Падение Мишеля Бертье
Эдуард Лимонов
В войну он был начальником отдела разведки при де Голле, в начале пятидесятых вышел в отставку, и так как всегда имел наклонности к литературе, то решил развить именно эту сторону своей натуры. И вот уже около сорока лет «шэр колонэль» существует в качестве писателя, критика и журналиста.
Я шёл к нему в буржуазный дом в седьмом аррондисманте, дабы преподнести ему новую книгу. Раз в год он приглашал меня и уделял мне час-полтора из запасов своего, уменьшающего куда быстрее, чем моё, времени. И грамм сто из запасов своего лучшего виски. В самые первые годы моей жизни в Париже мы встречались чаще. Очевидно, я был ему более интересен, или же он ещё не ценил своё время на вес золота, ныне же я шёл на традиционную ежегодную, или, точнее сказать, ежекнижную встречу.
Я вынул листок записной книжки (я имею привычку брать с собой лишь нужный мне лист, не таская всей книжки) и, следуя ему, набрал код. На щитке загорелась зелёная точка, и я, с трудом отведя массивную дверь всем своим весом, вошёл внутрь. Собственно, подумал я, он мог бы со мною и не вcтречаться. Даже я видел уже в мире достаточно персонажей, и повторение многих из них начинает меня раздражать. Но кажется, я ему всегда нравился. Вначале заинтересовал его моей первой книгой, затем второй, и так как он, очевидно, находил во мне всё ещё неизвестные ему черты…
В холле его дома было тепло и чисто и хорошо пахло парфюмом, может быть, это были специальные духи для холла, как существует, например, туалетная вода для автомобилей и туалетов классных отелей? Или же это запах жидкости для чистки ковровой дорожки, ею устлана лестница? Я вошёл в лифт и осмотрел себя в зеркале. Пригладил волосы рукой. Прикрыл дверь и нажал на кнопку шестого этажа. Его книги (я прочёл одну и перелистал ещё одну) оставили меня равнодушным. Я понял, что он, несмотря на войну, никогда по-настоящему не разозлился. Он был ОК, писатель, но таких писателей в наше время много. Он принадлежал к племени здравомыслящих добрых дядь, их сочинения повествуют о торжестве вялого добра над таким же вялым и неэнергичным злом. Мне было непонятно, как он смог сохраниться таким хорошим в грязи войны. Я, даже в грязи мирного времени, пересёкши три страны, сделался твёрдо и уверенно нехорошим, война бы, я думаю, сделала бы меня монстром. Его сочинения в точности соответствовали его внешнему облику дядюшки-профессора. Седовласый, пухленький, розовый лик с несколькими подбородками, одетый в хорошие шерстяные костюмы, всегда с отлично подобранным галстуком, склонный к добропорядочному консерватизму в одежде, Мишель Бертье предстал мне из автобиографической книги о своём детстве добропорядочным семилетним мальчиком. Другом еврейских и польских мальчиков того времени. В коротких штанишках, однако уже тогда не расист, он защищал слабых, возвышал свой детский голосок, протестуя против насмешек и издевательств над плохо говорящим по-французски сыном польского беженца.
На лестничной площадке шестого я привычно свернул налево. Подняв руку к звонку, я подумал, а почему я общаюсь с ним ежегодно, в чём причина? Я надеюсь, что он опять напишет хвалебную статью о моей книге? Перевалив за 65 лет, Мишель Бертье, как это принято во Франции, автоматически сделался известным писателем. Французский писатель получает блага и известность за выслугу лет, подобно моему папе в Советской Армии (там проблема решена бесстыдно, чем больше лет прослужил офицер, тем большее жалованье он получает)… Статья известного Мишеля Бертье о моей книге мне не помешает. Однако я уже перешёл из разряда дебютантов в профессионалы, и мне не приходится ждать каждую статью с замиранием сердца, я уверен в себе, и желающие написать о моей книге всегда находятся. Зачем же я иду к нему? А, вот, я понял… У меня вспышка интереса к нему. Лишь год назад я узнал, что Мишель Бертье был офицером разведки. Это обстоятельство его биографии возвысило его в моих глазах необыкновенно. За пухлым улыбчивым мсье-писатетелем я видел теперь всегда спектр молодого человека в униформе, и ради этого молодого офицера я простил Бертье его упитанные миддл-классовые книги.
Я позвонил. Возник и стал, усиливаясь, приближаться шум шагов. Не мужских, но женских. Жена Бертье, норвежка, сухая, высокая женщина, шла открыть дверь. Многочисленные замки защёлкали, отворяясь.
«Бонжур, мадам!»
«Бонжур, мсье Лимонов, коман сова, проходите! Мишеля ещё нет, но он скоро будет».
Завешенная картинами и картинками прихожая. Особый запах музея, приятный, запах давно высохших красок, старых рам и благородного, скрипучего, но ухоженного паркета. Я позавидовал запаху. Я тоже чистое животное, но когда пещера небольшая и в ней обитают двое, и вторая половина (красивая и своенравная) много курит, то запах есть. И запах еды присутствует, и сырости, и… Я имею то, что я имею… Если книгам его и жене-норвежке я не завидовал, то запах квартиры Бертье нравился мне больше, чем запах моей.
Церемония снимания бушлата, затем передвижения по коридору (несколько белых дверей прикрыты) в гостиную. В гостиной ещё картины, но уже основные богатства: несколько хороших сюрреалистов, пара латиноамериканских известных художников (их я ценю меньше) и даже одна большая работа человека, которого я знал в своё время в Москве, не бесталанная, но всё же находящаяся скорее в пределах этнографии, чем искусства. Ни один стул не сдвинут со времени моего прошлого визита. Сейчас она мне покажет, куда мне сесть, и предложит выпить. Покажет на диван, на ближнюю секцию его, а выпить я возьму «Шивас-Ригал». Точно, именно на ближнюю секцию дивана указала её подсохшая рука в благородных кольцах. Садитесь.
Из хулиганства я сел не на диван, но в «его» кресло. Она с удивлением взглянула на меня, но прошла к бару. Отворила створку. «Шивас-Ригал»?
Интересно, каким методом она пользуется для запоминания… Записывает? Я уверен, что семья Бертье общается ещё с, по меньшей мере, несколькими сотнями индивидуумов. Дух противоречия шепнул над ухом: попробуй взять водку! «Водка стрэйт, если можно…»
Она чуть вздрогнула спиной, но налила мне водки. Я терпеть не могу водку, и, отхлебнув полглотка, я мысленно выругал свой собственный дух противоречия, неуместно разыгравшийся сегодня.
«Как вы переживаете холода?» — спросила она, усаживаясь в другое кресло и закуривая. «Насколько я помню, вы живете в мансарде в третьем? Надеюсь, у вас не очень холодно?»
Вот такими трюками, подумал я, Бонапарт завоёвывал сердца солдат. Шивас-Ригал, место жительства. «Я удивляюсь вашей замечательной памяти, мадам. Я бываю у вас раз в год».
«О, ничего удивительного,— заулыбалась она.— Я запомнила мансарду под крышей, потому что Мишель однажды, проводив вас, сказал: «Вот приехал молодой человек в Париж, живёт в мансарде под крышей. А мне, Ингрид, никогда не привелось приехать в Париж, потому что я в нём родился. Должно быть, великолепно приехать в Париж молодым, поселиться под крышей…» У Мишеля было очень грустное лицо».
«У меня холодно,— сказал я.— Четыре окна на улицу плюс два выходят во внутренний вертикальный двор. Постоянная циркуляция воздуха. Как ни топи, все выветривается. Однако я не жалуюсь. Для меня важнее свет, а света на моём чердаке сколько угодно».
«У вас опять что-нибудь выходит?»
«Да,— пошуршав, я извлёк из конверта книгу.— Вот, я подписал вам и мсье».
«Мишель будет очень рад».
«Выходит в январе»,— пробормотал я.
Из глубины квартиры вдруг замяукала сирена.
«Опять!— Она встала.— Что-то не в порядке с алармом. Уже который раз сегодня. Извините». Она вышла, прикрыв очень чистую и белую дверь. Я давно уже знал, что чистые и белые двери переживают владельцев так же, как и грязные, а сменив сотни крыш над головой, убедился в том, что «стройте свой дом у подножья Везувия» — самая разумная заповедь, однако у них можно было сидеть в пиджаке и рубашке, без четырёх свитеров, и я бы выбрал их квартиру, если бы мне предложили выбрать. Разумеется, за ту же цену. Романтизм мансарды был мне ни к чему, в моей жизни романтизма было уже много, сплошной романтизм, я бы пожил для разнообразия в тёплой квартире.
Мяуканье прекратилось.
«Без аларма, увы, не обойтись,— сказала она, входя и усаживаясь в кресло.— В доме коллекция картин. К нам уже пытались забраться несколько лет тому назад. Но с алармом приходится всё время помнить о нём.— Она вздохнула.— У нас очень сложной системы аларм, с разными программами…»
«Ко мне влезли в октябре,— сказал я.— С крыши, разбили стекло в окне. Среди бела дня. Правда, ничего ценного не нашли, взяли только золотые запонки. Однако противно. Чувствуешь себя жертвой». Я не поведал ей пикантных деталей ограбления. Например, то, что чемодан, содержащий коллекцию наручников, цепей и искусственных членов из розовой резины, был раскрыт вором или ворами и все эти прелести валялись в центре комнаты. Вор или воры не прихватили ни единого «Эс энд Эм» предмета. Очевидно, у них были нормальные сексвкусы.
«Кошмар!—воскликнула мадам Бертье.— Полиция не обеспечивает секюрити граждан».
«Секюрити — это миф,— сказал я.— Обеспечить безопасность квартир никакая полиция не в силах. Тотальная секюрити вообще невозможна…»
«Ну, разумеется!—воскликнула норвежская женщина и уселась поудобнее. Лицо её сделалось оживлённым. Очевидно, вопрос секюрити её живо интересовал.— Но мы не говорим о тотальной секюрити, речь идёт хотя бы о том, чтобы убрать преступников с улиц и от дверей наших квартир».
«Лучше ничего не иметь, дабы ничего не терять,— изрёк я мудро. И тотчас сообразил, что говорить подобные вещи в наполненной ценностями квартире глупо.— Что касается личной безопасности, то даже президентов убивают. Простому же человеку уберечься от настоящего врага невозможно. Всякий может убрать всякого. Представьте себе, вы возвращаетесь вечером и у ворот вашего дома сталкиваетесь с человеком… Он преспокойно вынимает револьвер и без эмоций и лишних телодвижений стреляет в вас. Садится в машину и уезжает. Первый полицейский, исключая счастливый случай, появится не раньше чем через десять минут. За это время автомобиль пересечёт треть Парижа…»
«Ну, это вы насмотрелись «поляр»1, мсье Лимонов,— сказала она, слабо улыбнувшись, как бы веря и не веря мне,— не преувеличивайте».
«Я не хожу в синема и по ТиВи смотрю только новости, мадам. Я лишь хочу сказать, что от решительного врага в современном супер-городе уберечься невозможно. Наше счастье ещё, что современная цивилизация разжижила волю всех, преступников тоже, и как следствие этого — враг обыкновенно крикливый хрипун, коего хватает лишь на скандал, ругательства или вдруг, в крайнем случае, на короткую вспышку драки. Дальше дело обыкновенно не идёт. Но не дай бог ни вам, ни мне приобрести ВРАГА. В Соединённых Штатах у меня были знакомые, похвалявшиеся, что способны убрать мешающего мне типа за пять тысяч долларов».
«Сказки, распространяемые преступным миром для устрашения граждан…»
«Вовсе не сказки,— обиделся я.— Моего друга Юру Брохина убили выстрелом в затылок в его апартаменте. В Нью-Йорке, в 1982 году». И я позволил себе уколоть её. «Вы, люди миддл-класса, изолированы от криминального мира, тесно соседствующего, кстати сказать, с миром простых людей, вашими деньгами и предрассудками. Живёте вы в гетто для обеспеченных граждан, общаетесь исключительно с себе подобными. Потому мир кажется вам чистым и светлым. Подобным дорогим магазинам или залам музеев. Но пройдитесь, скажем, по Пигалю, и вы можете заметить край какой-то другой жизни, сотни и тысячи людей, работающих в бизнесе продажи секса. Вы увидите, разумеется, лишь легальную его часть. Но даже она впечатляет. В кафе сидят азиаты, югославы и арабы в тесных пиджачках и с тяжёлыми глазами. Часами ничего не делают и беседуют… Вы когда-нибудь задумывались о чём? Что они фабрикуют2.
«Признаюсь, я была на Пигале всего два раза в жизни и оба в «вуатюр» 3. Я успела увидеть множество бедно одетых мужчин. Все они как бы чего-то ждали и вглядывались в перспективу бульвара».
«Около года, мадам, у меня была любовная связь с женой бандита. Да-да, настоящего бандита. За время этого странного романа я успел узнать, насколько криминализирован Париж… Вы даже себе не представляете…»
В коридоре зазвонил телефон. Она извинилась и вышла. Произнесла там несколько невнятных фраз и возвратилась в комнату.
«Это Мишель. Он извиняется. Он всё ещё в ателье. Он ждал, когда схлынет трафик». Она уселась в кресло.
Я знал, что рабочее ателье Мишеля Бертье находится в десяти минутах ходьбы от квартиры. Он сам сообщил мне когда-то, что с удовольствием совершает алле-ретур в ателье и обратно пешком. Так что какой трафик, почему нужно брать автомобиль? Чтоб полчаса добираться в нём до квартиры?
Она, очевидно, поняла по моему лицу, что я нуждаюсь в объяснении. К тому же я ждал обыкновенно по-английски точного её мужа уже 25 минут. «С тех пор как Мишеля ограбили, он предпочитает пользоваться автомобилем».
«Ограбили?»
Судя по её глазам, она жалела, что проговорилась. Возможно, он не велел ей никому говорить. «Да. Чёрный парень встретил его у выхода из метро, последовал за ним, вынул нож и потребовал бумажник… Мишель, вы же знаете, он бывший военный, экс-офицер разведки де Голля, и вдруг какой-то сопляк угрожает ему ножом, Мишель рассердился и отказался отдать бумажник… Чёрный ударил его по лицу… Разбил ему очки, нос… при падении Мишель ударился головой и бедром. Потерял сознание…»
«Да,— пробормотал я.— Да…»
«Физический ущерб — меньшее из зол,— сказала она грустно. Он полежал в постели несколько дней и оправился. Морально же он, кажется, до сих пор не отошёл от этого «фэ дивер»4… Вы понимаете… как вам сказать, морально с ним произошла трагедия. То есть собственная беззащитность его потрясла. И для бывшего офицера, прошедшего через войну, это должно быть особенно обидно. Куда обиднее, скажем, чем для профессора литературы… Хотите ещё водки?»
Я взял Шивас-Ригал. Она, может быть не сознавая, что делает, налила себе то же самое. Села. «И ещё, если бы хотя бы он не был чёрным… Вы знаете, Мишель только что вместе с несколькими коллегами выступил в печати против апартеида, они начали компанию, и Мишель как бы душа всей этой компании в прессе. Ясно, что нельзя переносить преступность одного индивидуума на всю расу, но ему было бы легче, если бы грабитель оказался белым…»
«Много было денег в бумажнике?» — спросил я, сознавая, что вопрос глупый. Но иногда следует задать глупый вопрос, дабы избавить умного человека от проблемы. Я захотел дать ей возможность прекратить исповедь.
«Восемьсот франков, кредитные карты… Но денег не жаль, и о краже карт я тотчас заявила, так что грабитель не сумеет ими воспользоваться. Но меня заботит Мишель… вы знаете, в нём как бы что-то сломалось. Он стал очень молчаливым… Иной раз я застаю его сидящим, глядя в одну точку, как бы отключившимся от реальности. Лучше бы это случилось со мной… На меня бы это не произвело такого впечатления. Я пережила бы подобную историю куда легче. Я ведь крепкая женщина севера…» — Она грустно улыбнулась.
Вновь зазвонил телефон, и мадам Бертье, вздохнув, вышла. Прикрыла за собой дверь. Я оглядел гостиную. Жёлтый приятный тёплый свет. Несколько ковров. Вдалеке, в квадрате коридора видна окниженная сплошь стена библиотеки. Уютное гнездо, храм литературы и искусства. Лишь в окна, приглядевшись, можно увидеть тёмный, волнующийся, рычащий, свистящий и завывающий Париж, внешний мир… После войны полковник погрузился на сорок лет в спячку, в тёплый, интеллигентский, сходный с детским сон. Он всерьёз поверил, что мир светел, организован и безопасен… Но пришёл большой чёрный парень со стройными ногами в джинсах, в кожаной куртке с прорванной подкладкой (почему эта деталь пришла мне в голову?), подкараулил пухлого седовласого буржуа, отличную мишень, у метро и ударом в лицо разбудил Мишеля Бертье. Очнувшись на ночной улице, отирая кровь с лица, полковник, слабые ноги подгибались, встал, держась за ствол дерева. И побрёл домой. Старость, конец жизни, унижение быть сбитым с ног, лишённым очков, беспомощным… Я ли это, в своё время посылавший парашютистов в тыл врага, на задания, заведовавший судьбами людей, я ли это бреду, сощурив глаза, с трудом узнавая улицы?..— подумал Мишель Бертье…
Войдя, она развела руками. «Мишель извиняется. Очень и очень просит его извинить, но он вынужден отменить свидание. Трафик так и не схлынул… И я в свою очередь извиняюсь перед вами, но, принимая во внимание его состояние…»
«Я понимаю,— сказал я.— В другой раз». Я оставил книгу, надел бушлат, прошёл мимо белых дверей прихожей в лифт и вышел в Париж. Впустив меня в себя, Париж привычно сомкнулся вокруг. У метро, покосившись на мой, только что остриженный машинкой череп, мама-девушка подтянула маленькую «фиеет» ближе к себе. В вагоне место рядом со мной долго оставалось пустым, несмотря на то, что все другие были заняты. Позже его занял чёрный парень. Судя по реакции публики, у меня пока были проблемы, противоположные проблемам Мишеля Бертье.
Статьи о моей книге он не написал. Однажды вечером я шёл по рю Франсуа Мирон и увидел сгорбленного, беловолосого старика. Держа шляпу в руке, погруженный в свои мысли, старик, выйдя из дверей Пен-клуба, спустился по ступеням, пересёк улицу и, пройдя к комиссариату полиции, стал открывать дверь запаркованного недалеко от полицейских авто и мото автомобиля. Мишель Бертье меня не видел.
1 Polar (франц.) — полицейский фильм.
2 Фабрикуют [Qu'est-ce qu'ils fabriquent ?] (франц.) — замышляют.
3 [Dans la] voiture (франц.) — в автомобиле.
4 Faits divers (франц.) — так называется отдел происшествий во французских газетах.