстов, которые позволяют заново собрать его образ. Иногда очень личный.

Основу красиво оформленного сборника составляют дневники и ранние тексты Эдуарда Лимонова. Из аннотации следует, что после эмиграции он разделил рукописи между друзьями Вагричем и Ириной Бахчанян и исследователем Ильей Левиным. Благодаря им материалы сохранились и позднее попали в архивы Университета Нотр-Дам и Амхерст-колледжа. Часть рукописей долго ошибочно искали как «архив Джона Боулта», однако выяснилось, что именно Левин получил их от Лимонова и впоследствии передал в архив русской культуры Амхерста — удивительное приключение рукописей.

Но мы знаем, что Лимонов вёл дневники всю жизнь — это тысячи страниц, большая часть которых, возможно, до сих пор не опубликована. В сборнике впервые представлены записи с июня по декабрь 1971 года. Отмечу важную особенность этих материалов, которая заключается в том, что сам Лимонов подготовил их для возможного читателя: перепечатал, отредактировал и снабдил комментариями. Что дает, конечно, больше веры в подлинность всех записей.

Ну а другой текст, «Автопортрет без Елены», показывает раннюю попытку Лимонова превратить собственную жизнь в литературу. А произведение «Я не хочу быть простым человеком», наверное, одно из самых важных во всей книге, уже сочетает дневник и художественную прозу, и вправду отличающуюся от всех остальных книг автора.

После «Москвы майской» невозможно не разглядеть, как представлен московский период автора, который в биографии Лимонова становится почти промежуточным пунктом между Харьковом, где формировался молодой Савенко, и эмиграцией в Нью-Йорк и Париж, где родился уже всем известный Эдуард Лимонов. Именно в Москве молодой авангардист и хулиган начинает превращаться в того, кем мы его запомнили:

«Жизнь состоит в изменении. Поэтому я и влюбился, и придумал себя. Ибо я хотел изменяться, и изменялся, и изменяюсь».

Еще один, не менее важный, герой лимоновских дневников — Елена Щапова, в которую влюблен молодой и, судя по некоторым письмам, довольно сентиментальный поэт. Ожидание, ревность и болезненная зависимость друг от друга — чувства, которые переполняют и грызут автора, но одновременно формируют в нем дух и настрой, благодаря которым он впоследствии напишет будущие шедевры:

«Вчера весь день с перерывами она у меня, и следует запомнить этот день — впервые моя рука попала туда,— и при этом мы оказались на полу. Ничего не произошло. Она вскочила. Бесконечные мучения друг друга, но счастливы».

Один большой плюс такого личного и сентиментального анализа чувств заключается в том, что читатель знакомится уже не с эмигрантом и скандальным писателем своего времени, а с человеком, сочиняющим самого себя.

К этому же нас отсылает название самой книги. И на мой взгляд, оно звучит не столько как признание в собственной исключительности, сколько как описание литературной стратегии.

Лимонову было всегда недостаточно просто прожить жизнь — ему было необходимо сделать из нее литературный сюжет и миф, который запомнят, а некоторые даже попробуют повторить.

Дневник кажется непосредственным документом, однако у Лимонова непосредственность почти всегда подозрительна. Он слишком хорошо знает, что за ним наблюдают,— пусть даже наблюдатель этот будущий читатель. Его дневниковое «я» уже литературный персонаж. Даже любовные признания оказываются частью авторского самостроительства. Поэтому читать книгу как чистый исторический документ о Лимонове или Щаповой было бы ошибкой:

«Они все поощряют мою любовь. Конечно, они люди, у них такой быть не может, и странна им чужая и удивительна».

И здесь, пожалуй, возникает главный вопрос к самой конструкции сборника. Насколько вообще эти дневники нужны нам сегодня как самостоятельная литература, а не только как ключ к уже известному образу писателя? Ведь читатель заранее знает, кем станет этот молодой человек. Поэтому каждую раннюю запись невозможно читать только в её настоящем времени. Мы невольно читаем её из будущего — постоянно сравнивая молодого Лимонова с тем Лимоновым, которого уже знаем. И в этом одновременно заключается преимущество и слабость книги. Преимущество — в эффекте «литературной археологии», ведь перед нами еще не готовый Лимонов, а человек в процессе собственного формирования. Он пробует разные интонации, наблюдает за собой, фиксирует любовь, ревность, бедность, амбиции и постепенно понимает, что все это может стать литературой.

Но слабость заключается в том, что далеко не всякая такая запись выдерживает самостоятельное чтение. Иногда перед нами действительно возникает будущий автор — ещё неуверенный, противоречивый, но уже узнаваемый. А иногда остается просто частная запись молодого человека, значение которой становится понятным только благодаря его будущей биографии.

Поэтому масштаб некоторых текстов писателя не вполне соответствует масштабу самого Эдички. Мы все знакомы с Лимоновым и его прозой — дерзкой, иногда хулиганской и открытой. Он всегда умел превращать свою нищету, сексуальность и одержимость в сильную литературу. Но далеко не каждый дневниковый текст становится таким литературным событием. Их ценность действительно неодинакова: одни фрагменты позволяют увидеть рождение будущего писателя, другие скорее представляют интерес для исследователя Лимонова или поклонника его биографии.

Возможно, именно поэтому сборник интереснее всего читать не как собрание «потерянных шедевров», а исключительно как книгу о становлении авторского взгляда. Здесь особенно хорошо видно, что Лимонов не просто записывал свою жизнь — он учился смотреть на нее как на материал.

И возможно, это и есть самое ценное открытие книги: она показывает не столько неизвестного Лимонова, сколько момент, когда Савенко начинает становиться Лимоновым.

Ознакомившись с записями Лимонова и сопоставляя прочитанное с его ранней лирикой, понимаешь, почему критики не раз говорили о его близости к Сергею Есенину. И не только в поэзии — прежде всего в той русской душе, которая особенно ярко проявляется в раннем Лимонове. Это всегда «трагически одинокий» хулиган, который не примиряется с любовью, а все свои переживания превращает в новое, по-настоящему любопытное произведение.

Эти строки будто написаны под биографию Эдуарда Лимонова, человека, который сам создал себя и впоследствии стал одним из самых заметных авторов современной русской литературы.

И вся эта посмертная публикация — из найденных и, возможно, не всегда предназначавшихся для печати записей, некоторые из которых могут показаться вообще не вполне личными,— выглядит еще и как хороший маркетинговый ход. Но в этом нет ничего удивительного: вокруг Лимонова давно существует не только литература, но и огромный культурный образ, который продолжает работать и после смерти автора. Культ, который был присущ и Мамлееву с Сорокиным.

Поэтому «Я не хочу быть простым человеком» лучше воспринимать не как потерянный шедевр, обнаруженный после смерти автора, а как важный дополнительный слой к уже существующему Лимонову. Книга интересна не потому, что раскрывает какую-то окончательную правду о писателе, а потому, что показывает механизм создания этой «правды»: как молодой человек из советской Москвы постепенно превращает собственную биографию в литературный миф:

«Я изменяюсь с каждым новым произведением. Три последние изменили меня чрезвычайно».

И в этом есть почти парадокс. Лимонов всю жизнь стремился доказать, что он не простой человек. А новая книга, возможно, невольно показывает обратную сторону этого стремления: за громким литературным и политическим персонажем стоял довольно уязвимый, влюбленный, тщеславный, бедный и очень молодой человек, который отчаянно хотел, чтобы его жизнь оказалась значительной.

И ведь когда-то сам молодой Эдичка в этом признался в самом скандальном романе:

«Жизнь сама по себе — бессмысленный процесс. Поэтому я всегда искал высокое занятие себе в жизни. Я хотел самоотверженно любить, с собой мне всегда было скучно. Я любил, как вижу сейчас,— необычно сильно и страшно, но оказалось, что я хотел ответной любви. Это уже нехорошо, когда хочешь чего-то взамен».

Лимонов умел трансформировать эмоциональные слабости в творческую силу. «Я не хочу быть простым человеком» дает нам возможность понять, как автор научился этому. Пускай современный читатель этого посмертного издания молодого Лимонова сам решит, что обладает большей эмоциональной силой в данном случае — название или содержание книги. «Вы не хотели быть простым человеком? Что ж, у вас получилось» — таким может быть завершение гипотетического диалога между живым читателем и мертвым поэтом сегодня. А кто-нибудь из новых авторов-революционеров воспримет такую концепцию как вызов и сардонически бросит в ответ: «Я стану простым человеком!» И это породит совсем новую волну… Но, как говорится, успех приходит после смерти. Традиционная несправедливость.

«Горький», 19 августа 2026 года

* * *  •  * * *  •  * * *  •  * * *

Олег Демидов: единственный из • Олег Демидов

Радость к нам приходит! Две новые книги Эдуарда Лимонова!

Очень рад за коллег из «Альпина. Проза»: всё это найти, подготовить и так шикарно издать! Поздравляю! Снимаю шляпу.

P.s. в «КПД» отправлена в печать книга Сергея Беляка «Мой друг Лимонов».

Вынужден уточнить.

В предисловии к книге «Я не хочу быть простым человеком» Денис Изотов (её составитель) прописывает: «Лимонов вёл дневники всю жизнь. Это многие тысячи страниц, что удивительно, если помнить, что помимо них он успел написать более семидесяти книг. Некоторые тетради уже обнаружены, другие ещё предстоит найти, и ни одна до сих пор не была опубликована».

Частично дневники 2008 года публикуются в комментариях к «Полному собранию стихотворений и поэм» (СПб.: Питер); в том числе стихотворения из дневников. Частично были опубликованы фрагменты Ксенией Собчак: понравилось светской львице, что старик Лимонов её заметил и, в гроб сходя, осеменил (пусть и в мыслях).

Ну и по поводу остальных дневников скажу так: все источники известны (хранители архивов), идёт работа, не всё можно сейчас публиковать, но… Обращусь к читателям: милые люди, вас ждут сюрпризы.

И ещё, тоже важное. Денис Изотов пишет: «…здесь Лимонов ещё только становится Лимоновым». И это неправда. Таковой процесс, действительно, происходит, но намного раньше: судя по всему, когда Эдуард Вениаминович Савенко лежал на Сабуровой даче, переписывал собрание стихотворений Велимира Хлебникова и сам пробовал свои силы в стихосложении. Тогда и появилась амбарная тетрадь «Микеланджело» (рубеж 1950-х и 1960-х годов).

Но, соглашусь, это было в поэзии, а в прозе Эдуард Вениаминович начал пробы пера десятилетие спустя: уже в Москве, и это видно по его так называемым «текстам», которые тоже вошли в «Полное собрание стихотворений и поэм».

А вообще радостно, что столько неопубликованного Лимонова!

Скептики пишут в интернете: а не придумывают ли исследователи его тексты? Уж очень подозрительно! Почему Лимонов сам не публиковал всё это?

Отвечу: потому. У Лимонова был вкус. И он мог определять, что уходит к читателю, а что нет. Сейчас несколько команд работают над тем, что не уходило по тем или иным причинам к читателю при жизни Эдуарда Вениаминовича, а сейчас обрело второй шанс на существование. И слава Богу!

«Telegram» + «ВКонтакте», 24 августа 2026 года

«Масенька с бантиком»

Михаил Трофименков

Опубликованы ранние дневники Эдуарда Лимонова

Вышла очередная посмертная книга Эдуарда Лимонова «Я не хочу быть простым человеком». Михаил Трофименков заплутал в лабиринтах сознания последнего русского классика ХХ века.

«Эй, не копайтесь там в архивах умерших, а то такое найдете»,

— вопиет Лимонов из 1971 года. Нет, пришли, копаются. Появление его новых текстов тянет обозначить церковным термином «обретение». В прошлом году обрели роман «Москва майская», теперь вот — таившиеся в американских архивах дневники и стилизованную под дневники прозу 1971–1972 годов плюс несколько писем 1976–1982 годов.

Сквозной сюжет дневника — любовь 28-летнего Эдуарда, страдающего, как Александр Блок, «психической импотенцией», невозможностью овладеть предметом страсти нежной, к 21-летней Елене Щаповой.

Дневник с его сюсюканьем, нарциссизмом, жалостливыми деталями голодного и холодного быта, страхом одиночества, пьяными подвигами и отменно сюрреалистическими снами — ключ к будущим книгам пухлого очкарика, зарабатывающего на жизнь шитьем штанов и продажей по пять рублей своих машинописных сборников.

Слишком уж ключ.

«Искусство сожрало меня с потрохами», «я интересный падший ангел», «я герой русского народа», «я не могу быть естественным».

И наконец:

«Я вообразил, что я поэт. Господи, какой я поэт! Я несчастный мальчик, упрямый мальчик, сбежавший из дому, он так и не вернулся домой и погиб».

В общем, тонны иллюстраций к банальностям в духе:

«Лимонов сочинил Лимонова», «Лимонов предсказал свою жизнь», «Лимонов хотел взаимной любви с государством».

Поэт словно конспектирует все будущие диссертации о себе самом: какой-то слишком ожидаемый дневник получается.

«В этой книге — и вы должны это сразу представлять себе — говорится о человеке-отщепенце. И я такой же герой русской литературы, как Печорин, Онегин и другие. Вспоминаются школьные сочинения. Представьте себе сочинение на тему «Образ Лимонова»».

Может, такое уже и задают в школах? Ах да, Лимонов же «18+».

Что-то этот дневник неумолимо напоминает. Да это же «Облако в штанах» (1916) Владимира Маяковского, переложенное прозой и расцвеченное ценами на сардельки.

Расписанное по часам мучительное ожидание звонка от мужней жены Елены равно почасовому ожиданию Маяковским его Марии. «Маленький смирный любёночек» футуриста так же слащав, как «масенька с бантиком» Лимонова. Предсказание Маяковским революции рифмуется с пророчествами Лимонова о том, что его увидит «бодрое военное утро гражданской войны», а на стенах университетов будут писать его имя.

Да, увидит. Да, будут.

А вот это вот — чистейшее же «Облако»:

«Всё в воле твоей — Елена — я болен. Я — неуправляем. Я болен — всё в воле твоей. Что хочешь — то и сделаешь. А я совсем собой управлять не могу».

Есть, однако, в дневнике фрагменты, тянущие на стихотворения в прозе.

«Если б у Вас был хвост, такой нежный красивый хвостик, я бы наматывал его на руку. Хвост, как слабый побег картофеля, синеватый. Вы бы сидели голой, а он бы свисал со стула. Так нельзя, говорил бы я, у нас же гости».

Ну, прелесть же что такое.

Самый интересный и трагический герой дневника — тенью присутствующий «маленький богатый старичок», 44-летний художник Виктор, муж Елены.

Хороший и наивный человек, боготворящий своего «козлика» и привечающий мальчишку-поэта, не в силах поверить, что его влечение к Лене не просто фигура речи. Судьба мстительна. Лимонову, то презирающему, то жалеющему Виктора, предстоит в жизни не раз оказаться в его же обстоятельствах.

Последнее его письмо Елене, с которой он ненадолго воссоединится после воспетого в «Это я — Эдичка» (1979) разрыва, подписано неожиданно для брутального «современного героя»: «Твой путешествующий Пьеро». А ведь действительно Пьеро, которому лишь ненадолго удавалось побеждать арлекинов-соперников и так и не удалось победить Арлекина-государство. А мотив путешествия предвещает название последней завершенной при жизни книги Лимонова «Старик путешествует». Круг замкнулся.

Эдуард Лимонов. Я не хочу быть простым человеком.— М.: Альпина нон-фикшн, 2026.

«Коммерсантъ», №158, 29 августа 2026 года

Главные книги издательства «Альпина.Проза» на фестивале ММКЯ 2026

•

С 2 по 6 сентября в Гостином Дворе пройдет Московская международная книжная ярмарка. Собрали главные новинки «Альпины.Проза», которые можно будет на ней найти.

• Ольга Птицева «Провалы»
• Дарья Цивина «Закон Генделя»
• Эдуард Лимонов «Я не хочу быть простым человеком: дневники, проза, письма»
• Эдуард Лимонов «Стихи из отеля Уинслоу»
• Денис Лукьянов «Пока пророки молчат»
• Маргарита Ронжина «Масса»
• Александра Шалашова «Элеватор «Две башни»»
• Евгений Кремчуков «Люди мая: История одной семьи»
• Татьяна Дыбовская «Проект «Борода»»
• Юлия Купор «Небесное тело»

⟨…⟩

«Я не хочу быть простым человеком:
дневники, проза, письма»,
Эдуард Лимонов

Московский период Лимонова в прижизненных изданиях его многотомной автофикшн-биографии намечен лишь пунктиром. Харьков, Нью-Йорк, Париж описаны подробно, а «Москву» он упоминает вскользь — в отдельных рассказах и публицистике. Между тем именно здесь провинциальный поэт-авангардист превратился в того самого Лимонова, которого мы знаем — бесстрашного хулигана литературы, сделавшего собственную биографию главным материалом своих книг. Борьба с нищетой, погружение в столичную богему, страстный роман с Щаповой, и, наконец, эмиграция — все это уместилось в несколько стремительных московских лет.

Собранные в этой книге тексты позволяют увидеть, как в ранних дневниках и первой прозе кристаллизовалась та самая личность, которой суждено было через несколько лет взорвать русскую литературу.

«Стихи из отеля Уинслоу»,
Эдуард Лимонов

Впервые публикуемый поэтический сборник Эдуарда Лимонова «Стихи из отеля Уинслоу» переносит читателя в Нью- Йорк середины 1970-х годов. Обычно исследователи ищут прозаические истоки поэзии в дневниках и письмах. Здесь же мы видим обратный процесс: стихотворные истоки прозаического произведения.

137 неизвестных стихотворений — от сырых набросков до абсолютных шедевров — обнажают сам процесс зарождения фирменного стиля писателя. Каждая строка этого сборника наполнена узнаваемым голосом раннего Лимонова.

⟨…⟩

«Альпина.Проза», 31 августа 2026 года

Что читать этой осенью:
главные новинки Московской международной книжной ярмарки

Леся Нестерова

С 2 по 6 сентября в московском Гостином Дворе пройдёт 39-я Московская международная книжная ярмарка (ММКЯ). По данным организаторов, в этом году здесь соберутся более 300 издательств из России и других стран, а программа объединит свыше 500 мероприятий: встречи с писателями, презентации книжных новинок, дискуссии, лекции и мастер-классы. Одновременно с ММКЯ уже в четвёртый раз пройдёт Московская международная детская книжная ярмарка (ММДКЯ) с большой программой для детей и подростков. «Рамблер» отобрал главные книжные новинки для взрослых и маленьких читателей.

• Кейт Аткинсон «Храмы веселья»
• Александра Маринина «Люди за спиной»
• Андрей Рубанов «Мороз по жести»
• Елена Селестин «Стиль во флаконе. Легендарные ароматы как язык искусства»
• Эдуард Лимонов «Я не хочу быть простым человеком»
• Александр Толмацкий «ДеЦл. Голос российского хип-хопа»
• Федерико Куксо «Одорама. Культурная история запахов»
• Рами Камински «Отроверт. Дар непринадлежности»
• Мария Кувшинова «Нулевые. Подлинная история российского кино»
• Екатерина Рождественская «Рейс Москва — Париж»
• Элой Морено «Маленький принц. Новые приключения»
• Дмитрий Емец «За 1000 лет до Тани Гроттер»
• Мария Якунина «Смешарики. Сквозь вселенные. Официальная новеллизация»
• Илья Овчинников «Ракеты и космодромы»

⟨…⟩

«Я не хочу быть простым человеком»

Автор: Эдуард Лимонов
Издательство: «Альпина.Проза»

В книгу «Я не хочу быть простым человеком» вошли ранее не публиковавшиеся дневники, проза и письма Эдуарда Лимонова 1971–1972 годов. Это московский период жизни писателя — время до эмиграции на Запад, когда он только начинает литературную карьеру и пытается найти своё место в этой среде.

В дневниках Лимонов пишет о повседневной жизни, литературе, собственных амбициях и отношениях с людьми. Среди важных событий этого периода — знакомство с будущей женой писателя, поэтессой Еленой Щаповой. За личной историей постепенно проступает и атмосфера московских 1970-х годов — литературная среда, быт, жизнь города, в котором формировался Лимонов. Сборник даёт возможность посмотреть на уже известную биографию изнутри — глазами молодого человека, который ещё не знает, что с ним произойдёт дальше.

На ММКЯ книгу представят 4 сентября в 14:00 на площадке «Чтение. Познание». Дискуссия-презентация называется «Жизнь гения — сплошная мука: Лимонов, которого мы не знали», одним из участников станет писатель Сергей Шаргунов.

⟨…⟩

«Рамблер», 1 сентября 2026 года

Названы 5 лучших книг на Московской международной книжной ярмарке

Александра Нехотина

Критик Мильчин включил сборник Лимонова в топ-5 лучших новинок на ММКЯ‑2026

Литературный критик и шеф-редактор Яндекс Книг Константин Мильчин назвал пять книг, которые стоит приобрести на предстоящей Московской международной книжной ярмарке. Своим выбором он поделился с «Газетой.Ru».

В подборку вошла городская экзистенциальная драма Ольги Птицевой «Провалы». В центре сюжета — история героини, которая после автомобильной аварии начинает неведомым образом ощущать чужие эмоции, а затем сталкивается с исчезновением своей эффектной, но немного непутевой старшей сестры. В книге переплетаются темы одиночества и сочувствия, а странные явления затрагивают и других людей.

Любителям напряженной атмосферы Мильчин посоветовал обратить внимание на роман Светланы Тюльбашевой «Проклятая земля». Супружеская пара из Москвы пытается построить глэмпинг в Тверской глуши, но все идет не по плану.

«Как понятно из названия романа земля проклята, но это еще не спойлер! Как именно проклята станет понятно лишь в самом конце романа. По дороге будет довольно страшно, но перед нами не просто хоррор, а скорее история о том, насколько по разными путами пошли город и деревня»,

— отметил он.

Также критик упомянул произведение «Я не хочу быть простым человеком» — сборник ранее не публиковавшихся текстов Эдуарда Лимонова. Книга показывает разные грани личности писателя: от циничного философа до романтичного влюбленного.

Еще одной заметной новинкой Мильчин назвал роман Леонида Юзефовича «Таитянка из Кронштадта».

«Леонид Юзефович, пожалуй, самый титулованный современный отечественный писатель (три безоговорочных Больших Книги и солидарно-неизменный всхлип восхищения по поводу любой книги). В данном случае он берет одну из второспенных героинь своей старой прозы и превращает ее в волшебный восторг и новый потрясающий роман»,

— сказал эксперт.

Завершил список нон-фикшн Ольги Тогоевой «Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д'Арк». Книга исследует, как религия, государство и общество формировали образ Жанны д'Арк, и показывает, как исторический контекст XV века переплетается с поздними интерпретациями.

«Газета.ru», 1 сентября 2026 года

«Жизнь гения — сплошная мука»:
Лимонов, которого мы не знали

ММКЯ • 2–6 сентября 2026 года

дискуссия-презентация

пт, 4 сентября · 14:00—14:45
Гостиный двор, 9. Чтение. Познание

Организаторы:
Издательство «Альпина.Проза»
Журнал «Юность»

Художественная литература

За последние два года в издательстве «Альпина.Проза» вышли три ранее не публиковавшихся текста Эдуарда Лимонова: ставшая хитом «Москва майская», дневники и письма «Я не хочу быть простым человеком» и сборник «Стихи из отеля Уинслоу». Кроме того, в новом оформлении вышла «Харьковская трилогия». Как были найдены эти тексты и зачем читать Лимонова в 2026 году? Почему его проза и поэзия почти всегда становятся срезом эпохи и хроникой непростой жизни, которую сам Лимонов называл сплошной мукой?

Участники:

Денис Изотов
Спикер
заместитель арт-директора издательской группы «Альпина», составитель сборника «Я не хочу быть простым человеком»

Даниил Духовской
Спикер
литератор, режиссёр-документалист, автор комментариев к сборнику «Я не хочу быть простым человеком»

Денис Лукьянов
Спикер
писатель, журналист, продюсер издательства «Альпина.Проза»

Сергей Шаргунов
Спикер
писатель, главный редактор журнала «Юность»

«Московская Международная Книжная Ярмарка»

Книголюбие и синемания

⟨…⟩ Итак, 4 сентября в пятницу была на единственном мероприятии — про Эдуарда Лимонова, спикерами были его друзья Даниил Духовский и Сергей Шаргунов, а также Денис Изотов, который непосредственно и извлекал из архивов неизданное этого писателя.

Фигура Лимонова не может не вызывать интереса, слишком уж много противоречий он в себе заключал. Меня поразило, сколько всего он написал. Удивил рассказ, как добывали его произведения из архивов. Буду читать однозначно. ⟨…⟩

«ВКонтакте», 6 сентября 2026 года

Самые интересные книги, которые стоит искать на ММКЯ-2026,— выбор MAXIM

•

Книжная ярмарка пройдет со 2 по 6 сентября в «Гостином Дворе».

• Харальд Хорф «Atomic Heart. Миссия: ХРАЗ»
• Синг Шонг «Точка зрения всеведущего читателя»
• Виктория Янтурина «Сталин. Деконструкция мифов»
• Эмиль Ажар «Страхи царя Соломона»
• Светлана Тюльбашева «Проклятая земля»
• «Плач по Юлии» Сьюзен Таубес
• Умберто Эко Мило Манара, «Имя розы»
• Лорен Роудс «Некрополи мира»
• Эдуард Лимонов «Я не хочу быть простым человеком»
• Анна Стюарт «Последнее дитя Аушвица»
• Ева Меркачева «Преступления, в которые трудно поверить»
• Энтони Хопкинс «Мы справились, парень»
• Лидия Канг Нэйт Педерсен, «Псевдонаука»
• Яна Шклярская «Поединок с Арктикой. Победы и трагедии русских экспедиций»
• Санака Хиираги «Фотоателье господина Хирасаки»

⟨…⟩

Эдуард Лимонов,
«Я не хочу быть простым человеком»

Альпина Проза

Первые публикации дневников Эдуарда Лимонова московского периода — времени, когда провинциальный поэт-авангардист превращался в писателя, которого вскоре узнает вся страна. В несколько стремительных лет уместились нищета, столичная богема, роман со Щаповой и эмиграция.

В книгу вошли дневниковые записи и ранняя проза, позволяющие увидеть, как формировался литературный герой и сам образ Лимонова, который позднее станет главным материалом его книг. Москва в его прижизненной автофикшен-биографии оставалась одной из наименее подробно описанных частей жизни, и теперь этот пробел заполняют тексты, публикуемые впервые.

⟨…⟩

«Maxim», 1 сентября 2026 года

* * *  •  * * *

Книжный магазин Фаланстер

Топ продаж Фаланстера за август — самые популярные книги в нашем магазине за прошлый месяц:

1. Малые греческие мифографы: Парфений, Антонин Либерал, Либаний, Диктис Критский, Палефат.— М.: Альма Матер, 2026 vk.cc/d1fomc
2. Олег Воскобойников. Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы.— Новое литературное обозрение, 2026 vk.cc/d1foss
3. Николай Вахтин. Язык, или Главная загадка человечества.— СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2026 vk.cc/d1fozr
4. Эдуард Лимонов. Я не хочу быть простым человеком: дневники, проза, письма.— М.: Альпина, 2026 vk.cc/d1foCY
5. Ксенофонт. Анабасис.— М.: talweg, 2026 vk.cc/d1foIy
6. Сергей Абашин. Кокандский поход. К истории завоевания Центральной Азии в XIX веке.— Новое литературное обозрение, 2026 vk.cc/d1foNo
7. Исидор Севильский. Этимологии. Книги XIII–XV.— М.: Издательство Францисканцев, 2026 vk.cc/d1foTe
8. Мария Степанова. Перемещенное лицо: Статьи последних лет.— СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2026 vk.cc/d1fp0g
9. Олег Ивик, Владимир Ключников. Хазары: Забытая империя Средневековья.— М.: Альпина, 2026 vk.cc/d1fpnF
10. Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках / Под редакцией Ивана Иванова, Николауса Катцера, Каролы Дитце.— Новое литературное обозрение, 2026 vk.cc/d1fptb
11. Максим Демченко. Индуизм. Боги и культы: 12 лекций для проекта Магистерия.— М.: Rosebud Publishing vk.cc/d1fpxf
12. Явления спектров: чудовая русская фантастическая проза XIX—XX веков / Составление, комментарии и предисловие Виталия Бабенко.— М.: Издательство V-A-C, 2026 vk.cc/d1fpGA
13. Виталий Пенской. Дело государево. Очерки русской военно-дипломатической истории времен Ивана Грозного. 2-я половина 40-х — начало 60-х гг. XVI в.— М.: Центрполиграф, 2026 vk.cc/d1fpOV
14. Екатерина Андреева. Заумный Петербург.— М.: Азбука, 2026 vk.cc/d1fpX0
15. Энтони Джеймс Грегор. Интеллектуалы Муссолини: фашистская общественно-политическая мысль.— СПб.: Владимир Даль, 2026 vk.cc/d1fq2L
16. Николай Животов. Петербургские профили. Извозчики, официанты, бродяжки, факельщики.— СПб.: Подписные издания, 2026 vk.cc/d1fw9I
17. Анн-Лор Дюпон, Катрин Майер-Жауэн, Шанталь Верде. Величие и драма: История Ближнего Востока с XIX по XXI век.— М.: Азбука, 2026 vk.cc/d1fqeo
18. Виктор Тёрнер. Драмы, поля и метафоры: символическое действие в человеческом обществе.— М.: Mamont press, 2026 vk.cc/d1fqxr
19. Николас Спенсер. Магистерия: История сложных и противоречивых отношений науки и религии.— М.: Альпина, 2026 vk.cc/d1fqF8
20. Лидия Червинская. На бальной площади Согласья. Стихотворения. Проза / Составитель Константин Львов.— М: Ad Marginem, 2026 vk.cc/d1fqM7
21. Марио Приньяно. Антипапы. Интриги, ереси и расколы за кулисами Ватикана.— М.: Азбука, 2026 vk.cc/d1fqWP
22. Александр Подосинов. История античной картографии.— М.: Альма Матер, 2026 vk.cc/d1fr31
23. Колдовство в России и Украине. 1000–1900. Хрестоматия / сост. и отв. ред. Валери А. Кивельсон, Кристин Д. Воробец.— М.: Библиороссика, 2026 vk.cc/d1fr8F
24. Гарри Кесслер. Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов.— М: Ad Marginem, 2026 vk.cc/d1frhq
25. Александр Черноглазов. Откровение Фомы неверующего: опыты симптоматического богословия.— СПб.: Jaromír Hladík press, 2026 vk.cc/d1frnI
26. Эрнст Юнгер. Рабочий. Господство и гештальт.— М: Ad Marginem, 2026 vk.cc/d1frry
27. Майкл Пемброк. Шелк. Серебро. Порох. Торговля с Китаем, которая изменила историю.— М.: Азбука, 2026 vk.cc/d1frBo
28. Пётр Дружинин. Библиофил: роман.— М: Стеклограф, 2026 vk.cc/d1frGo
29. Роже Кайуа. В глубь фантастического. Отражённые камни.— СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2026 vk.cc/d1frMn
30. Алессандро Мази. Джотто и его мир.— СПб.: Алетейя, 2026 vk.cc/d1frQI

Заказать с доставкой: shop@falanster.ru или t.me/falanster_delivery

«ВКонтакте» + «Telegram», 2 сентября 2026 года

🍊🏔️ Новинки августа: закон о возвращении, голоса гор и дневники Лимонова #книги #новинка2026

Издательская группа «Альпина»

Продюсер «Альпина.Прозы» Денис Лукьянов рассказывает о трёх новинках, очень разных по жанру. В подборке — автофикшен о спонтанном переезде в Израиль, о поиске себя и своего места в мире; этническое фэнтези о молодом иконописце, который возвращается в родную деревню и узнаёт историю девочки, умевшей слышать голоса гор, пока дед-шаман не запечатал ей рот; и впервые опубликованные дневники Эдуарда Лимонова 1970-х вместе с письмами, малой прозой, рукописными фрагментами и архивными фотографиями.

• Дарья Цивина «Закон Генделя» alpinabook.ru/c…

• Екатерина Аникина «Тайный лик» alpinabook.ru/c…

• Эдуард Лимонов «Я не хочу быть простым человеком: дневники, проза, письма» alpinabook.ru/c…

«YouTube», 3 сентября 2026 года

Начинаем первые встречи на ММКЯ!

Издательство «Альпина.Проза»

Вместе с журналом «Юность» проведем паблик-ток ««Жизнь гения — сплошная мука»: Лимонов, которого мы не знали». В 14:00 в шатре №9 «Чтение. Познание» обсудим впервые опубликованные тексты Эдуарда Лимонова. Как нашли эти тексты и зачем читать Лимонова в 2026 году? Обсудим с составителем сборников «Я не хочу быть простым человеком» и «Стихи из отеля Уинслоу» Денисом Изотовым, журналистом и литературным секретарем Лимонова Даниилом Духовским и главным редактором журнала «Юность» Сергеем Шаргуновым.

«ВКонтакте», 4 сентября 2026 года

Программа фестиваля «Аксенов-фест 2026»
23–25 сентября 2026 года

23 сентября
Национальная библиотека республики Татарстан
(ул. Пушкина, д.86)

⟨…⟩

11.30–12.30 Универсальный зал

Творческая встреча с Татьяной Соловьевой. Презентация книги Эдуарда Лимонова «Я не хочу быть простым человеком»

Главный редактор «Альпина.Проза», ведущая телевизионного ток-шоу «Наблюдатель» расскажет об издательском буме на писателя Лимонова, когда-то «возмутителе спокойствия». О его ранее не изданных книгах. Особенно о новой книге, в которой собраны дневниковые записи и переписка, посвященные его непростым отношениям с Еленой Щаповой.

Модераторы: Ирина Барметова, Альбина Абсалямова

Сертификат выдается бесплатно, по вопросам обращаться по телефону: 2383310, 2364293

Регистрация в Timepad: cbs2025.timepad.ru/…

⟨…⟩

«Централизованная библиотечная система г. Казани», 4 сентября 2026 года

* * *

Книжный магазин «Порядок слов»

И я здесь есть, но что я есть такое?

«Лимонов ещё в начале
Ещё не его разгар
А [в] России-то мы всё спали
Здесь будет у нас — пожар»

«Стихи из отеля Уинслоу» — впервые опубликованный сборник, написанный Эдуардом Лимоновым в эмиграции в середине 70-х. Две сотни ранее неизвестных текстов — черновиков, набросков, маленьких шедевров, предвестников успеха первого романа, каждая строчка которых кричит: «И я тоже Эдичка!»

wordorder.ru/…

О периоде литературного становления писателя можно узнать больше в еще одной новинке от Альпины — «Я не хочу быть простым человеком». Дневники, письма, ранние прозаические тексты молодого Лимонова раскрывают стороны его личности, весьма неожиданные для почитателей его позднего творчества: чуткая уязвимость вместо нонконформистской провокации, сдержанное молчание вместо надрывного крика.

wordorder.ru/…

На Фонтанке, 15
и wordorder.ru

и совсем скоро — на Пушкинской, 10!

«ВКонтакте», 5 сентября 2026 года

* * *

Товарищ Трутовик

Вышли ещё две посмертные книги Эдуарда Лимонова. Как и ранее изданный роман «Москва майская», эти тексты никогда ранее не издавались и лишь недавно были обнаружены в американских архивах.

«Я не хочу быть простым человеком» — сборник дневников, прозы, писем и ранее не публиковавшихся фотографий писателя охватывающий период с 1971 по 1982 годы. Авангардный поэт из Харькова, с массой приключений и преодолений (О которых мы уже узнали из «Москва майская») пару лет на птичьих правах живёт в Москве, но находясь в андеграунде, уже всецело признан творческой нонконформистской средой; в ней он свободен как рыба в воде. 28-летний Эдуард пронзительно влюбляется в 21-летнюю Елену, будущую главную героиню «Это я — Эдичка». При этом он неустанно занимается творческим трудом, предаётся аскезе и вместе с тем отчаянному хмельному разгулу в компании многочисленных и разнообразных собратьев по неофициальному советскому искусству (Отдельная благодарность Даниилу Духовскому — будущему литературному секретарю Эдуарда Вениаминовича, за многочисленные комментарии, ставшие путеводителям по личностям, местам и обстоятельствам тех лет), доводит себя до крайних творческих озарений; в этот период он и создал львиную долю своего раннего поэтического наследия,— стихи, поэмы и эти дневники.

«Окуджава — глупый — сравнил меня с Заболоцким. Я мол могу прочесть Заболоцкого. Но ведь у меня же дух другой. Я ведь от мистически увиденных украинских полей, рощиц, домиков, кладбищ. Все ругают Брусиловского, а он проницательный — мне сразу сказал — Да ведь твои стихи — жара и лето… — …очень украинские… ведь в них вечная дрёма харьковских окрестностей. Он понимает. А Окуджава дурак. У Заболоцкого раскрашенные картинки. У меня же — глубина — пространство. И везде у меня витает глухая захороненная мистика — внутреннее бытие».

Лимонов уже создаёт свой будущий миф. Многое из написанного в будущем проявится в его основных ранних книгах.

9 сентября 1971 года поэт сделал запись:

«Иногда мне видится, что когда-то, через годы я напишу стихи собирания духа под Киплинга, может для Че Гевары, и бодрое военное утро гражданской войны уведет меня… Впрочем всё это бред. Но я бы мог. Всё на свете, только б выцветший мундир пехотного офицера!»

В аннотация к изданию хорошо сказано:

«Здесь нет выверенных сюжетов и литературных масок. Есть усталость, злость, влюблённость, голод, разговоры в кухнях и коридорах — быт, из которого позже вырастут его романы. Москва в записях предстаёт не фоном, а полигоном: местом, где складывается голос, жест, отношение к власти слова».

Я пока-что остановился на средине, но впечатление очень приятное, словно погрузился в мир родного человека. И хотя Михаил Трофименков сравнил книгу с прозаическим«Облако в штанах», но на полку я поставил её рядом с «Заметки о чаепитии и землетрясениях» Леона Богданова.

В письме приятелю в 1981 году Лимонов сообщал:

«Есть ещё книга — 98 стр. «Стихи из отеля Уинслоу» — как бы стихотворный вариант Эдички. Её тоже я хочу куда-либо пристроить».

Этот поэтический сборник написанный в эмиграции в середине 1970-х годов так же публикуется впервые.

И действительно, даже одно из первых стихотворений сразу напомнило зачин «Эдички»:

«Написал очень много стихов — большую книгу — может быть сто стихотворений. Елена рассталась со мной. Живёт одна. Я получаю пособие — как-то перебиваюсь. Хотел бы увидеть Париж — паспорт есть, нет денег».

Из письма Лимонова 1976 года.

Кстати, полгода назад появлялась статья К. Сперанского «Я демоном в Winslow жил» посвящённая как раз тому самом периоду жизни Лимонова otello.ru/…. Стоит узнать или освежить подоплёку.

Все центральные темы его первого романа здесь есть. Трагическое расставание с Еленой раскрыто чередой самых разных стихов — слёзы отчаянья и злейшее горе, глумление над дальнейшей интимной жизнью Елены и новые порывы преклонения перед ней. Но даже взывает к её консервативным чувствам, напоминает о том, что она офицерская дочь, и прежде всего о их венчании (У Елены ведь была бабушка Настя служившая в московском храме, она и организовала им венчание. Ныне Елена Щапова де Карли свидетельствует, что Эдуард этого очень хотел и незадолго до, покрестился. Сохранились фотографии с венчания. В сборнике даже есть отдельный стих адресованный бабушке Насти). Порой идёт тончайшая возвышенная лирика а иногда утешается русским лубком:

Дошедший до края, неприкаянный, нищий, он тяготеет к левым революционным взглядам и людям:

Появляется и активистка «Рабочей партии», блондинка Мэрлин (В «Это я — Эдичка» она была выведена под именем Кэрол).

Я был приятно удивлён обилию революционного и героического в этих ранних текстах! Но встречается и здоровая самоирония:

А ещё отрадно было встречать воспоминания о родном Харькове. Не чужой для меня город.

И т.д. Сразу вспомнилось фото: 21-летний поэт Лимонов с высунутым языком и окурком в руке стоит у ресторана «Люкс» на улице Сумской. Нынче это фото печатают на футболках!

К слову, оглядывается назад он и в дневниковых записях:

«Вернуться обратно в Харьков? Поселюсь в той комнате, отыщу постаревших заказчиков. Буду выпивать в «ганделиках» по стакану вина. Особенно часто буду ходить к «дяде Серёже». Но я не вернусь. Я это знаю. И где я умру — Бог весть».

Признаюсь, что обилие отчаянных чувств порой парой утомляло, да и во всей биографии Эдуарда Вениаминовича мне ближе и ценней тот, в который он из Парижа ехал в воюющую Абхазию, Приднестровье, Югославию. Защищал Дом советов в 1993-м.

Но здесь важно понять следующее. Как-то уже в 1996-м году у него спросили (В сети это видео есть под названием «Лимонов и Дугин о смысле жизни»):

— Скажите, что делать человеку в момент придельного отчаянья? Когда кажется, что уже ничего не будет…

— Использовать отчаянье для того, что б заново родиться. В такие моменты человека посещают озарение, Illuminationes. И возможно родиться заново. У меня был период в Нью Йорке в феврале 76-года, когда я пережил вот такое озарение, когда жизнь стала передо мной открыто чудовищной, обнаженной, конфликтной… И я стал сильным, мощным человеком. Воспарил над человеческим, если так высокопарно выражаться. И я хотел бы пережить такой момент ещё раз, но это искусственно не создашь, т.е. действительно должно произойти крушение всех надежд, всех иллюзий. И жизнь должна стать откровенно жестокой и обнажённой. Когда нет никакого спасения. Тогда и возникает… Но правда это грозит и гибелью тоже, можно не переродиться и просто не выйти из этого штопора и погибнут…

По мне, так это и есть ответ, зачем нам сейчас такие книги. И ведь трансформацией отчаяния в силу Эдуард занимался тогда совершенно осознанно! Об этом говорят отдельные его стихи из этой книги (некоторые тексты сохранились на салфетках и обрывках бумаги):

Неизвестно, всё ли уже издали из вскрытых архивов, все ли тексты мы «обрели». Но не сомневаюсь, что лимонониада будет продолжаться и дальше. Как он сам это и предвидел.

«ВКонтакте», 5 сентября 2026 года

Неделя в Листве, МСК

Листва: Москва

Ищем русскую национальную идею в галлюцинациях молодого Епифанцева, вспоминаем Русь XII века и презентуем новую книгу Эдуарда Лимонова.

⟨…⟩ Презентация новой книги Эдуарда Лимонова: «Я не хочу быть простым человеком: дневники, проза, письма» | 13 сентября в 19:00

Регистрация: lavka-listva-msk.timepad.ru/…

Вход 500₽, студентам 250₽. Спутники «Чёрной Сотни» проходят бесплатно на все мероприятия.

«ВКонтакте», 8 сентября 2026 года

* * *

Листва: Москва

В это воскресенье презентуем новую книгу Эдуарда Лимонова!

В прозе Лимонова мы слишком быстро совершали прыжок от хулиганского Харькова к эмиграции и нью-йоркскому балкону, как-то совсем вскользь успевая разглядеть послеоттепельную Москву.

А ведь именно здесь молодой поэт впервые начинает изобретать себя, перестаёт быть «боязливым неучастником, наблюдателем жизни», пробует писать автофикшн, становится в позу, но ещё не такую радикальную. И, конечно, встречает Елену Щапову.

Недавно вышла ещё одна книга из столичного периода: «Я не хочу быть простым человеком». 13 сентября в 19:00 собираемся в Листве, чтобы поговорить о молодом Лимонове — богемной жизни, авангардных стихах, портняжном ремесле и той дерзкой жажде величия, которая и подарила нам Лимонова-писателя.

На презентацию придут вдова писателя Екатерина Волкова и его сын Богдан.

Занимайте места: lavka-listva-msk.timepad.ru/…

Билет 500₽, студентам 250₽ (оплата на входе). Средства с продажи идут на поддержку «Листвы». Для Cпутников «Чёрной Сотни» — вход свободный.

«ВКонтакте», 9 сентября 2026 года

* * *

Листва: Москва

Некоторые читатели всерьёз переживают, что мы решили провести презентацию дневников Эдуарда Лимонова.

Отвечаем:

1. Никакого запрета на книгу нет, так что тврщ майор может спать спокойно! А если трястись по поводу и без, то лучше уж стать магазином скетчбуков и детских раскрасок. Но мы пока не планируем.

2. Листва — площадка для самой разной русской мысли во всем её колючем многообразии. Кстати, подмигиваем будущим спикерам: если у вас есть классные идеи для лекций или мероприятий, смело пишите нам. Украинствующих, ваххабитов и прочих адептов сомнительных течений просьба не беспокоить.

3. И что касается самого Лимонова. Эдуард Лимонов — писатель, который львиную часть своего таланта посвятил русскому народу. И мерить его субкультурной линейкой «левый-правый», выясняя, кто тут самый монархичный монархист, простите уж, как-то несерьёзно.

В общем, презентации быть! Регистрация тут: lavka-listva-msk.timepad.ru/…

«ВКонтакте», 10 сентября 2026 года

«Энергия заблуждения»:
в Казани завтра стартует «Аксёнов-фест»

Белла Ахатова

Завтра в Казани стартует уже девятнадцатый по счету литературно-музыкальный «Аксёнов-фест». Три дня казанцы проведут в компании французского писателя Ива Готье, кинорежиссера Алексея Федорченко, джазовой певицы Этери Бериашвили и других гостей фестиваля. Подробнее — в обзоре «РТ».

Тот самый Эдичка

Между тем гостей «Аксёнов-феста» ждет еще один странный литературный диалог. Одна из презентаций будет посвящена Эдуарду Лимонову, чьи ранее не публиковавшиеся тексты выходят один за другим. В 2025-м издательство «Альпина.Проза» выпустило его роман «Москва майская», считавшийся утраченным, а в этом году — сборник «Я не хочу быть простым человеком», составленный из дневниковых записей и переписки писателя. В этих текстах задолго до появления скандальной книги «Это я — Эдичка» проступает совершенно другой человек — уязвимый, сомневающийся. В Казани книгу представит главный редактор «Альпины» Татьяна Соловьёва.

Любопытно, что Аксёнов с откровенным пренебрежением отзывался о литературном таланте Лимонова. В своих лекциях по русской литературе он характеризовал его скорее как самовлюбленного эпатажника, чем как серьезного писателя. Лимонов в свою очередь с недоверием относился к «вкусившим славы на родине» старшим коллегам, к которым причислял и Аксёнова, сознательно противопоставляя им собственную «маргинальность». Не факт, что они встречались лично, но симпатии явно не было ни с одной, ни с другой стороны.

Вместе с тем Аксёнов вряд ли одобрил бы фестиваль, который боится выйти за рамки мемориального проекта. Здесь уже не столько вспоминают автора «Ожога», сколько следуют его творческому принципу, смешивая жанры, сюжеты и голоса. Поэтому, как и в прошлые годы, на «Аксёнов-фесте» будут и джем-сейшен, и вернисажи, и церемония вручения молодым авторам «Звездного билета».

«Республика Татарстан», 22 сетября 2026 года

Гуляем по Москве сентябрьской

Издательство «Альпина.Проза»

У нас вышли дневники Эдуарда Лимонова «Я не хочу быть простым человеком» (alpina-proza.ru/…), а мы решили прогуляться по Лимоновским местам:

👓 Сретенский бульвар, 6/1 — в этом доме, на чердаке, располагалась мастерская Юло Соостера и Ильи Кабакова. Эдуард Лимонов с Кабаковым были близки, поэтому эту мастерскую вы можете помнить еще по «Москве майской».

👓 Большой Гнездниковский переулок, 10 — первый Московский небоскреб в 1973 году приютил Эдуарда Лимонова и Елену Щапову, только-только ушедшую от мужа. Здесь, в квартиру Салнитов, перевезли все имущество Елены Сергеевны Щаповой.

👓 Брюсов переулок, 15/2 — в Храме Воскресения Словущего на Успенском Вражке в октябре 1973 года Лимонов обвенчался с Щаповой.

В кадре прекрасный актер театра «студия десять» Костя Фридовский.

далее…

«ВКонтакте», 23 сентября 2026 года

Творческая встреча с Татьяной Соловьевой | Презентация книги Эдуарда Лимонова «Я не хочу быть простым человеком»

Национальная библиотека Республики Татарстан

Главный редактор «Альпина.Проза», ведущая телевизионного ток-шоу «Наблюдатель» расскажет об издательском буме на писателя Лимонова, когда-то «возмутителе спокойствия». О его ранее не изданных книгах. В новой книге, в которой собраны дневниковые записи и переписка, посвященные его непростым отношениям с Еленой Щаповой. Модераторы: Ирина Барметова, Альбина Абсалямова.

«ВКонтакте», 23 сентября 2026 года

* * *

Издательство «Альпина.Проза»

Москва!

1 октября в 19:00 в рамках Московской книжной недели проведем презентацию книги «Я не хочу быть простым человеком» Эдуарда Лимонова.

За последние два года мы выпустили сразу три прежде не публиковавшихся текста Эдуарда Лимонова. Откуда берутся эти тексты спустя годы? И почему сегодня вокруг Лимонова продолжается настоящий издательский бум?

На встрече поговорим о том, как обнаруживались и возвращались читателю его архивы, какие неизвестные страницы биографии они открывают и что меняется в нашем представлении о писателе.

Спикером выступит многолетний товарищ и литературный секретарь Эдуарда Лимонова Даниил Духовский. Модераторㅤ— Константин Сперанский.

Вход на мероприятие свободный, по предварительной регистрации — admarginem-event.timepad.ru/…

«ВКонтакте», 25 сентября 2026 года

* * *

Айрат Бик-Булатов

После смерти Василия Павловича Аксёнова, газета «Комсомольская правда» попросила комментарии у современных писателей, кто для них был Василий Аксёнов. Среди прочих, отвечал и Эдуард Лимонов, и вот что он сказал тогда (8 июля 2009 года):

— Аксенов, как и другие шестидесятники, был литературным противником моего поколения — Иосифа Бродского, Вени Ерофеева… А идеологию своих противников мы не принимали — много диссидентщины, жидкие в литературном плане романы. Не думаю, что они останутся в веках. Аксенов, Окуджава, Евтушенко скорее плейбои от литературы.

Думаю, это отношение друг к другу было вполне обоюдным у двух писателей. И вот однако же: на «Аксёнов-фесте-2026» появляется имя Эдуарда Лимонова, и даже не один раз!

В первый день фестиваля прошла презентация книги Эдуарда Лимонова «Я не хочу быть простым человеком», а во второй день, на джем-сейшне, Луиза Янсуар должна была читать его стихи (на этом джем-сейшне я до конца не досидел, потому не знаю, читали или нет, но в программе было заявлено, с Луизой я хорошо приятельствую, встретил в холле, приветствовались, забыл уточнить, будет ли читать в оригинале Лимонова, или в переводе на татарский, всё-таки, Луиза Янсуар — деятель татарской литературы).

И вот, на Аксёновском фестивале такая Лимоновская кода! Странно это выглядит. Я бы понял, если бы на том же фестивале много было именно аксёновской линии, и тогда бы Лимонов на Аксёнов-фесте смотрелся бы как такая «фигура-провокация», намеренное обострение! Был бы заочный спор двух лидеров литературного процесса!

Но я уже говорил, на этом фестивале мне очень не хватало именно Аксёновской линии, рефлексии о его творчестве, его вкладе в российскую литературу (ну не относиться же всерьёз к попыткам Попова провозгласить Аксёнова предтечей нынешнего Союзписа во главе с В. Мединским)…

И вот, на фоне того, что самого Аксёнова на фестивале я почти не увидел, его врагу дают здесь такое мощное соло! Он как бы становится временным победителем, как будто сбылось лимоновское пророчество «Не думаю, что Аксёнов останется!»…

Странно это, некрасиво. И при том, что Лимонов — хороший писатель, всё такое, я не вхожу в обсуждение его литературных качеств, но само появление этого героя именно на Аксёновском фестивале — должно было бы быть предметом обсуждения, насколько это вообще оправдано? Как это оправдать или решить?

Что-то такое, видимо, на интуитивном уровне, понимала и председатель оргкомитета фестиваля Ирина Барметова, иначе зачем бы она, предваряя выступление главного спикера мероприятия — Татьяны Соловьевой, главного редактора издательства «Альпина.Проза», ведущей телевизионного ток-шоу «Наблюдатель», не решила выступить с большим спитчем, в котором как раз попыталась оправдаться за Лимонова.

Ирина Барметова заявила, что пока Лимонов был жив, она сама его не то, что недолюбливала, а скорее даже ненавидела! Но он, конечно — фигура, определившая развитие отечественной литературы в XXI веке.

Здесь стоит сказать, Лимонов сейчас фигура тоже довольно опасная, непростая, но совсем по другим поводам, по другому флангу проходящая, чем Василий Аксёнов. Лимонов, кроме того, что писатель, был политик революционного толка и духа, левый радикал, основатель политических партий и групп, обвинялся в экстремизме и терроризме, причём не только за напечатанные слова, но и за действия с оружием в руках… И, например, когда в этом году, в одном из воронежских баров собирались провести литературное мероприятие, посвящённое Лимонову — то его разогнала полиция. Я радовался, что не попал под раздачу, ибо как раз ехал в Воронеж в тот день, подумывал было пойти, но потом — устал с дороги и решил остаться в гостинице…

При этом, прозу Лимонова сейчас, напротив, стали активно переиздавать, возник, действительно, «бум на Лимонова», а котором писали и в анонсе встречи на «Аксёнов-фесте»: «татьяна Соловьёва… расскажет об издательском буме на писателя Лимонова, когда-то «возмутителе спокойствия»».

Лимонов — хороший писатель из «левого», социалистического политического лагеря, который сейчас, в эпоху подъёма патриотических настроений, переживает свой ренессанс. В этом лагере однако, не так много настоящих величин, и поэтому Лимонов делается особо восстребован. Его посмертные книги сейчас — заполониили полки (гораздо более, чем при жизни), многие выходят с предисловием Захара Прилепина. Бум на лицо!

Живому Лимонову было бы, конечно, тесновато в штанишках простого представителя какого-то там фланга в литературе. Но его, мёртвого, уже никто не спросит! Зато, после всяких предисловий, можно читать его непосредственные тексты, и это, думаю, всё равно хорошо, ибо Лимонов, как ни крути, хороший писатель, а до этого — хороший поэт!

Но вот — Ирине Барметовой надо оправдать имя Лимонова перед совсем другой публикой, публикой знающей и принимающей Аксёнова, далёкой и от Лимонова, и от, к примеру, того же Захара Прилепина…

И для оправдания, Ирина Барметова выбирает другую личность, весьма уважаемую в либеральных кругах — Марию Васильевну Розанову, жену (позже вдову) и соратника Андрея Сенявского, выпускавшую с ним в Париже антисоветский русскоязычный литературный журнал «Синтаксис» (причём, в паре Мария и Андрей — нельзя было с точностью сказать, кто лидер, уж точно МарьВасильевна не была «на подпевках» у своего мужа). Один раз, в Москве, в 2003 довелось мне увидеть её — приехала из Парижа — совершенно невероятную, сильную и бескомпромиссную, из ряда «великих женщин-старух ХХ века», куда я включаю Анну Ахматову, Надежду Мандельштам, Фаину Раневскую и некоторых других очень внутренне свободных, сильных и талантливых женщин, которыми восхищаюсь….

Ирина Барметова общалась с Марией Розановой, а та — печатала у себя в «Синтаксисе» Лимонова. И вот как-то, в парижской квартире Марии Васильевны они оказались все трое… Ирина Николаевна немного остановилась на квартирке Розановой, сказав, что Мария Васильевна очень любила, например, всякие доморощенные лубочные картинки с советских базаров («подходи, не ленись, покупай живопИсь») — всяческих там лебедей и медведей с балалайками, скупали их, и привозила потом в Париж…

Они сидели трое, и Мария Васильевна, конечно, заметила, как Барметовой было тяжело в компании Лимонова, и когда он вышел, прямо спросила:

— Он вам не нравится, да?..

Та подтвердила…

— Знаете, я вам одну вещь про него могу сказать. Вот когда случится какая-нибудь такая буза, когда весь народ ринется и пойдёт толпами в одну сторону, по призыву тирана или диктатора, да, неважно как! Он один — развернётся и пойдёт в противоположную сторону, наперекор толпе!

Марие Васильевне в Лимонове нравилась его независимость, и качества борца, способность драться за свои идеалы, и быть наперекор послушному большинству. Она и сама была такая…

Поставить рядом с именем Э. В. Лимонова фигуру М. В. Розановой — это, конечно, правильный ход! Тем более, что и в дальнейшей речи Татьяны Соловьёвой имя Марии Васильевны возникло.

— Дело в том,— пояснила издательница Татьяна,— что Эдуард Лимонов один из первых писателей, кто стал творить миф о самом себе. Сейчас мы живём в эпоху «Автофикшн» (т.е. текстов, в которых героя зовут также, как автор; но там, конечно, не всё так просто с долей вымысла о самом себе, Лимонов же — именно, что творил миф!— А.Б.), это стало в каком-то смысле мейнстримом, но Лимонова можно назвать в каком-то смысле пионером!

И вот, он писал романы, с главным героем Эдичкой, Эдуардом… И эти романы охватывали почти все периоды его жизни (есть «Харьковская трилогия», «Нью-Йоркская трилогия»), но был единственный период, о которых не сохранилось романа, т.н. «московский», после Харькова. Лимонов был ещё супер-писуч, был в самом настоящем смысле графоманом! И его архив, огромный, теперь разрознен между разными университетами, разными странами…

После его смерти, мы решили поискать его архивы, и стали писать в самые разные университеты, иногда — мы подозревали, что там может быть, а иногда — скорее наудачу!.. И вот, в одном из Американских университетов, как раз в Архиве М. В. Розановой и журнала «Синтаксис» нашлась запакованная коробка с надписью «Э. Лимонов»…

Начался сложный процесс переговоров. Он начался ещё раньше, на самом деле. Ведь даже подача запроса в архивы, согласовывалась нами с наследниками Лимонова. Отдельная трудность: как сейчас провести оплату в Америку. Потом — транспортировка… Ушло несколько лет, пока коробку к нам привезли.

Мы были вознаграждены! Там среди прочего оказалась рукопись романа «Москва Майская», которую по каким-то причинам М. В. Розанова тогда не опубликовала. Сам Лимонов считал роман утерянным, жалел об этом в поздние годы! А оказалось: Мария Васильевна рукопись сохранила!..

И вот, после уже публикации этой книжки, нам стали приходить ответы и из других западных университетов, и в одном из них, тоже американском (Нотрдамский университет, к Парижу и Собору Парижской Богоматери не имеющий отношения), нашлась та рукопись, которую мы смогли опубликовать сейчас!

=====

В книге собраны собраны дневниковые записи и переписка, посвященные непростым отношениям Э. Лимонова с Еленой Щаповой. Это период охватывает события как раз после «Москвы Майской».

На сайте издательства выставлены следующие тэги:

1. Первая публикация дневников Эдуарда Лимонова Московского периода

2. Все тексты сборника публикуются впервые

3. Погружение в атмосферу эпохи 70-х и 80-х от Москвы до Нью-Йорка

4. Издание дополнено архивными фотографиями, сканами дневников и конвертов писем, зарисовками руки самого Лимонова.

Приведу ещё отрывок из предисловия, который изустно также сообщала нам Татьяна Соловьёва:

Покидая СССР, Лимонов взял с собой дневники за несколько лет, стихи, первые прозаические наброски. Часть 3этих материалов — прежде всего дневники — он позже, переезжая из Нью-Йорка в Париж, передал молодому учёному из Техасского университета в Остине Илье Левину; другую часть — Вагричу и Ирине Бахчанян, друзьям ещё по харьковским временам, также эмигрировавшим в США.

В черновике письма, написанного во время расставания с Щаповой, в феврале 1976 года, есть такие строки: «Прошу тебя, как единственного друга. Для поэта самое дорогое — его рукописи. Сохрани эти два чемодана, что стоят в шкафу — (в одном из них ещё иконы) — сохрани до листочка — ты это понимаешь. Возьми эти чемоданы к себе — не доверяй их никому — никакому Баху или Ирине».

Несмотря на предостережение, при переезде в Париж Лимонов всё-таки доверил рукописи как раз Вагричу и Ирине, и благодаря им тексты дошли до нас. На полях письма другой рукой, простым карандашом сделана приписка: «Именно они и сохранили! IB» (IB — подпись Ирины Бахчанян.) Архив Вагрича и Ирины Бахчанян был приобретён в 2013–2015 годах библиотекой Хесбурга Университета Нотр— Дам (Индиана, США). Машинописный дневник 1971 года, «Я не хочу быть простым человеком» и несколько писем, приведённых в настоящей книге, происходят из этого собрания.

============

Э. Лимонов (из дневников 1971 г.): Всю жизнь меня будет сопровождать восторг мазохизма. Человек— психопат человек сумасшетший — вот мой герой. Вот он одинокий в своём грубом тяжёлом народе, бедный интеллектуал и неврастеник, герой сумасшетший, тонкий утончённый, благоухающий. Исключение. Элита. Вот он каков. Гонимый. Чтоб он мог сделать! Но…

==========

Нет, всё это, конечно, мило, живо, интересно, слов нет…

Но я вновь вспоминаю про Василия Павловича Аксёнова…

Не характерно ли название ещё одного мероприятия с нынешнего фестиваля, а именно: фотовыставки. Она называлась так:

«…Презентация выставки фоторабот Татьяны Прокофьевой «Америка, которую не видел Василий Аксенов»».

Я уверен, что и выставка талантливая, но вот это всё — что «не видел Василий Аксёнов», а многое из этого ещё — и глаза бы его не видели!

Слушать про Лимонова было интересно, но чувство какой-то происходящей нечестности по отношению к Василию Павловичу меня не покидало!

«ВКонтакте», 27 сентября 2026 года

«Я не хочу быть простым человеком».
О новом сборнике прозы Эдуарда Лимонова

Сергей Лунёв

Корпус опубликованных текстов Эдуарда Лимонова продолжает пополняться и после смерти писателя. Более того, в издательском сообществе говорят о настоящем «лимоновском» буме. В прошлом, 2025 году «Альпина Проза» выпустила считавшийся утраченным роман «Москва майская», а в этом году вышел сборник «Я не хочу быть простым человеком». Издание включает в себя дневник Лимонова за 1971 год, автобиографическую прозу и личную переписку. Сергей Лунёв рассказывает о своих впечатлениях от книги.

Основная часть текстов сборника «Я не хочу быть простым человеком» охватывает начало 1970‑х годов — московский период жизни писателя, предшествующий его вынужденной эмиграции из Советского Союза. Это этап, когда молодой харьковчанин Эдуард Савенко уже превратился в поэта Лимонова, но ещё не снискал большой славы.

Как водится у Лимонова, главный герой — он сам, но здесь он зафиксирован «в моменте», без последующей литературной обработки и ретроспективного взгляда маститого автора. Главная ценность сборника — дневник писателя с 6 июня по 25 декабря 1971 года. По словам составителя Дениса Изотова, Лимонов вёл дневники всю жизнь. Тетради за вторую половину 1971 года поэт сам переписал на печатной машинке, кое-где снабдил комментариями и даже попытался разбить на главы. Автор явно хотел, чтобы этот текст увидел свет. В архивах сохранились две копии машинописной рукописи и сами тетради-оригиналы.

В 1971 году Эдуарду Лимонову 27 лет. Он пишет стихи и шьёт брюки. У него есть сумасшедшая жена (в авторской орфографии — «сумасшетшая»), с которой он больше не живёт, но о которой продолжает заботиться. Официальной работы и прописки в Москве у него нет, но, как считает сам Лимонов, он «занимается настоящим делом и ведёт настоящую жизнь». Поэт вхож в богемные круги: посещает вечеринки, читает стихи, продаёт самиздатовские поэтические сборники и очень много пьёт. На одной из таких встреч происходит судьбоносное знакомство с 21-летней замужней манекенщицей Еленой Щаповой. Её муж — «маленький богатый старичок» (на самом деле Виктору Щапову нет и 45 лет, но разница в возрасте между супругами действительно велика).

Закрутившийся роман становится главной темой дневника. Влюблённость Лимонова протекает болезненно. Его чувства описаны подробно, страница за страницей. У молодого поэта возникает гиперфиксация на замужней красавице. В тексте перемешиваются самолюбование и самобичевание: автор лепит из Щаповой то демона, то кумира. Этот образ недосягаемой возлюбленной образца 1971 года резко контрастирует с тем, как Лимонов пишет о своей бывшей музе в нравоучительной эмигрантской переписке конца 1970‑х — 1982 годов, также представленной в сборнике.

В дневнике Лимонов глубоко погружен в себя, но при этом ведёт активную социальную жизнь. Он пересекается с огромным количеством людей, создавая детальный срез художественной и литературной интеллигенции эпохи,— в качестве персонажей фигурируют такие знаменитости, как Булат Окуджава и Иосиф Бродский. Знаком Лимонов и с высшей номенклатурной элитой — он описывает, например, сына Хрущёва (в орфографии автора — «Хрущовым»). В отличие от периода, описанного в «Москве майской», здесь Эдуард Лимонов — полновесный участник столичного богемного андеграунда. Поэт рефлексирует о своём месте в литературном сообществе и яростно противопоставляет себя состоявшимся, «сытым» мастерам.

Муж Елены Щаповой — яркий пример среды, которую Лимонов отторгает. Будучи успешным иллюстратором, то есть принадлежа к официальной богеме, Виктор Щапов богат и может себе позволить белый «Мерседес». Социальные мотивы и уязвлённое самолюбие лишь усиливают в молодом поэте желание во что бы то ни стало завоевать Елену.

В дневник встроен фрагмент, зеркально отражающий стенограмму суда над Иосифом Бродским 1964 года, которая под заглавием «Судилище» ходила в списках по творческим кругам. Лимонов ставит себя на место подсудимого в воображаемом процессе над поэтом-тунеядцем. Здесь ярко проявляется отношение автора к теме противостояния творца и государства (или творца и обывателя). Эту мысль он позднее разовьёт в автобиографическом произведении «Я не хочу быть простым человеком».

В дневнике Лимонов по касательной рассуждает о политике. Несмотря на его образ жизни и мысли, писателя нельзя назвать классическим антисоветчиком. Он гордится родной страной, но бунтует против серости обывательского быта. Впоследствии, через много лет, из этих эстетических представлений вырастет Лимонов-политик.

Ценен дневник и как уникальное свидетельство о советской повседневности. Призма, через которую она показана, необычна: повествование ведётся от лица андеграундного поэта, у которого то «густо, то пусто». Лимонов детально расписывает свои будни. Из записей можно узнать, что он ел и пил, от чего у него болел живот и сколько стоили те или иные вещи. Картина Москвы начала 1970‑х годов наполняется живыми красками, вкусами, запахами и физическими ощущениями.

Ошибочно было бы считать, что сборник «Я не хочу быть простым человеком» ориентирован исключительно на поклонников Лимонова и литературоведов. Прозу Эдуарда Вениаминовича интересно читать любому увлечённому человеку. В текстах начала 1970‑х ещё нет того отточенного, хрестоматийного языка писателя Лимонова, к которому привык читатель, но уже отчетливо видны его меткий взгляд на социальную действительность и редкое умение беспощадно обнажать собственные чувства.

«VATNIKSTAN», 28 сентября 2026 года

* * *  •  * * *

Анастасия • @yavamnenastya

В воздухе червоточина или ругательства
Я не давал вам свои объязательства
Я не давал вам писем и книг
Я приехал сюда на миг
Если же нас не пустят обратно
Это увы — неприятно
Я — эпигон
всех четырёх сторон
Классиков и вождей
Разных идей
Я собственно словно рабочий морга
Мёртвых мне велено надобно дёргать.

Эдуард Лимонов в гениальной сборке и верстке @deni_izotov.
Презентовали.

Ph Роман Шеломенцев

«Instagram», 28 сентября 2026 года

* * *

Денис Лукьянов • @denosavor

Under the LIMONOV tree

«Instagram», 28 сентября 2026 года

* * *  •  * * *

Читаю между строк ☽ Книжный блог

вчера по приглашению «Альпина. Проза» посетила великолепную презентацию, посвященную творчеству Эдуарда Лимонова. ✨

• с автором ранее не была знакома, но живая, страстная читка от актеров «Студии Десять» меня заинтриговала. слог Лимонова резкий, дерзкий, хлесткий, без цензуры, без притворства — захотелось самой увидеть уникальный текст.

• редакторы поделились интересными историями о поисках утерянных рукописей, а знакомые Лимонова — личными воспоминаниями.

• невероятно сильно волновалась: это моя первая презентация по приглашению, но меня встретила такая дружеская камерная атмосфера — до сих пор окружена душевным теплом. а новые приятные знакомства как будто случились(я в это верю) не просто так.

• галерея трещит по швам — фотографий невообразимое количество, так что в комментариях делюсь тем, что не вошло в пост. сама презентация проходила в отеле «Maidens» и нам так же провели экскурсию.

• а еще позже дополнительно покажу книги, которые принесла с собой — там, поверьте, есть на что посмотреть!

#книги #книжныйблог #прокниги #Эдичка #лимонов

далее…

✨📖вчера мне посчастливилось посетить прекрасную презентацию книг Эдуарда Лимонова, которые впервые опубликованы спустя полвека!

заглянув под обложки, я просто обалдела 🔥

📖 «Стихи из отеля Уинслоу» — это уникальный поэтический сборник Эдуарда Лимонова. книга переносит читателя в Нью-Йорк середины 1970-х годов, когда Лимонов жил в эмиграции и работал в культовом и дешёвом отеле «Уинслоу».

около 150 неизвестных ранее стихотворений — от спонтанных набросков до законченных шедевров, которые полвека пролежали нетронутыми в архивах.

📖 Сборник «Я не хочу быть простым человеком» — это книга-документ о том, как провинциальный поэт-авангардист Эдуард Савенко мучительно превращался в того самого великого и скандального писателя Лимонова.

борьба с нищетой, погружение в столичную богему, страстный роман с Щаповой, и, наконец, эмиграция — все это уместилось в несколько стремительных московских лет.

собранные в этой книге тексты позволяют увидеть, как в ранних дневниках и первой прозе кристаллизовалась та самая личность, которой суждено было через несколько лет взорвать русскую литературу.

#Книги #Лимонов #прокниги

далее…

«ВКонтакте», 29 сентября 2026 года

Ранее неизвестные дневники Эдуарда Лимонова опубликованы в сборнике «Я не хочу быть простым человеком»

программа «Основной состав» • Дмитрий Бак

Гость: Егор Спесивцев, поэт, журналист, обозреватель проекта «Сноб».

В прошлом году увидел свет роман Эдуарда Лимонова «Москва майская», считавшийся утраченным. А в этом году впервые публикуется сборник дневников, писем, короткий прозы под названием «Я не хочу быть простым человеком». Собранные в этой книге тексты позволяют увидеть, как кристаллизовалась та самая личность, которой суждено было через несколько лет взорвать русскую литературу.

«Радио Культура», 29 сентября 2026 года

* * *

Национальная библиотека Республики Татарстан

Автографы с «Аксёнов-феста» теперь в Национальной библиотеке!

Участники фестиваля передали в наши фонды книжные новинки с личными подписями.

📖 Сергей Шаргунов — «Попович». Новый роман главного редактора журнала «Юность». История о взрослении старшеклассника Луки — сына священника — и честном поиске своего пути.

📖 Ив Готье — «Гастон. Возврату не подлежит». Роман французского писателя и переводчика. Тонкий взгляд на Россию изнутри и размышления о том, как оставаться собой в чужом мире.

📖 Эдуард Лимонов — «Я не хочу быть простым человеком» (Альпина.Проза). Редкие стихи, письма и отрывки прозы. Особая ценность — главы с перепиской автора с его первой женой Еленой Щаповой.

📖 Нателла Тоидзе — «Вадим Абдрашитов. Воспоминания». Книга памяти о выдающемся режиссере. Сборник подлинных записей, размышлений и архивных материалов, собранный его семьей и друзьями.

Приходите, чтобы познакомиться с новинками и рассмотреть автографы. Ещё больше фото с фестиваля в нашем АЛЬБОМЕ vk.ru/kitaphane_tatarstan…

далее…

«ВКонтакте», 29 сентября 2026 года

Премия «Сделано в России — 2026»

О премии

«Сделано в России» — ежегодная премия «Сноба». В 2026 году она проходит уже в 15-й раз — участники клуба, читатели сайта, эксперты и редакция снова выбирают лучшие проекты, придуманные и реализованные россиянами в России.

До октября 2026 года любой желающий может номинировать проект, реализованный не ранее октября 2025 года, заполнив специальную форму.

Выбор победителей премии «Сделано в России» проходит в несколько этапов:

— сбор заявок на номинацию от участников и читателей проекта. На этом этапе формируется лонг-лист;

— работа экспертных советов и отбор номинантов для шорт-листов по каждой из номинаций;

— открытое голосование;

— и, наконец, церемония награждения, которая традиционно проходит в офлайн-формате.

Номинации

Алкоголь
«Градусы качества»
Кого ждем: производителей вина, пива, сидра и крепкого алкоголя

Арт
«Искусство создавать»
Ждем: выставочные и арт-проекты, новые музеи и галереи, художников и кураторов

Бизнес
«Общественный капитал»
Номинация для предпринимателей и компаний, которые не только зарабатывают, но и тратят заработанное на культуру и искусство

Гастрономия
«Дело вкуса»
Премируем рестораны, кофейни и другие заведения, в которых могут хорошо накормить

Городская среда
«Среда обитания»
Отмечаем городские сервисы, общественные и культурные пространства, заведения, формирующие комфортную среду

Кино, сериалы, анимация
«Фокус внимания»
Что ждем: оригинальный контент онлайн-платформ, авторское кино, анимацию

Мода
«Содержание формы»
Отзовитесь, дизайнеры и производители одежды, обуви и аксессуаров

Музыка
«Сам себе музыкант»
Отмечаем новые произведения (LP и EP), исполнителей и группы

Наука и технологии
«Искатели»
Герои этой номинации — ученые и разработчики технологий

Общество
«Человек человеку человек»
Ищем и находим: филантропов, социальные программы и инициативы, благотворительные фонды

Путешествия
«По России с любовью»
Ждем с нетерпением: новые отели, глэмпинги, этнопарки и маршруты

Текст
«Про себя и вслух»
Выбираем лучшие книги года

Театр
«Место действия»
Награждаем за театральные постановки, перформансы

Предпринимательство
«Немалый бизнес»
Участников номинации отбирает эспертный совет премии из числа победителей Фонда немалого бизнеса

Эдуард Лимонов, «Я не хочу быть простым человеком» — номинация «Текст» — премия «Сделано в России — 2026»

Эдуард Лимонов, «Я не хочу быть простым человеком» — претендент на премию «Сделано в России — 2026» в номинации «Текст». Подробнее о проекте читайте в материале «Сноба»

Дневник неудачника

В продолжение опубликованного в прошлом году романа «Москва майская» редакторы «Альпина. Проза» под одной обложкой собрали «изнанку» событий: дневниковые записи Лимонова «московского» периода, страстные письма к Елене Щаповой и первые прозаические попытки, прежде не публиковавшиеся нигде. Это редкая возможность увидеть Лимонова-простого-человека — уязвимого и неуверенного: на одной странице он рисует голубя с женской грудью, на второй — осмысляет шитьё джинсов как хеппенинг, на третьей — предпочитает «только деловые отношения» и одинокие походы в шашлычную всем остальным формам близости. Прелесть в том, что читать книгу можно с любого места, а удивительных находок в ней множество: от «облегчения» на лестничной площадке и поедания кошачьего корма до меланхоличных зарисовок в духе «холодно, и в раскрытое окно влетает бодрость» (часто соседствующих на одной странице).

«Сноб», 29 сентября 2026 года

* * *

Книжный лис

Книжный лис 🦊 побывал на ооочень приятном вечере, посвященном творчеству Эдуарда Лимонова, поэта, прозаика, публициста, человека, который своим творчеством провоцирует и лечит одновременно.

Неподражаемые актеры «Студии Десять» прочли яркие моменты из книги «Я не хочу быть простым человеком. Дневники, проза, письма» и даже погадали по книге Э. Лимонова. Незабываемый опыт! 🫶

Дискуссия, талантливо модерированная Асей Шев, раскрыла Лимонова как человека и погрузила в мир поиска архивных материалов его работ — поверьте, нас ещё ждут открытия 🔥

Вечер прошел в чарующей атмосфере отеля Maidens ✨ спасибо ребятам из издательства Альпина.Проза за подарки и возможность прикоснуться к вечному 📚✨💥

далее…

«ВКонтакте», 1 октября 2026 года

Даниил Духовской — о новой книге Эдуарда Лимонова «Я не хочу быть простым человеком»

Мария Низова

Творчески плодовитый при жизни поэт и писатель Эдуард Лимонов второй год подряд посылает своим фанатам новые книги даже с того света. Летом 2025-го издательство «Альпина. Проза» выпустило утерянный прежде роман «Москва майская» о богемной тусовке конца 1960-х. В этом августе оно же подарило читателям сборник неизвестных писем, малой прозы и дневников «Я не хочу быть простым человеком». Мария Низова поговорила с другом и литературным секретарем Лимонова Даниилом Духовским, знавшим классика 30 лет — о нём состоявшемся и зубастом, и о нервном поэте Эде образца 1970-х годов.

— Чем эта книга отличается от других книг Лимонова, описывающих тот же период?

— Это своего рода «репортаж в прямом эфире» — из тех лет, когда только завязывался и разворачивался роман Лимонова с Еленой Щаповой. Позже писатель не раз возвращался к тем дням 1971 года, но обычно это был отредактированный взгляд с большой временной дистанции. А здесь — свежие, как фреш, эмоции, детали, диалоги. Никакой подделки, чистые свидетельские показания. Сквозь непричёсанность, местами даже корявость собранных под этой обложкой текстов властно пробивается лимоновский талант обращения со словом. Это ранние, но тексты большого художника.

— Значительная часть прозы Лимонова сравнима с дневниками. Только вот в романах всё-таки есть художественный вымысел, и современники (например, Владимир Алейников) ругали его за поворот событий в свою пользу. А здесь?

— Он себя мифологизирует. Прибегая для этого к любым выразительным средствам — от героизации до самоуничижения. В результате возникает живой, кровоточащий образ. В этих текстах, пожалуй, мы можем увидеть наиболее уязвимого Лимонова: он не боится показывать свое alter ego жалким. Даже в «Эдичке», при всех его мытарствах и неприкаянности, он менее наг и беззащитен.

— Текст «Я не хочу быть простым человеком», давший название книге, обозначен как отдельно начатое произведение. Это несостоявшийся роман?

— Да, равно как и «Дневник 1971» года, и безымянный фрагмент, озаглавленный нами «Автопортрет без Елены» — всё это первые попытки прозы, когда события, схваченные дневниковыми записями, Лимонов трансформирует в художественный текст. С большим или меньшим успехом — вопрос дискуссионный.

— Сейчас модно писать без знаков препинания, с маленьких букв — Лимонов, похоже, уже тогда был в тренде. Поток сознания, который мы встречаем в книге, больше художественный прием — или на то были другие причины?

— Разумеется, это поиски оригинальной формы. В прославивших его позднейших книгах от метода «потока сознания» он практически полностью отказался. Плюс, позволю себе, немного ехидства — классик был не вполне в ладах с пунктуацией и орфографией, это знают все, кто имел дело с его рукописями. Любим мы его не за чистописание.

— Одна из самых сильных сцен сборника — попытка самоубийства Лимонова на кухне квартиры Щаповых. Но он ведь знал тогда, что не умрет, и никогда вроде бы по-настоящему не хотел умирать. Было ли это намерение серьёзным?

— Я знавал уже взрослого, зрелого Лимонова, ценившего жизнь и наслаждавшегося каждым её днём. Когда мы познакомились, ему было 46 лет. Саморазрушительные порывы — это, все же, прерогатива юности. Все годы, что я его знал, подобных намерений у него не возникало: я отвечаю за это утверждение.

В последние полтора года жизни, когда Эдуард заболел и недуг измучивал его постоянной и сильной болью, я, признаюсь, опасался, что он захочет уйти из жизни сам. И более всего тревожила мысль, что он может попросить какой-либо моей помощи, ассистирования в этом. Я проигрывал в голове сию моральную дилемму множество раз: решения её не было. По счастью, мои макабрические фантазии остались беспочвенными. Лимонов оказался по-христиански стоек в болезни, и вынес все страдания, которые выпали на его долю с невероятным достоинством.

— Задумывался ли Эдуард о том, что переезд из Харькова в Москву мог быть большой ошибкой?

— В минуту душевной слабости — возможно. Но таких минут в его жизни было не столь много. Кроме того, он же закрепился в Москве со второй попытки. После первой — вернулся в Харьков, но там ему было тесно: он понимал, что для большой судьбы нужны большие города.

— После прочтения «Москвы майской» и нового сборника, несмотря ни на что, хочется импульсивно переехать в столицу. Хотя Лимонов жил впроголодь и ругал столицу — «голую, холодную и бездушную».

— Если вы честолюбивы — надо всё время карабкаться вверх, не застаиваться. Покорение географических вершин, больших городов, расширение своего не умозрительного представления о мире — часть пути к славе.

— Что вас больше всего удивило в этих неизвестных текстах?

— Удивителен факт обретения неизвестных текстов Лимонова такого объёма. Это явление из разряда литературных чудес. Но за чудесами всегда стоит работа неравнодушных людей. Если же говорить о самих текстах, то меня поразил кусок из дневника 1971 года, озаглавленный автором «фрагмент Суд». Читая этот «фрагмент» я сразу же понял, что по сути это парафраз знаменитого текста «Стенограмма суда над Иосифом Бродским» — записи, сделанной писательницей Фридой Вигдоровой в феврале и марте 1964 года, когда будущего Нобелевского лауреата судили в Ленинграде за тунеядство. До меня этого разительного сходства никто не заметил.

К моменту написания Лимоновым «дневника» «Стенограмма суда над Бродским» была уже широко известна в «сам» и «тамиздате». Спустя семь лет у Лимонова в Москве сходное положение — неофициальный, но абсолютно преданный поэзии стихотворец, не имеющий официального места работы, да ещё и, в отличие от ленинградца Бродского, живущий в мегаполисе без обязательной прописки. И происходит поразительное! Состязаясь с Иосифом Александровичем как с признанным «первым поэтом» поколения, Лимонов примеривает на себя и его «терновый венец», по-своему воспроизводит кафкианские диалоги в ленинградском суде. Как мы помним, именно этот суд, приговор и ссылка «сделали биографию» (знаменитая ремарка Ахматовой) Бродскому. А Лимонов звериным чутьём обонял всё, что может привести к славе.

Пройти мимо «стенограммы суда» он не мог, и мы видим его вариант этой истории. Кстати, в дневниковых записях Эдуарда есть несколько упоминаний о встречах с Бродским в Москве. Для историков литературы это бесценные подробности.

— Как вы считаете, поздний, состоявшийся Лимонов хотел бы, чтобы эти его ранние тексты были опубликованы?

— Он понимал, что если корпус дневников будет найден (как и случилось), его станут читать, исследовать и, соответственно публиковать. В «Книге воды», написанной в начале века в тюрьме, он трезво констатирует:

«Когда неприязнь ко мне рассеется, эту тысячу с хвостом страниц начнут изучать».

— Лимонов вёл дневники всегда?

— Всегда. Он сделал это обязательной привычкой и вёл записи в любых бытовых обстоятельствах — до конца жизни.

— Для чего вообще ему было нужно вести дневник в возрасте 50+?

— Дневник — рабочий инструмент писателя. Тем более такого как Лимонов, который превращал в литературу собственную жизнь. Он опирался на дневниковые записи и в более поздних книгах, например, «Анатомии героя» или «Охоте на Быкова». Кроме того, мне кажется, что делание записей стало для него физиологической привычкой: он не мог не писать. Есть английское выражение, обозначающее литератора: «man of letters». Лимонов соответствовал ему буквально.

— Поражает то, как Лимонов расквитался с первой женой Анной Рубинштейн: отправил ее, больную, обратно в Харьков и начал устраиваться один. А ведь это с её помощью он стал известным на малой родине, и в Москву переехал тоже. Он когда-нибудь вспоминал об этом скоротечном расставании, винил себя?

— Честно говоря, я не вспомню сколько-нибудь подробных разговоров с Эдуардом про Анну Рубинштейн. А, ну вот про её могилу он рассказывал: как знакомые отыскали её на харьковском кладбище. Это его волновало. Вообще, расставания жестокая, но неизбежная часть жизни. Лимонова отличало то, что в своей памяти он всё равно был бережен и нежен с некогда близкими ему женщинами.

— Видела ли Елена Щапова «Я не хочу…»?

— Елена Сергеевна прилетала этим летом в Москву, встречалась с издателями книги. Ей было интересно и важно узнать, что о ней сказано в неизвестных текстах Лимонова. Но никаких попыток цензурирования она не делала, и была вполне удовлетворена общим пересказом книги и устным уверением, что ничего могущего оскорбить её в ней нет.

— В 2024 году вышел сборник «Эдуард Лимонов. Письма любви», в которых опубликованы его письма к Елене, с подробными комментариями её самой. Значительно ли найденные и выпущенные только что письма дополняют его?

— Каждое письмо Лимонова к Елене — образец любовной лирики. Они все разные. Поэтому публикация неизвестных писем важна и, конечно, они добавляют и объёма, и красок к двойному портрету Эдуарда и Елены.

— По какому принципу вы решали, что в книге комментировать, а что — нет?

— По принципу «Словарь непонятных для крестьянина слов» (смеётся). Современному молодому читателю многие имена, понятия, ситуации из дневников начала семидесятых не говорят ничего. Требовалось объяснить. Читайте всё подряд, Господь отличит особенные.

— Вы написали, что одно из «бытовых пророчеств» Лимонова насчёт неимения собственной квартиры сбылось. Какие были ещё?

— Я однажды заметил и сказал Эдуарду о том, что ещё в «Эдичке» он напророчил своё тюремное заключение. Лимонов удивился, он даже не сразу вспомнил этот кусок. А между тем, в романе есть сцена, где героя грабит молодежная банда и там мы читаем следующее:

«Холдап!» — сказал старший из них. Я спокойно положил руки на затылок. Старший, довольно рассудительный юноша сказал: «Что это?» — показав на мои руки. «Профессиональная привычка,— зачем-то соврал я.— Я сидел у меня на родине в тюрьме». Его удивили руки замком — так действительно при обыске кладут руки, чтоб не уставали, старые, прошедшие лагеря, преступники. Я перенял эту привычку, в тюрьме я не сидел, судьба уберегла. «Где твоя родина?» — спросил старший парень. Может быть, он был не старше других, но он распоряжался. «Я из России»,— ответил я».

— Лимонов и Щапова расстались ещё в 1976-м, а последнее письмо к Елене, опубликованное здесь, датировано октябрём 1982. Они продолжали общаться?

— Об это много сказано самим Лимоновым в рассказах и эссе: в начале 1980-х в Париже у Эдуарда и Елены случился «второй роман». Она прилетала из Рима в столицу Франции, подолгу жила там. Лимонов в те дни был стремительно приобретающим интернациональную славу романистом, и чувствовал себя с этой прекрасной женщиной гораздо увереннее, чем «трепетный поэт Эдик» со страниц книги «Я не хочу быть простым человеком». До конца их общение не прерывалось никогда. Так или иначе, хотя бы раз в десятилетие, они виделись, и, я уверен, их нередко занимали мысли друг о друге.

— Ужасают детали его тогдашней жизни. Например, самодельная кровать с подставкой под матрас, найденной на помойке, и доской в изголовье, описание и рисунок которой мы видим внутри книги. Но он ведь хотел не этого, ему претила «домашность». Тем не менее, он регулярно говорил именно об уюте — и о том, что «хочется отдать себя кому-то», быть обласканным. Он злился на себя за желания, естественные для «простых человеков»?

— Лимонов всегда остро ценил контрасты бытия. Сегодня ты спишь с доской под башкой, а завтра почиваешь в королевской кровати в замке на юге Франции. Всю жизнь спать в королевской кровати — пошло и вредно для здоровья, всю жизнь иметь доску с помойки под головой — невыносимо. Жизнь хороша сменой впечатлений, в том числе чередованием уюта и аскетизма. Это ощущение оставалось в нём до конца дней, и тюремную баланду он вкушал с не меньшим энтузиазмом, чем устриц — которые, к слову, любил.

— Каких приветов от него ещё ждать в ближайшем грядущем?

— Новых «старых» книг! Издательство «Альпина. Проза», энтузиасты творчества Лимонова проделывают колоссальную поисковую работу. Я, по мере сил, рад им помогать. Совсем скоро появятся неизвестные стихи 1970-х годов [имеется в виду книга «Стихи из отеля Уинслоу»]. Затем — том, продолжающий настоящее издание. Дальше загадывать рановато, но могу сказать, что задел для публикаций есть на годы вперёд.

«ShnYAGiNet» (Шняги.Нет), 1 октября 2026 года

Лимонов, который не хотел быть простым (и не был): как издатели собирают рукописи писателя

Екатерина Петрова

В Казани прошла презентация ранее неопубликованной книги Эдуарда Лимонова «Я не хочу быть простым человеком (дневники, черновики, письма)»

В конце сентября в Национальной библиотеке РТ в рамках «Аксенов-феста» прошла презентация книги Эдуарда Лимонова «Я не хочу быть простым человеком». Это уже вторая находка «Альпины.Прозы» за 2 года. Сначала издательство вернуло читателям считавшуюся утраченной «Москву майскую», теперь выпустило дневники, письма и прозу 1971–1982 годов. Литературная обозревательница «Реального времени» Екатерина Петрова рассказывает, почему издатели снова обращаются к его архиву и как в американских университетских коллекциях обнаружились тексты, которые сам писатель считал утраченными.

Лимонов после Лимонова: новые книги из старых архивов

Критик и главный редактор журнала «Октябрь» Ирина Барметова отметила, что интерес к Эдуарду Лимонову не исчезает даже у тех, кто не принимает его политических или идеологических взглядов. «Даже если он возмущает своим поведением, тем не менее интерес все время растет и растет»,— сказала она. По словам Барметовой, именно этим объясняется нынешний бум публикаций писателя.

Главный редактор издательства «Альпина.Проза» Татьяна Соловьева объяснила, что после смерти Лимонова редакция сначала взялась за основной корпус художественных текстов писателя. Издателям было важно «показать Лимонова, напомнить о Лимонове как о писателе», а не сосредотачиваться на поздних книгах, которые Соловьева относит скорее к публицистике, эссеистике и очерковости. Так появились новые издания Харьковской и Нью-Йоркской трилогий, сборников рассказов, а затем начался поиск архивных материалов.

Соловьева считает Лимонова особым случаем в русской литературе. По ее словам, он «на протяжении всей своей жизни последовательно творил литературный миф о себе» — еще с поэтического периода и до конца жизни. При этом, несмотря на постоянное сближение автора с его героями Эдичкой, Эдом или Эдуардом, писатель и герой не тождественны. «Он сознательно провоцирует и как бы максимально сближает себя с литературным героем»,— отметила Соловьева.

У самой Соловьевой сохранилось письмо Лимонова, которое хорошо передает его отношение к публикациям. Когда она попросила разрешения взять рассказ для арабской антологии, он ответил:

— Берите текст сроком на пять лет, денег не надо, никакие бумажки подписывать не буду, мое слово — закон.

А когда Соловьева предложила переиздать «Это я — Эдичка», который не выходил много лет, Лимонов лишь сказал: «Потом издашь». После его смерти издательство почти сразу связалось с наследниками.

Дальше издательская работа превратилась в архивный детектив. В издательстве Денис Изотов, заместитель арт-директора и исследователь творчества Лимонова, обратил внимание на упоминания так называемого стихотворного Эдички. Первый издатель Лимонова Александр Шаталов и другие собеседники рассказывали о цикле стихов, который создавался параллельно с «Эдичкой» и был посвящен второй супруге писателя Елене Щаповой. Но самого текста никто не видел.

Искать приходилось в разных странах. Лимонов постоянно переезжал и оставлял свои рукописи разным людям, поэтому архив разошелся по нескольким собраниям. Часть материалов оказалась в американских университетах, причем многие фонды еще оставались неразобранными. Издательству пришлось сначала получать согласие наследников, затем направлять официальный запрос в университет, ждать поиска нужных материалов и сканирования страниц. «Это занимает полгода в лучшем случае, если очень повезет»,— рассказала Татьяна Соловьева. После этого издательству еще нужно было оплатить сканы, причем сама международная оплата тоже создавала технические сложности.

Первый сюрприз обнаружился в архиве Андрея Синявского. В издательстве увидели упоминание коробки с надписью «Эдуард Лимонов» и решили проверить, нет ли там «стихотворного Эдички». В результате получили совсем другой текст — полностью готовую машинопись «Москвы майской». На страницах сохранились пометки Лимонова.

Сам Лимонов считал роман утраченным. По одной из версий, одна машинопись действительно сгорела во Франции. Второй экземпляр находился у Марии Розановой (супруги Синявского), но она не стала его публиковать. Соловьева называет две возможные причины: текст мог показаться Розановой сыроватым, кроме того, в романе слишком много людей, которые на тот момент были живы. Позже Лимонов писал, что считал книгу слабой и поэтому не издал ее, хотя впоследствии говорил, что, возможно, напечатал бы роман.

На этом поиски не закончились. Из других университетов начали приходить ответы, в том числе из Университета Нотр-Дам в США, где сохранился большой корпус материалов московского и американского периодов Лимонова. Там обнаружились материалы из архива Вагрича и Ирины Бахчанянов. В книге появилось, например, письмо к Щаповой с просьбой не оставлять архив Бахчанянам, поскольку они ничего не сохранят. Позже там появилась язвительная приписка Ирины Бахчанян, что именно они этот архив и сохранили.

А затем издатели нашли и того самого «стихотворного Эдичку». Цикл получил название «Стихи из отеля Уинслоу» — по отелю, где Лимонов жил в Нью-Йорке. Соловьева подчеркнула, что речь идет не просто о подборке стихотворений: перед издателями оказался полностью собранный автором поэтический цикл. Тексты набраны на машинке, пронумерованы и с постраничной пагинацией. Для цикла важны не только сами стихи, но и их последовательность, композиция и внутренняя логика. «Стихи из отеля Уинслоу» создавались параллельно событиям романа «Это я — Эдичка». Это третья находка издательства, «Стихи» вышли в сентябре.

Как Лимонов превращал жизнь в литературу

Лимонов оставил после себя тысячи страниц дневников, но в книге «Я не хочу быть простым человеком» издатели увидели не только личные записи. В центре сборника — тексты, которые сам автор уже готовил для читателя. У одного из главных дневников сохранились две версии: рукописная и машинописная. За основу издатели взяли машинописную, потому что Лимонов сам ее перепечатал, немного отредактировал и добавил комментарии для будущего читателя. В некоторых местах он расширил или сократил текст. Издатели говорят, что таких изменений немного.

Именно это стало главным аргументом в разговоре о том, можно ли публиковать такие материалы. Поэтесса и главный редактор журнала «Казань» Альбина Абсалямова заметила: если Лимонов считал записи личными, он все же сам их сохранил. Татьяна Соловьева ответила, что здесь важнее другое: «Это литературный дневник, принципиально другая история». По ее словам, личный дневник не предполагает такой работы с будущим читателем. У Лимонова же есть рукопись, беловая машинописная версия и комментарии. Он придумывает рассказчиков, в отдельных фрагментах имитирует заседание суда, а себя самого описывает в третьем лице. «Это делает тексты прежде всего литературным фактом, потому что очевидно, что он мыслил в сторону читателя»,— сказала Соловьева.

Она назвала весь сборник частью лимоновского мифотворчества: «Дневники — такое же мифотворчество, как и все остальное». При этом она уточняет, что речь идет именно о литературных дневниках. Около 90% книги составляют такие записи. Остальную часть издатели дополнили несколькими письмами Елене Щаповой. Они помогают прояснить отдельные эпизоды дневников и продолжить историю их отношений.

Сам текст «Я не хочу быть простым человеком» занимает в этой конструкции особое место. Он описывает последовательность дней с августа по ноябрь 1972 года, но при этом выходит за рамки обычной дневниковой фиксации. Как объяснял Денис Изотов в интервью журналу «Нож», здесь Лимонов одновременно анализирует себя и пытается объяснить себе и читателю, почему именно он — «герой, а все иные — нет». Поэтому текст балансирует между дневником и художественной прозой.

Издатели сохранили в книге и материальную сторону этого письма. Денис Изотов предложил чередовать основной набранный текст с фотографиями, сканами машинописей и рукописей. В издание попали даже оборотные стороны фотографий с надписями рукой Лимонова. «Нам было важно, сохраняя функцию книги для чтения, чтобы она была еще и артефактом»,— сказала Соловьева.

При жизни Лимонов не любил комментарии к своим произведениям. Татьяна отметила, что он не разрешал предисловий и пояснений и считал текст законченной вещью, которая должна существовать именно в созданном им виде. Но в этом сборнике издатели добавили предисловие, послесловие и отдельные комментарии. Причина практическая: книгу составили из архивных материалов, а в них встречаются фамилии и обстоятельства, которые современному читателю могут быть непонятны.

Елена Щапова: «главная любовь» Лимонова

До обнаружения в архивах «Москвы майской» в литературной биографии Лимонова оставалась лакуна. Харьковскую часть его жизни закрывает трилогия о «детстве, отрочестве и юности» Савенко. Затем Лимонов приезжает в Москву, знакомится со Щаповой, переживает отношения с ней и уезжает в Нью-Йорк. Там появляется «Это я — Эдичка», а за ним — остальные книги Нью-йоркской трилогии. Дальше основные этапы жизни снова последовательно отражаются в его прозе. Но московский период долго оставался выпавшим звеном.

В сборнике «Я не хочу быть простым человеком» Елена Щапова стала центральной фигурой именно этого периода. Соловьева назвала ее «главной любовью» Лимонова. По ее словам, он поддерживал с Щаповой переписку всю жизнь и на разных этапах возвращался к ней в своих текстах. Она появляется в дневниках как литературный образ: Лимонов сравнивает ее с героинями литературной традиции, в том числе называет Еленой из Трои. При этом история их отношений напрямую связана с «Это я — Эдичка»: роман вырос из разрыва со Щаповой и попыток Лимонова ее вернуть.

Письма в конце книги показывают эту историю уже не через дневниковую оптику. По словам Соловьевой, диапазон эмоций в них очень широк — «от нижайшей мольбы обратить на него внимание» до проклятий и оскорблений. Часть писем издатели получили из архива самой Щаповой, другая часть ранее была выставлена на аукционах. Елена Щапова сохранила эту переписку и сама недавно выпустила книгу, куда вошли ее тексты и письма Лимонова. Она также одобрила публикацию «Я не хочу быть простым человеком».

Гений с рандомно насыпанными запятыми

У Эдуарда Лимонова была одна особенность, с которой издателям приходится считаться даже после его смерти: он писал с ошибками. Иногда — с большим количеством ошибок. «У него была небезупречная грамотность. Он действительно писал с орфографическими ошибками, а пунктуация вообще не к нему. Просто рандомно насыпанные запятые по предложению»,— рассказала Татьяна Соловьева.

— Шестьсот страниц неграмотного текста читать невозможно,— объяснила Соловьева.

Поэтому редакторы исправляли текст точечно. Они убирали явные орфографические и пунктуационные ошибки, но старались не трогать то, что считали частью лимоновского мира. Например, он постоянно писал «на Уланском переулке». Соловьева не считала эту конструкцию настолько важной особенностью его речи, чтобы сохранять ее вопреки нормам русского языка. Зато написание имен собственных оставляли. Лимонов писал «Дэйвид Боуи», а Юкио Мисиму всю жизнь называл «Мишима». Последнее связано с тем, что впервые он прочел его имя по-английски.

Название же сборника отсылает к созданию Лимоновым себя как литературного героя. По словам Соловьевой, он практически с рождения хотел выделяться. Лимонов вырос в простом районе, среди людей, которых можно описать как «шпана», и сам писатель называл улицу важной частью своего воспитания. Соловьева сказала, что уже тогда у него появилось желание «создать себя самому, написать себя и доказать всем, что он гений».

При этом слово «гений» в устах молодого Лимонова, как уточнила Соловьева, не обязательно означало то же, что сегодня. В 1960–1970-е годы в творческой среде это было распространенное обращение. ««О, брат, ты гений!» можно приравнять к современному «ну, ты крут»»,— сказала редактор. Поэтому сегодняшнее значение слова не стоит автоматически переносить на тексты того времени.

Соловьева обратила внимание на другую формулу, которая появляется у Лимонова еще до его главных прозаических книг: «Лимонов написал себя». В конце 1960-х — 1970-х «Эдичка» еще не написан. Есть поэтические тексты, фрагменты и многочисленные записи, которые он уже готовит к публикации, хотя еще не понимает, что из них может стать прозаическим дебютом. Но представление о собственной литературной биографии уже появляется внутри этих материалов.

То же стремление заранее выстроить образ автора видно в описании его ранних выступлений. В «Москве майской» Лимонов рассказывает о чтениях в ЦДЛ, на семинарах и других литературных площадках. Он приходил не просто с толстой папкой текстов. У него был заранее продуманный порядок выступления. Лимонов начинал со стихотворения «Кропоткин», написанного в очень простом, почти детском ритме, а дальше выстраивал последовательность текстов. Для Соловьевой это важно потому, что Лимонов уже тогда понимал значение драматургии публичного выступления. Он оказался в новой литературной среде и должен был сразу привлечь внимание аудитории. «Лимонов понимал, насколько невозможно, простите мне нарочитую неправильность, второй раз произвести первое впечатление»,— сказала она.

Эту же логику Соловьева видит в его книгах. «То, что он делает на поэтических чтениях, потом всю жизнь будет делать каждой своей книгой»,— сказала она. Менялись жизненный и литературный опыт, менялись приемы, но сам принцип оставался: Лимонов заранее выстраивал воздействие текста и образ автора.

«Реальное время», 2 октября 2026 года

развлечения одинокого человека ограничены

Konstantin Speranski

«YouTube», 4 октября 2026 года

* * *

Портреты